Кленовые листья

До боли знакомые черты лица выглядят именно так, как и должны. Какими он их помнит. Сердце разрывает от всепоглощающей ностальгии, взгляд прикован к любимому лицу, но в глубине единственного уцелевшего глаза плещется такая беспросветная меланхолия, которая доступна только душе, существующей в этом мире чрезмерно долго. Слишком долго для того, кто когда-то являлся обычным человеком. Жалким, ничтожным человеком. Хуа Чэн любуется им. Глядит на Его Высочество, будто видит впервые, и всё в нём цветёт и сгорает от любви. От пылающей преданности, готовой поставить на колени все три мира. Так горели храмы ничтожных божков, недостойных ходить по одной земле с ним. Так сгорят любые другие, стоит им хоть на мгновение дать ему повод. Повинуясь эмоциям, Хуа Чэн делает шаг вперёд, кольцо рук обхватывает стройную талию с нежностью бабочки, вспорхнувшей с цветка. Губы касаются губ его божества, и на мгновение, на один лишь короткий миг, весь его мир взрывается красками, любовь его становится необъятной, и всё существование кажется не бессмысленным, когда он способен на такое, когда может вот так коснуться того, кто казался когда-то недосягаемым. Камень в его руках так же холоден, как и это вылепленное из духовной энергии тело. Губы Его Высочества холодны. Этот холод пробирает до дрожи, прокрадывается в самую душу через рот, и вот взгляд Хуа Чэна тухнет так же быстро, как загорелся. До боли знакомые черты лица выглядят именно так, как и должны. Какими он их помнит. Мастерство доведено до совершенства десятилетия, столетия назад. Но статуя так и останется статуей, сколько бы он ни желал обратного. Хуа Чэн опускает голову. Лицо, сокрытое за каскадом волос, мрачнеет. Жалкий, наивный глупец, сошедший с ума. Он совсем не изменился. В момент ноги перестают держать его, и Хуа Чэн мешком опускается на колени, спиной жмётся к подолу церемониальных одеяний, но вместо шелков и тепла чужого тела продолжает чувствовать только камень-камень-камень. Пальцы впиваются в волосы, тянут до боли, тянут, пока та не переполняет всё его естество, но становится непонятно, боль это физическая или моральная. Он ненавидит это чувство, но это и хорошо. Ненависть знакома ему куда лучше, к ней он привык, её готов встречать с распростёртыми объятиями, и Хуа Чэн позволяет себе ненавидеть. Ненавидеть настолько сильно, что, попадись ему сейчас под руку кто-то из небожителей, от него не осталось бы и живого места. Ему хочется отыскать запрятанное до долгожданной встречи кольцо и сжимать его до тех пор, пока паутина трещин не раскрошит его в пыль. Пока не прекратит эти жалкие страдания, но у Хуа Чэна ещё есть цель в этом мире, ему нельзя уходить, он не заслужил равнодушия пустоты, умиротворения не-существования, а потому взгляд поднимается к такому спокойному лицу его божества, и облегчение накрывает его с той же силой, с которой в кости въедается многовековое отчаяние. В тишину мастерской Хуа Чэн выдыхает едва слышное: — Ваше Высочество, где вы? Статуя остаётся безжалостно безмолвной.