Your Heart and I Becoming One

      В голове было восхитительно пусто. Она была лёгкой, качалась на непослушной шее как воздушный шарик, без шанса уцепиться за хоть какую-то мысль. Всего пара стаканов самого паршивого виски — и Дазай, до этого никогда не пивший алкоголь, уже полулежал на барной стойке, мутными глазами уставившись неведомо куда. Повезло, что бар был под покровительством Мафии, и поэтому Осаму мог, несмотря на свой возраст, травить себя дешёвым пойлом — конечно, деньги на дорогой виски имелись, но с ним не выходило впасть в спасательное беспамятство. А Дазаю только это и было нужно.       Возвращение в квартиру было сравнимо с Адом не только благодаря интоксикации и желании выблевать органы на коврик в прихожей, но и из-за того, что там никого не было. В баре, на улице, да где угодно — можно было хоть за что-то зацепиться взглядом и постараться не думать об Оде, забивая голову откровенным бредом и чепухой. Дома это было практически невозможно. Каждый раз, моя руки после бара, Дазай тёр кожу до отвратительных лиловых пятен, пытаясь смыть запах крови Одасаку, но тот будто въелся, бил в ноздри, заставляя что-то внутри сжиматься, как от удара. Осаму опирался о стену, зажмурившись, пытаясь отогнать от себя воспоминания о просачивающейся сквозь пальцы чужой крови, хриплом угасающем голосе, чтобы оставить только слова, произнесенные тогда Сакуноске. Но всё равно перед глазами стояли бледные сухие губы на измождённом лице, изогнутые в слабой, горькой улыбке, и тусклые карие глаза, смотревшие мягко — определенно, Дазай не заслужил такого взгляда.       Способный уничтожить десятки врагов, мастер пыток, человек, внушающий ужас не только противникам Портовой Мафии, но и членам самой организации. И как такой может кого-то спасти, если он не смог уберечь одно-единственного человека, которого любил?       Плечи затряслись, и Осаму закусил губу, оперевшись на стену и больно ударившись затылком. Горло словно свело судорогой, отчего дышать стало тяжелее. Губы искривились в улыбке, и, зажмурившись, Дазай загоготал в голос.       Ах, он так часто смеялся в последнее время...       Юноша сполз на пол, даже не пытаясь прекратить хрипящий смех, переходящий в вой. На глазах выступили слёзы, которые он немедленно вытер, рвано дыша и вхлипывая. Дазай зарылся руками в волосы, широко распахнув глаза и криво улыбаясь.       — Одасаку... — собственный голос звучал тошнотворно жалобно, заставляя снова рассмеяться. Вместо смеха из легких вылетел свист, и Осаму с трудом подавил приступ кашля. — Одасаку!..       Дазая пробила дрожь. Он уткнулся носом в колени, дрожа в ознобе.       — Ода... саку... — Осаму всхлипнул, словно испуганный ребенок, судорожно вздыхая. Хотелось смеяться ещё и ещё, раздирая горло кашлем, но всё, на что хватило Дазая — заплакать, срываясь на крик. Странно осознавать, что как бы он не звал Оду, тот не вернется. Единственный способ снова его увидеть — разрыть ещё мягкую чёрную землю, ломая ногти о мелкие камни, и лечь рядом, задыхаясь от засыпавших нос и рот земляных комьев.       Дазай вздрогнул, прерывисто вздохнув и борясь с приступом тошноты. Снова захотелось выпить. Встать сил не было, и он так и лёг на пол, рассматривая пятна света от тусклых уличных фонарей. В такие моменты юношу одолевала зависть — мертвые не страдают от тоски, глуша её дешевым спиртом, пытаясь заставить себя жить.       Дазай прикрыл глаза, тяжело сглотнув.       И как он мог бы спасти того, кого любит, если не может спасти даже самого себя?