Пир во время чумы

      Тав думает обо всем и ни о чем одновременно. И как так вышло, что самый влиятельный Избранный оказался настолько слабым? Его мотивы — размыты, он не наделен физической силой или особыми талантами. Горташ был умным, но какой толк от мозгов, когда твои низменные инстинкты берут верх? Он повелся на похоть и желание обладать, и поплатился.       Дроу крутит рукой, продолжая действие заклинания внешней тишины. Чем руководствуются боги, выбирая Избранных? Близких сердцу, если бы оно у таковых было. Кетерик был ослеплен отчаянием, метаясь от одного бога к другому. Нелюдимый, меланхоличный, полный сожалений, по мнению Тав, он едва ли годился на роль Избранного. Горташ был умным и расчетливым, но повелся на туманную возможность особых взаимоотношений. Орин вообще Избранной не являлась и пала от ее же руки.       Девушка наблюдает, как бледный эльф склоняется над трупом эрцгерцога. Вытаскивает кинжал из плеча, поддевает пазы кастета на руке Горташа и вытаскивает Нетерийский камень. Последний на очереди. Когда-то у нее был свой личный, кроваво-красный, под стать статусу и ремеслу. Тав закусывает щеку: а ведь она точно так же в свое время допустила ошибку. Ослепленная гордыней и полная высоких планов, пригрела змею под боком.       Выходит, даже боги ошибаются? — Полагаю, на этом все, — Астарион убирает камень во внутренний карман дублета. — Стой, — Тав встряхивает головой, отгоняя мысли, пока они не завели ее слишком далеко. — Мне нужно узнать от него пару вещей.       Тяжело вздохнув, вампир чертит в воздухе знак и использует заклинание общения с мертвыми. Труп Горташа обволакивает зеленоватое свечение, тело приподнимается над поверхностью пола. Он готов отвечать на вопросы. — Где находится Нетерийский мозг? — Тав переходит сразу к делу. У них не так много времени.       Но, к удивлению дроу, этот труп не спешит с откровениями. — Ищешь Горташа, Баалово отродье? Его душа уже мучается в моих руках. Страшна судьба тех, кто подводит своего Бога. — Как приятно попасть на аудиенцию к самому Бейну, — хмыкает Тав, переглядываясь с Астарионом. — Взаимно, исчадие Бога Убийств, — ей кажется, или Бейн, черт возьми, доволен? — Удивлена моей благосклонности? Ты — клинок, сразивший Избранного Миркула и моего Избранного, Энвера Горташа. Клинок, отринувший Баала. Ты живешь ради власти и подтверждаешь это с каждым убитым врагом. И с каждым трупом ты делаешь меня сильнее. — Тогда скажи мне, где находится Нетерийский мозг, Владыка Тирании, — Тав теряет терпение. — В гроте близ причала у входа в Храм Баала, — Голос Бейна вибрирует, и, в сочетании с открывающимся ртом трупа Горташа, это выглядит до жути неестественно. — Используй нетерийские камни и завладей Мозгом. И, быть может, я дарую тебе титул моего Избранного.       Дроу решает, что хватит с нее божественного. — Почему тебя не волнует смерть Горташа? — Он оказался недостойным. Слабым, идущим на поводу у низменных, недостойных Избранного, желаний, и был за это наказан. Мне нужен более достойный Избранный. Твоя расчетливость и стремление к победе лишь делают тебя на шаг ближе ко мне.       Это уже не смешно. Нужно сворачиваться. — Благодарю за аудиенцию, Бог Тирании, — Тав отворачивается от трупа, заканчивая диалог. Астарион отпускает заклинание разговора с мертвыми, и тело безвольно опускается обратно на пол.       Мысли мешаются в кучу. Черт возьми, мало им было Баала, теперь еще и Бейн? Одобряющий происходящее? И даже не желающий размазать их бравую компанию киселем по полу? Тав критически оглядывает труп Горташа. Дурак тот, кто своевольно шагает вперед к высшему. Ни черта они не любят своих слуг, кто бы что ни говорил.       Нужно избавиться от тела. Все еще держа заклинание тишины, дроу несколько раз использует дезинтеграцию на трупе. Обычно после использования остаются лишь кости, но сейчас ей нужно, чтобы тело исчезло без следа. Трех раз хватает, чтобы Энвер Горташ полностью испарился из этого мира. Подолом платья девушка вытирает несколько капель крови, по-видимому, упавших на пол из раненого плеча эрцгерцога. Благо, платье черное, и видно не будет.       Дроу озирается и прикидывает, что делать дальше. — Твой кубок был изнутри вымазан зельем правды и афродизиаком, — Астарион вертит серебряный бокал в руках. — Вот же ублюдок. — В таком случае, стоит сказать Джахейре спасибо за помощь, — Тав поправляет съехавшую стопку бумаг на письменном столе. Ничто не должно намекать на убийство.       Поставив кубок на место, эльф подходит со спины и обнимает Тав: — Вот и чем ты думала, задавая ему такие вопросы? — Осуждающе вопрошает Астарион. — О том, что подлито в вино и как бы еще растянуть диалог, — вздыхает дроу, гладя вампира по предплечью. — И ни о чем больше. Извини, что заставила волноваться. — Скажи спасибо, что у меня светлые волосы, — фыркает мужчина. — С тобой можно и поседеть, — целует Тав в щеку. — Что дальше, радость моя? — А дальше, — Тав бросает взгляд на дверь. — Я ненадолго накину на тебя смену облика, чтобы выйти из покоев. Проходим через главный вход и уезжаем из замка. Нас должны видеть в толпе и ничего не подозревать. — М-м-м, — задумчиво тянет эльф. — Может, останемся на балу еще немного? — Он наклоняет голову, почти умоляюще смотря на Тав.       Дроу думает, что, в целом, это — неплохая идея. Но Астарион предлагает задержаться не алиби ради. — Я подозреваю, что — а точнее — кого ты намереваешься найти на балу, но хочу, чтобы ты поделился этим сам.       Эльф может только тяжело вздохнуть. Мужчина отпускает дроу и нервно ходит по комнате, заламывая руки. Медлит, но все же говорит: — Там мои родители, Тав. Я их видел, — он пристально прищуривается. — Тогда, после вальса. — Ты хочешь с ними поговорить? — Так она и думала. — Адова сера, понятия не имею! — Эльф взрывается. — Хотя бы посмотреть. Я так много прошу?       Тав подходит к вампиру и, кладя руку ему на плечо, заглядывает в глаза: — Хорошо. Но сначала мы все же покинем место преступления, — и накладывает заклинание смены облика. Эта версия Энвера Горташа ей нравится куда больше.

***

      Они возвращаются на бал как ни в чем не бывало. Просто пара любовников, решивших уединиться в одной из отведенных под плотские утехи комнат. Заклинание смены облика на личину эрцгерцога держалось недолго: хватило буквально выйти из покоев, уведомив стражу, завернуть за угол — и магия развеялась. И, в целом, Тав решает, что они и так достаточно поимели с трупа эрцгерцога. Что ж, без облика Горташа они с Астарионом смотрятся намного лучше.       Тав осматривает зал: атмосфера расслабленности и вальяжности оповещает, что, по-видимому, их отсутствия и правда никто не заметил. Либо же не придал значения. Никому нет дела даже до того, что виновника торжества, Горташа, также нет на месте, но…       Но он же простолюдин. Одетый в золото и шелка, но все еще нижайший по статусу. Все те разы, когда Тав обращала на него внимание на приеме, она видела эрцгерцога либо в одиночестве, либо в окружении редких гостей. Не более, чем пары. Дроу замечала, но не задумывалась, почему.       Он был до глубины души противен знати, и частые реплики Астариона о «безродном чухане» — меньшее, что могла думать про Энвера аристократия. Когда наутро его не найдут у себя в покоях, никто из знати не поднимется на поиски, потому что ему не место среди них. Впрочем, как и самой Тав.       Астарион становится как вкопанный и тянет дроу к себе. Тав выплывает из мыслей. — Они все еще здесь, — его голос непривычно сиплый. — Ты придумал, что скажешь? — Предложу сыграть в карты. Отец любит покер. А там... — он выдыхает. — А там посмотрим.

***

      Карточные игры — не одно лишь везение. Простой «фарт» далеко не всегда определяет победителя, и речь даже не о шулерстве. Простой в своих правилах, покер волнует сердца народа азартом и возможностью тонко манипулировать. Заставлять соперника проколоться и выдать свое положение с потрохами. Покер — это про блеф и искусство лжи.       К счастью, это Астарион умеет, пожалуй, лучше всего. Садясь за игральный стол, эльф ставит цель: сегодня он уйдет с выигрышем и никак иначе.       Правила просты. Чтобы сесть за стол, нужно сделать минимальную ставку. Денежную, разумеется, но за золото сейчас отвечают фишки. В начале каждой партии выбирается раздающий, кто мешает колоду карт и раздает по две штуки каждому игроку. Все игроки обязаны сделать полную ставку, если желают остаться в игре. Если кто-то из участников хочет повысить ставку — остальные тоже обязаны докинуть фишек, чтобы продолжить играть. В начале каждого последующего раунда, тасующий колоду меняется по часовой стрелке. — Четверо играющих, одна партия, — уточняет отец. Боги всемогущие, у него даже голос похож! Адам Анкунин, статный и строгий лунный эльф, в которого внешне пошел сам Астарион, жестким взором голубых глаз окидывает играющих. Бледному эльфу стоит огромных усилий не впиться взглядом в отца. И как тут держать лицо и выиграть? — Минимальная ставка? — Вопрошает Астарион. — Пятьдесят золотых, — вскидывает руку дама справа.       Про максимальную ставку и речи не идет. Это богатеи. Проигрывать неприятно, но отдать целое состояние им не составит труда. Астарион неопределенно ведет бровью под маской: в его положении даже пятьдесят золотых — это слишком много.       Эльф оценивает остальных игроков. Отца он знает: Адам сам учил его играть. Интересно, получится ли обмануть мастера своего дела? Дама справа не вызывает опасений: она слишком пьяна, весела и ощутимо волнуется. Даже без вампирского чутья прочесть ее будет легко. Сидящий слева юнец тоже не выглядит опасным игроком: он слишком азартен, и это выдает его мечущийся горящий взгляд. Но хорош не тот, кто отчаянно желает заработать, а тот, кто хочет продавить.       Юнец, сидящий между Астарионом и Адамом, выбирается раздающим. Парень неловко мешает колоду карт, и вампир отмечает его неопытность. И это просто замечательно. По две карты рубашкой вверх раздаются каждому игроку, и колода откладывается в сторону.       Астарион открывает карты. Дама пик и дама червей. Уже неплохо, у него есть пара карт одного номинала. По соперникам пока что мало что можно сказать. Недолго думая, эльф делает минимальную ставку, вторя остальным игрокам.       После раунда раздачи карт и ставок следует второй раунд. В начале второго раунда следующий раздающий должен выложить три карты из колоды на середину, позволяя игрокам составить комбинации из выложенных в середину карт и уже имеющихся в руке. В последующих раундах будет выкладываться еще по одной карте, а комбинации будут составляться из пяти карт в целом: двух в руке и трех на столе.       Колода передается следующему игроку. Отточенным движением Адам Анкунин тасует карты, и Астарион невольно засматривается. Он умеет не хуже, но следить за мастером своего дела всегда приятно. Перемешав колоду, Адам убирает верхнюю карту — в честной игре, во избежание шулерства, первая карта в начале каждого раунда «сжигается» — и выкладывает три карты в центр стола.       Дама треф, дама бубен, девятка пик.       Был бы Астарион чуть менее опытным — уже бы ликовал и шел ва-банк. В его распоряжении чертово каре из четырех карт одного номинала, и ему даже не нужна пятая для комбинации. Что ж, выходит, четыре дамы — его личный путь к победе? Иронично, что его дама пик стоит прямо сзади Адама, склонив голову набок и внимательно всматривается в происходящее.       Шальная идея приходит в голову. Астарион, уткнувшись взглядом в центр стола, тянется личинкой к разуму Тав: — Радость моя, не подскажешь, что у него в руке? — Ну уж нет, — ему кажется, или она издевается? — Сел за стол — играй по правилам. — Ты чрезвычайно скучна, — на самом деле нет. Ему нравится, когда Тав испытывает его навыки. — Мне просто интересно, чем это закончится, если ты хотя бы попытаешься не жульничать, мой дорогой шулер.       Ключевое слово — «попытаешься», и Тав определенно точно сказала это не просто так. На стороне Астариона вампирское чутье и наблюдательность. Он чувствует, как волнуется парень, сидящий рядом; видит, как мечется взгляд дамы. Астарион практически точно может сказать, на какую карту в руке она смотрит и с какой из разложенных на столе пытается сопоставить. Биение сердца отца он ощущает через раз: Адам сидит слишком далеко, а стук перебивается гулом вокруг. И, тем не менее, все это можно использовать.       Юнец не выдерживает первым: пасует и сдает карты, не дожидаясь своей очереди в ставках. Вскрывает: в руке у того была жалкая пара двоек. И правда, у него не было шансов. Что ж, одним меньше. Адам повышает ставку: закидывает сто фишек. Блефует? Сложно сказать. У него может быть пара девяток или, скажем, намек на стрит — пять карт, идущих номиналом друг за другом. Хотя комбинацию вампира это не перебьет. Астарион уверен, что играть в конце будет исключительно с отцом.       Вампир повышает ставку, выкладывая на стол пять сотен фишками. Следит за игроками. Они принимают ставку, добивая до пятисот с каждой из сторон.       Следующий раунд. Дама справа от Астариона медленно тасует колоду, и вполовину не так умело, как отец. Откладывает верхнюю карту, ставит на стол.       Пятерка треф.       Астарион знает точно, что у нее в руке ничего нет — видит по стиснутым зубам и чувствует по бешено скачущему сердцу. Вампир почти физически чувствует взгляд Адама и отвечает своим. Отец его изучает, всматривается. Узнает? Вряд ли. Его взгляд — ледяной и почти нечитаемый, но интерес плещется на самом дне голубых глаз. Считает за равного соперника? Астарион усмехается кончиком рта, принимая вызов.       Дама пасует, отказываясь принимать участие в дальнейшем разыгрывании. Вскрывает карты: семерка и шестерка. Ожидаемо. Ей бы пить дальше и хихикать с подружками, а не лезть в покер. Вампир выкладывает две сотни фишками. Пусть отец думает, что Астарион его испытывал.       Адам идет на повышение, выкладывая чертову тысячу. Хочется ликовать, что Адам повелся, но… У отца же не может быть стрит флеша? Это слишком большой риск, для которого нужно не просто иметь две карты одной масти в руке — нужно, чтобы на доске их было еще три. Блефует? Определенно. Астарион принимает ставку, стараясь не думать о том, что будет, если он каким-то образом проиграет.       Последний раунд. Колода передается бледному эльфу. Атмосфера азарта бьет по вискам, голова лопается от миллиарда предположений. Астарион выученным движением несколько раз перетасовывает колоду. Взгляд Адама задумчиво скользит к колоде, и вампир проворачивает еще один трюк с перемешиванием. Так, как учил его отец. И ему кажется, или родитель едва ощутимо вздрагивает? — Весьма умелое тасование, — усмехается Адам. — У кого учились, если не секрет? — У лучших, господин, — вампир хищно улыбается. И, смотря в глаза отцу, убирает верхнюю карту и кладет идущую за ней на стол.       Девятка треф.       Отец и сын смотрят друг на друга чертовски долго. Сердце родителя стучит не настолько размеренно, чтобы утверждать, что его комбинация лучше, но и не настолько гулко, чтобы утверждать о выигрыше. «Боги, да какая же у него рука? С чем он вообще сидит?» И тут Адам ставит все. Астарион даже не хочет считать, сколько это денег в пересчете. Что ж, была-не была? Он принимает вызов. — Вскрываемся? — Старший Анкунин склоняет голову. — Пожалуй, — ухмыляется Астарион.       Вампир не верит своим глазам. Он столько играл в карты, но такого в одной партии увидеть не ожидал. В руке у Адама все это время были две девятки. Итого: каре из девяток. Как и каре из дам у самого Астариона. И можно было бы признать ничью... если бы не одно «но». Дамы в руке Астариона по номиналу изначально выше девяток отца.       Проходит какое-то время, прежде чем оба мужчины начинают смеяться. Право дело, два каре в одной игре! Кашлянув в кулак, Адам встает из-за стола и, подойдя к Астариону, протягивает ладонь в рукопожатии: — Признаюсь, сколько играю, но такого я еще не видел. Вы — достойный противник, господин, — в его взгляде нет ни толики сожаления о проигрыше или яда. Старший Анкунин действительно доволен. — И прочитать вас было непросто. — Благодарю, — вампир отвечает на рукопожатие. Ладонь отца теплая и мягкая, в отличии от его холодной и огрубевшей от натягивания стрел, ношения кинжала и штопания одежды. — Воистину, вы были лучшим противником на моей памяти, — эльф улыбается. Так хочется его обнять. Крепко и по-ребячески. Как родного отца. — Дорогой, — Виттория Анкунин, мать Астариона, подбегает к Адаму и, коротко целуя того в щеку, берет под руку. — Я уже распорядилась о пересчете выигрыша. В такой игре и отдать не жалко, — голос матери похож на щебетание. Взгляд медовых глаз солнечной эльфийки скользит по Астариону, и тому страшно хочется увидеть в нем что-то хоть немного похожее на узнавание.       После убийства Касадора к вампиру вновь начали приходить воспоминания прошлого. Обращая существо в отродье, хозяин накладывает забвение на свою новую игрушку: чтобы не стремился обратно под крыло родных и не выдал вампирского хозяина с потрохами. Астарион не помнил практически ни черта, кроме последних минут жизни и общих мутных картин деяний. Да, работал в магистратуре. Да, был аристократом. Но дальше что?       Сейчас заклинание забвения развеивается, и воспоминания возвращаются. Им нужен импульс. Событие, прочитанная в книге строчка, увиденное здание или лицо — что угодно. Память возвращается легко и нежно, аккуратно восстанавливая пробелы в прошлом, и Астарион помнит практически все. Кроме своего лица, которое, увы, увидеть не может. И никакая иллюзия от Тав или портрет руки мастера ему не поможет. Потому что нужно увидеть самостоятельно. Но родители… Их он помнит.       Они всегда любили друг друга. Чистой непорочной любовью, сочетая несочетаемое. Лунный эльф и солнечная эльфийка, строгий и выдержанный Адам и веселая, но слегка ехидная Виттория. Они отдали сыну самое лучшее, наградив ребенка внешностью отца и глазами с характером матери. И Астариону болезненно приятно видеть, что родители до сих пор вместе, даже спустя две сотни лет после его смерти. Постаревшие, но все такие же родные. Сколько они уже любят друг друга? Три сотни лет? Четыре? Он и не помнит.       Эльф ищет взглядом Тав: она тактично стоит в стороне, не мешая их разговору. Астарион может только надеяться, что его союз с дроу будет не менее крепким и долгим. Ведь они так похожи характерами на его родителей, верно? Нужно только ничего не испортить. — Знаете, господин, ваша манера игры и тасования карт напомнила мне моего сына, — голос Адама вырывает вампира из мыслей. Спина покрывается мурашками. — Молодой эльф, выбывший ранее? — Нужно держать лицо и изображать дурака, задавая вопрос, на который он и так знает ответ. — Извольте, — фыркает родитель. — И в подметки не годится. Сын был редкостным шулером, — отец поднимает взгляд к потолку. — И умел выигрывать даже с самым неудачным раскладом. — «Умел»? — Астарион не знает, зачем пытается вывести родителей на откровение. Ему хочется услышать о себе побольше? — Солнечный лучик ушел из жизни два века назад, — Виттория кладет голову Адаму на плечо, и отец обнимает мать в жесте поддержки. — Мы так и не смогли найти убийцу, — она отводит взгляд. — Прошу прощения. Мне не стоило вспоминать. Просто… Это все еще больно.       Мама просто не понимает, как мерзко Астариону сейчас. Его разрывает на части от желания броситься на шею, сорвать маску и заорать: «Мам, пап, я тут, я жив!», но какой в этом смысл? Он чертов призрак этого мира, и нет ему места в их жизни. — Соболезную вашей утрате, — неловко начинает бледный эльф. — Говорят, мертвые следят за своими родными. Быть может, ваш сын оценил бы эту партию, — а ведь он действительно оценил. — Не забывайте о своих родных, и… — Он запинается. — Приходите на могилу сына почаще. Даже если это больно. — Вы говорите как тот, кто знает боль утраты не меньше, — Адам гладит мать по спине. — Но что это мы о грустном: ваш выигрыш уже на столе, — он кивает в сторону игрального стола. — С удовольствием приму вас в моем игральном клубе, — отец выуживает из дублета визитку, подписанную его рукой. — Маскарад маскарадом, но хорошая игра мне слаще, чем остаться инкогнито. — Благодарю, — кивает вампир, принимая карточку. — Прошу простить: моя спутница ожидает продолжения вечера.       Астарион резко разворачивается на каблуках и, подцепив увесистый мешочек золота, широким шагом направляется к Тав. Ему нужно, чтобы она что-то начала говорить. Хвалить, ругать, подкалывать, шутить, — что угодно, лишь бы он перестал думать и ощущать привкус горечи на языке. Не стоило, определенно не нужно было с ними разговаривать. Мешок золота в руке ощущается слишком тяжелым, и, пожалуй, Астарион выкинул бы его в окно, если бы это облегчило тяжесть на сердце. — Мы… — Он прикрывает глаза, собираясь с мыслями. — Мы можем уйти?       Проблема в том, что Тав понимает, что ей не нужно ничего говорить. Слова тут не помогут. Эльф собственноручно вскрыл один из шрамов, болящих, пожалуй, слишком долго, и ему нужно только время. А пока она может просто его обнять, оповещая: «Я рядом». И она обнимает вампира. И плевать ей на гостей вокруг и их чертово внимание. — Конечно.

***

      Они едут в карете в полной тишине. Голова Астариона покоится у дроу на плече, а девушка аккуратно гладит рукой его кудри. Ладонь эльфа лежит на колене Тав, невесомо поглаживая. Им определенно есть о чем подумать.       Астарион ненавидит этот прием. Такой роскошный, устроенный по последней моде, организованный лучшими. Напыщенный, пропитанный похотью и ложью. Идеально подходящий ему самому, но… Но проблема в том, что он чертовски устал от лжи.       Встреча с родителями, по иронии судьбы, была самым честным событием за весь прием. Астариону страшно хотелось сбросить все маски и окунуться в это ощущение на подольше, но хорошему свойственно заканчиваться. Ведь он умер и воскрес, и не быть ему частью этой семьи. Фамилия Анкунин останется с ним разве что в памяти, но не в жизни. Он — призрак, не способный вновь вылиться в свет, снять с себя маску, строить свою жизнь как прежде. Да и надо ли? Внутренний аристократ бьется в истерике и рвется пополам на «до» и «после». Да, план на вечер выполнен. Цели достигнуты, веселье получено, конкурент на сердце его женщины устранен, но что дальше? Ему осточертело вертеться и обманывать.       Он знает все об аристократии. Умеет лгать, совращать, распускать сплетни, убивать, блефовать, и сейчас от этого становится мерзко. Достоинства превращаются в недостатки, и эльф едва ли может осознать почему.       Особенно приятное движении ладони Тав на его голове подводит к осознанию: ему хочется чего-то настоящего. Честного. Правдивого. И аристократия — не то, что может ему дать желаемое. Аристократическое общество и показные балы слишком сильно напоминают своей показушностью Касадора. А вот мир вокруг — он честный. Жестокий и беспощадный, красочный и разнообразный. Астариону хочется увидеть мир во всей своей правдивости, и с теми, кто к нему честен. Приподнимая голову выше, вампир целует дроу в шею. Улыбается от того, как она дергается от неожиданности.       Его настоящее и правдивое сейчас гладит вампира по голове, и терять это Астарион не намерен.       Тав нечего ему сказать. Она прекрасно помнит, как эльф успокаивал ее в моменты накатывающих истерик. Ее приемные родители были ее первой жертвой. Первое помутнение рассудка, вспышка ярости — и самого дорого в ее жизни когда-то не стало. Зато пришел Соблазн и служение Баалу. Тав не помнит, что произошло в тот день, но сомнений в ее поступке не возникает. И, пусть она отказалась от пути служения Богу Убийств, крови на ее руках столько, что едва ли она способна когда-либо отмыться.       Дроу крутит в руках фиолетовый Нетерийский камень. Очередное напоминание о том, кто на самом деле устроил весь этот цирк с личинками, лживым культом Абсолют и троицей Избранных. Убив Горташа, она подписала себе приговор: скоро все закончится тем или иным способом. И права на ошибку у нее нет, ведь на кону слишком многое. Она обязана все исправить.       Внезапный поцелуй в шею вырывает дроу из мыслей. Она поворачивает голову и встречается с Астарионом взглядом. В его глазах читается так много невысказанного, но такого понятного и родного, что Тав может только улыбнуться и ответить эльфу поцелуем в лоб.       Она чертовски любит этот мир. Любит его неоднозначность, повороты судьбы, любит их шумную компанию и Астариона. Любит жизнь. И пока ей есть что любить и терять, она будет бороться.       И знает точно, что никогда не останется одна.