rassemblons-nous

Конец ноября 23. Чуя сидит в довольно просторной зале, освещенной золотыми лучами отражений от зеркал, барельефов и скульптур. Их дом всегда славился своим обилием отблесков от шпаг и золота, парчи и бархата, флиса и жемчуга. Но Дазая привлекали не запах натертого для бала пота, свечей и цветов, а рыжий статный житель этого дома. Дазай растекался вниз опаленным воском, когда лицизрел, как Накахара командует полком или раздаёт приказания адъюдантам. Хотелось самому получить приказание, упасть в ноги и молить о чем нибудь — ему безразлично содержание этих просьб. Потому, будучи представленным, его глаза в первую очередь цепляются за искринку рыжих волос, убранных в хвост, сморщенный нос с переливающейся аристократичной кожей и бархатные руки. Они были слегка в царапинах и шероховатостях от постоянных ударов шпагой, однако это только добавляло шарм в мыслях Дазая. Осаму подошёл сзади к командующему и положил свои руки на его ладони. -Что вы рисуете, mon cher? — Дазай насильно сжимает его руки, чтобы карандаш с резной подставкой выпал из его пальцев и ударился о его колени. Поэт гладит подушечки пальцев Накахары, ещё раз проводит по ладоням и прислоняет два пальца к бархату губ. -Что вы себе позволяете?—Чуя хочет встать, но Дазай толкает его за плечи обратно и начинает их легонько разминать. -А что вы, Чуя, хотели, чтобы я сделал? Я вижу в вашей работе весьма незначительные неточности, давайте помогу вам их исправить,— в ответ он получает колкий взгляд. -Ты пришёл в мой дом, чтобы критиковать мои работы и указывать мне? — Чуя снова порывается встать, чуть ли не сбивая Дазая, однако тот обхватывает его за локти и упирается в спину. -Ну же,mon amour, ne résiste pas, rassemblons-nous. (не противтесь, давайте займёмся рисованием) Чуя садится обратно за мольберт, чувствуя опаляющий шепот у своего уха, почти касающийся губами Дазай рассказывает нюансы, держа своей рукой руку Чуи и водя по бумаге. -Вот так, Накахара, быстро схватываешь..,— Осаму сглатывает, прерывая свою речь, от чего кожу Чуи покрывают мурашки, норовясь выдать его сполна. -Чуя, что же вы так реагировали, верно, понравились мои советы, а вы предельно упирались ещё, – Осаму надавливает на чужую руку сильнее, а по залу слышны только стук о паркет упавшего в позолоченном обрамлении карандаша и тяжёлое дыхание Чуи. На его щеках появилась зимняя заря — яснозамечаемый румянец. Дазай начинает массировать плечи, пока копна рыжих сплетенных волос прижалась к его животу. Чуя старается не выдавать своего удовольствия хотя бы характерными звуками, потому иногда прикусывает губу, противясь сильным рукам. Как будто прочитав его мысли, Осаму спускается ниже, оглаживая бёдра. Не обделенное мышцами тело командующего его вело до дикости, потому Дазай сразу поднимается выше, до уже вымирающей материи. -Накахара, вы мне позволите? Ваше тело прекрасное, я молю вас о снисхождении, дайте мне ублажить вас, – в полубреду от ощутимого жара Чуи он говорил в разрез своим действиям, взяв в руку член и начав двигаться. Зала наполнилась мокрыми постыдными звуками, но это не причина для того, чтобы прервать Дазая. Разгоряченность и причитания Чуи тоже. Умело ублажаемый Дазаем Накахара совсем потерял контроль над своим телом, стоны, издаваемые им на шлепки от чужих рук, были отделены от его разума. Ему не нравится этот чертов елистратишка, этот гражданский защитник и поэт, но его тело реагировало на это по другому, заставляя своего хозяина прикусывать губу. Звуки размазанного семени по стволу вернули Чую в реальность, отстраняясь от живота Дазая и его руки на щеке. -Князь, я жду вас, merci, – Он провел лишь на последок по скуле и закрыл дверь, оставив Чую одного в светлой комнате, который видел лишь уходящую фигуру дазая и кровь на своих пальцах от прокушенной губы.