Во грехах

      — Гнев? — чуть удивленно спросил Зависть, встретив «брата», — Гнев, как ты?       Гнев не ответил. Он хмурился и раздраженно думал, что даже все время молчаливый и прекрасный Уныние, хоть и был трагически от него далек, приходился ему значительно ближе, чем та же Зависть.       Фу! Господи, — Отец, — так бы и вмазал! Но кто тронет дитя твое, хоть оно и такой ублюдок…       — Сойдет, — отчеканил Гнев, принципиально не поворачиваясь спиной к этому существу, — через четыре часа отпустит…       Человеческие тела, — что б их… — мясо, обыкновенное мясо. Как же просто их избавить от души. Как тяжело бывает этого не сделать! Но Грехи — не люди — принципиально бездушные создания.       — Брат! — раздраженно скованно обратился ко Гневу Зависть, пристально глядя куда-то посреди чужого лба своими бледно-серыми глазами с поволокой, но так и не придумал, чтобы мог ему сказать.       Он завидовал силе Гнева, его стихийной властности и мощи. Рельеф атлетичных рук не удавалось скрыть никакой одеждой. Гнев и не пытался. Этого уже хватало, чтобы раз за разом, видя пышущего жаром и злобой Греха, с вечно расширенными зрачками и пугающей прямостью в повадке, забываться в расстроенном безумстве страха и влечения. В этой ужимке был весь он, Зависть.       Гнев хрустнул костяшками пальцев и шеей, резко дернув головой в сторону. Подсознательно рядом с ним ведущим ощущением любого существа становилось чувство настороженности, опасение серьезной древней угрозы. Зависть даже не вздрогнул, он вообще не отличался особой чуткостью, да и за столько тысячелетий уже привык. Зависть прошел мимо, специально зайдя Греху за спину, встал около окна, смотря на сумрачную даль, и с большим удовольствием отметил как резко вдохнул его «брат»