Во грехах

      — Зависть! А, зависть! — задорно проговорила Гордыня, — Я тебя все-таки не понимаю!       По что ты смотришь на других? Разве все ответы не очевидны?       Зависть по привычке вздрогнул и поежился точно от холода.       — У меня нет и трети… — «того, что есть у тебя» не успел договорить Грех.       — Мы равны! — с шутливой надменной уверенностью заявила Гордыня.       Он хотел отрицать, но прекрасно помнил, что это бесполезно. Ох, кто бы его так уважал, как он боится «других».       — Бездушное ты создание! — тяжело вздохнул Зависть и сделал глубокую затяжку ее сигарет.       — Не ври, дорогой! Ты о себе! — смеялась она и черные глаза ее были пугающе серьезны.       На этом моменте он «проснулся». Открыл глаза. Спать они, — то ли дьявольские, то ли божественные творения — самим бы знать, — не могут. Странное воспоминание для глубокой, древней зависти человечества к самому себе. Ну чем же не библейский порок?       Гордыня… она прекрасна. Как самые древние леса, творения, она грациозна как, Зависть представлял себе так, бог. Уверенна ‐ как Он в своем творении.       Господи помилуй! Благо Грех вздохнул это про себя, а то бы, — даже воображаемая, — она бы рассмеялась.       Люблю ее, — подумал Грех, отнюдь не первый раз в жизни. Уверенная, красивая и он, завистливый, гневный (не поминайте имя «брата» всуе), — максимально далеки, но при этом понятны друг другу.       Да, вместе они образуют прекрасный универсум. А пока, говоря прежде друг с другом, они будут так далеки как сладкое от соленого. Ох, Господи, почто мне такое наказание?       Гордыня не была наивной маленькой девочкой. Нет. Кто бы что о ней не говорил, дорогому Греху, она служила Ему, и служила человечеству — всем кому могла. Только как по ней то была служба самой себе. Рассуждай по ней, все было бы службой ей самой. Хоть через все четыре шага.       Впрочем, забудем! — подумал про себя Зависть, — Она слишком хороша…