Дурная голова

      — Святой отец! Святой отец!       Аббат, хмурясь, вышел на крики взволнованных братьев. Они столпились на крыльце, где на ступеньках кто-то лежал. Стоило Аббату подойти, как монахи расступились.       Шут. Лежал в крови и не двигался.       — Только что пришёл, святой отец, и упал прямо здесь! Вот, повязку наложили какую-никакую, но рана приличная…       — Так чего стоите?! Вносите внутрь! Скорее! — рявкнул Аббат. Монахи подорвались, подхватили бессознательного шута, тряпкой висящего у них на плечах, и поволокли внутрь.       — В лазарет его, — командовал Аббат отрывисто. — А ступени замойте сейчас же. Если кто-то придёт про него спрашивать, зовите меня, а сами молчком.       Братья споро выполняли указания. Очень быстро Шут был помещён на койку в маленьком лазарете, и пока одни монахи суетились над его раной, другие убрали лужу крови с лестницы. И очень вовремя, поскольку стоило им закончить, как у ворот нарисовались всадники.       Аббат, хмурясь, разглядывал их в неровном свете факелов. Герб незнакомый, но по виду как минимум графский, вот оно как. Глупый, глупый бесовский сын! Нарвался на больших людей со своими шуточками!       — А, святой отец, — один из всадников спешился. — Как удачно, что вы не спите.       — А что такое, сын мой? — отозвался Аббат, складывая руки. — Я на пути ко сну, но если тебе срочно нужна исповедь, то прошу.       — В другой раз, святой отец, — всадник ухмыльнулся, оглядывая Аббата с головы до ног, отчего тот лишь сильнее нахмурился. — Мы тут преследуем одного засранца. То есть, прощения прошу, нехорошего человека. Он очень сильно обидел господина моего, к тому же ещё и обокрал. Не видели ли никого?       Аббат покачал головой.       — У нас всё тихо, — сказал он.       Всадник дёрнул бровью.       — Вот как, святой отец? Может, видели всё же, вы, должно быть, его знаете. Шут, волосы светлые, голос противный, лицо молодое.       — Этого человека знаю, ходит на исповедь, но уже давно его не видал. Так что вам ничем не помогу. Спокойной ночи.       Мужик вдруг схватил его за руку, и Аббат мигом руку выдернул с силой. Прищурился.       — Святой отец же не может лгать, верно? Всем известно, что Преподобный Михал — наисвятейший человек в округе, самый правильный и праведный. Стал бы он грешить ложью ради какого-то шута?       Аббат сложил руки на животе, пряча их в рукавах.       — О святости или несвятости моей лишь Господь судить будет, — ответил он суровым голосом. — А вам, молодой человек, советую делать свои дела в иных местах. Дом Божий не место для выяснения отношений. Объясняю понятно?       Всадник хмыкнул, но отступил. Поклонился на прощание, вскочил на лошадь. Аббат проводил взглядом удаляющихся, потом лично запер ворота на засов.       Шёл в лазарет, полный мрачных дум.       — Рану обработали, святой отец, — быстро заговорил старший из монахов, трудившихся в неровном свете свечи над раной Шута. — Но он всё ещё не приходит в себя, бредит.       — Ступайте отдыхать, — распорядился аббат. — Сам с ним побуду.       Когда монахи разошлись, Аббат запер дверь, уселся на стул рядом с койкой и вздохнул.       — Дурак, — пробубнил он себе под нос. — Из-за тебя, бесовского сына, ещё и ложь на душу взял.       Он приоткрыл одеяло. Рана приходилась на бок, у самого бедра, и выглядела здоровенной. Видать, не просто шута в бок проткнули, провернули лезвие-то ещё с намерением убить. Ну хоть не в сердце и не в голову бедовую, уже хорошо.       Аббат снял уже пропитавшиеся насквозь кровью и потом повязки, засучил рукава и принялся готовить лечебный раствор. Братья первую помощь оказали, но никто, кроме него самого, не умел с растворами-то да с травами. А ещё люди говаривали, что у аббата и руки ко всему прочему Господом поцелованы, потому что лечат сами по себе. Аббат же на то говорил, что с руками его — это лишь сноровка и опыт, но воля Божия, несомненно, при любом лечении в целом проявляется, факт.       Он ещё раз осторожно промыл рану шута, шепча молитвы, потом наложил новые повязки, вымачивая их в растворе, завязал поплотнее. Потом влажной тряпочкой омыл лицо и шею Шута, чтобы пот убрать. Перекрестил. Помедлил, потом, наклонился и коснулся губами его лба.       — Выздоравливай скорее, — прошептал он. Шут слабо застонал, Аббат же быстро вскочил и выбежал из лазарета, сутулясь.       

***

             Шут пришёл в себя только через пару дней. Он был ещё слаб, даже его дурное чувство юмора к нему ещё не вернулось, он больше молчал, грустно хмурил брови и сопел от боли. Аббат терпеливо менял повязки, протирал раны настоями, обрабатывал мазями.       — Вот знать будешь, — ворчал он, осторожно растирая пальцами мазь по светлой коже. — Как рот разевать на всяких графьев. Петушился бы поменьше, так в беду бы не попал.       — Вот так вы поддерживаете больного, вашвашество, — грустно охая, отвечал Шут. — Руки целебные, а сердце — как сухарь.       — А ты жалуйся меньше, — Аббат ущипнул его за ухо, и Шут с обидой засопел. — Повезло, что кровью не истёк, пока до нас добрался. Лежи и благодари Господа, что уберёг тебя, душу дурную.       — Ну не Господь же меня лечит, — буркнул Шут. — Зачем его благодарить. Всё вашими руками.       — Побогохульствуй мне тут ещё! — Аббат нажал на кожу чуть сильнее, и Шут пискнул и умолк. Аббат же наложил новую повязку, разгладил её, перекрестил и принялся шептать молитву.       Шут покосился на него. Аббат сидел, закрыв глаза и сложив ладони, тихо бормотал. Его строгое прекрасное лицо было напряжённым, бледным, даже щетина на обычно гладких щеках не была сбрита. Забыл? Почему? Неужто волновался?       Шут невольно засмотрелся.       Прекрасный. И так близко. Руки у него приятные, пахнет хорошо ладаном и лавандой. Взять бы эти пальцы в свои да целовать часами.       Аббат между тем закончил молитву и взял плошку с супом, зачерпнул и ткнул ложкой Шуту в губы.       — Ешь давай, — проворчал он. — Есть тебе надо, сил набираться.       Шут хотел было сказать, что руки-то у него не болят, но Аббат так тяжело и темно смотрел, что он просто втянул суп с хлюпаньем.       Они молчали. Аббат сосредоточенно кормил его, ложечка за ложечкой, а Шут больше пялился, аж глотать забывал. Потом Аббат взял салфетку и принялся вытирать его губы кончиком. Шут не удержался, высунул язык и всё же коснулся его пальцев.       Аббат замер, вздрогнув. Взгляд его стал отчаяннее, он помедлил, но руку не отнял. Шут осторожно взял его ладони в свои, поцеловал одну, прижимаясь к коже губами и носом, потом вторую. Большие, тёплые ладони, и как же приятно они пахнут…       — Вашвашество, — пробормотал он. Аббат зажмурился, пальцы его слегка дрожали. Шут медленно провёл кончиком языка по его ладони, от запястья до подушечки среднего пальца. Потом со вздохом прижался к его руке щекой.       — Ну всё. Хватит твоих шуточек.       Аббат быстро вытянул руки из его захвата и спрятал из в рукавах. Вскочил, опрокидывая пустую миску, быстро поднял её, со стуком брякнул на столик и направился к двери.       — Вашвашество! — окликнул его Шут.       — Ну чего тебе, бесовник?       Шут замялся. Потом неловко взъерошил волосы.       — Ещё придёте кормить? Из ваших рук всё вкуснее.       Аббат засопел и выскочил за дверь.       

***

             Кормить приходил. И перевязывать приходил. Шут сперва еле вставал, но потом понемногу стало легче, в конце концов, на нём всё всегда заживало, как на собаке. Никто из монахов к нему не заходил, только сам Аббат. Но Шут был только за, будто бы ему интересны эти святоши!       Нет, только один из них, только он. Только его горячие пальцы, хриплый голос и строгий взгляд тёмных глаз. Аббат приходил каждый день и сидел подолгу, иногда Шут просыпался от того, что его рану осторожно обрабатывали умелыми руками. И тогда он притворялся спящим ещё на чуть-чуть, чтобы аббата не спугнуть. Чтобы тот посидел рядом подольше.       — Вот дурная голова, — услышал он как-то раз, когда так притворился спящим. Шут было хотел себя рассекретить на этом и ввернуть какую-нибудь колкую шутку, но Аббат продолжил. — Ты ведь так погибнешь, а за что? Дались тебе эти насмешки над графьями и герцогами, жил бы смирно да праведно, не знал бы горя, тогда, быть может, было бы легче…и мне было бы легче.       Шут еле заставлял себя ровно дышать. В голосе Аббата слышалась тоска, а пальцы его уже не мазали мази, а просто гладили его по бедру. Горячо. Ласково. В животе сладко сворачивался ком.       — Если бы ты…не был таким бесовьим сыном, было бы легче, — еле слышно шептал Аббат. — Не тянуло бы так, не желалось бы. Плоть усмирить было бы проще. Но нет же, нет, ты — испытание моё, не иначе.       Терпение шута резиновым не было. Он всё-таки заворочался, и Аббат мгновенно убрал руки.       — Вашвашество, — шепнул Шут, делая вид, что только проснулся. Приоткрыл глаза и не пожалел, что глянул: Аббат был весь красный, он явно не успел сориентироваться и снова стать строгим.       — Какой красивый, — выдал Шут, растягивая губы в улыбке. — Как приятно пахнешь, как же хочется…       Аббат схватил подушку и кинул её Шуту в лицо. И тут же, сгорбившись, вылетел в коридор хлопая дверью.       

***

             К концу недели Аббат приходить перестал. Суп Шуту таскали монахи со скучными лицами, а потом и вовсе принесли его пёструю одежду, выстиранную и заштопанную, и велели идти своей дорогой.       — И слава вашему дорогому Богу! — Шут фыркнул, слез с койки в чëм мать родила прямо перед монахами и принялся влезать в узкие штаны. — Надоело тут валяться!       Он ещё пригладил волосы, долго поправлял шапку, втайне надеясь, что Аббат всё же придёт хотя бы попрощаться. Но потом всё же пришлось выйти из лазарета.       Шут шёл по коридору очень медленно. Потом ещё медленнее по залу церкви. Плелся нога за ногу к воротам.       Шаг. Ещё шаг. Вот если сейчас всё же придёт, загадывал он себе, то у них всё получится, всё сложится, а если не придёт, то, значит, не судьба, стоит бросить это дело. Придёт, не придёт, придёт, не придёт…вот уже и ворота, не придёт…       — Эй, дурная душа!       Шут замер на месте. Сердце заколотилось, а через мгновение со сладким рëвом ухнуло в низ живота.       — Держи, — Аббат остановился, сердито глядя на него, и протянул котомку. — Лекарство. И еды. Иначе не заживёт до конца.       — Волнуетесь обо мне, вашвашество?       — Мечтай! Зря я, что ли, столько дней с тобой, охальником, возился, чтобы ты в дороге помер, — заворчал Аббат.       Шут широко улыбнулся ему. Потом подошёл вплотную, вытащил из кармана мелкую монетку и сказал:       — В Бога вот верите, а в судьбу? Вот сейчас загадаю: если выпадет орёл, то не быть нам с вами вместе никогда. А если решка — то значит, станем с вами парочкой. Аббат насупился.       — А ну пошёл вон с шуточками своими!       Шут, хохотнув, подкинул монетку, та упала в песок, и он бросился за ней. Внимательно осмотрел и хмыкнул.       — Вот как, вот как…       — И что там? — буркнул Аббат.       — Интересно? А вот не скажу, сюрприз будет, вашвашество!       Шут схватил его за руку, с громким звуком чмокнул и под гневное ворчание помчался по дороге прочь, сжимая монетку в ладони.