Луна
5 января 2024 г., 00:11
той твари капитаны Хуа и Хэ удвоили вахты. Теперь в кубрике редко когда можно было увидеть кого-то спящего; все так или иначе горбатились за работой, а если и отдыхали — искали себе ещё больше занятий, ведь только так можно было справиться с непрошенными мыслями.
Однако со временем симптомы ухудшались. Лекарства, прописанные Се Лянем, не помогали. Чуть позже к ним добавились и другие, но им он не находил объяснения ни в своих записях, ни в академических атласах, которые прихватил с собой из лавки. Это было что-то иное, что-то не принадлежащее этому миру.
Се Лянь тяжело уронил голову на стол. У него не было ответов, нужных капитану и команде. У него не было ничего, кроме бесконечного чувства беспомощности и холода.
— Доктор Се? — робкий чужой стук заставил его вздрогнуть и тут же подняться, приосаниться и невпопад пригладить растрепавшиеся волосы. — Простите, что помешал отдыху…
— Что вы, господин Инь Юй, — слегка рассеянно ответил Се Лянь и, проморгав усталость, элегантным жестом пригласил его на кровать, куда обычно отправлял пациентов перед осмотром. — Вас что-то беспокоит?
— Нет-нет, — покачал головой Инь Юй. Он действительно шагнул за порог, но, замешкавшись, на том и остановился. — Я должен передать, что капитан Хуа приказывает Вам прийти в его кабинет.
— О… — едва ли Се Лянь удивился. — Да, конечно. Прямо сейчас?
— Если Вам надо закончить какие-то дела, то не спешите.
— Всё в порядке, только оденусь…
Инь Юй сдержанно кивнул и выпрямился, перестав робеть. Он бесконечно сильно уважал доктора и старался во всём ему соответствовать, но чаще всего Се Лянь испытывал от этого лёгкую усталость. Быть доктором на военном корабле — значит быть вечной белой вороной. Пока муштра въедалась в кости экипажа и оледенелые ружья звенели на их плечах, Се Лянь прятался в своём тёплом лазарете, читал книги и пил чай. Если повезёт — найдёт какого-нибудь без дела слоняющегося офицера и пригласит на беседу. Бедолага будет неловко жаться на стуле и бояться каждого слова. Отчасти потому, что никому не хотелось обидеть улыбчивого и нежного доктора. Отчасти потому, что за его спиной то и дело мелькала тень их капитана, злобно мерцающая единственным звёздным глазом и скалящаяся, как северный волк.
К тому времени, как Се Лянь туго застегнул пышные рукавицы, голос Инь Юя вновь раздался за его плечом.
— Капитан Хуа просил прихватить Ваш дневник, — чуть неуверенно сказал он, вызвав у Се Ляня озадаченный взгляд. — У Вас же сохранились записи о народе Уюн?
— О… Да, конечно. К моему большому несчастью, я почти не упражнялся в фонетике, так что…
— Всё в порядке, — тут же забормотал Инь Юй, словно испугавшись, что его слова прозвучали как-то предосудительно. — Капитан Хуа просто хотел обсудить с Вами рабочие дела, в числе которых вопрос о господине Безмолвном.
Рука Се Ляня, собирающая в обложку рассеянные листы, вдруг вздрогнула и задела пузырёк из мутного тёмно-зелёного стекла, едва не разбив его.
— Он уже давно не появлялся, — Се Лянь перевёл осторожный взгляд на взволнованного Инь Юя.
— Капитана Хуа как раз это и беспокоит. Пойдёмте, пойдёмте, не стоит заставлять его ждать.
Се Лянь сдержанно кивнул, однако тут же, стоило ему шагнуть в сторону Инь Юя, над ними, приглушённый толстыми слоями деревянной палубы, раздался странный грохот.
Грохот, отчего-то слишком сильно похожий на выстрел.
Не помня себя от тревоги, взлохмаченный Се Лянь, не думая ни секунды, ринулся вслед за Инь Юем. Шум собственной крови в ушах топил в себе пьяный крик матросов, распустившихся после двойной порции рома, злобный лай Эмина, отчаянно надрывающего глотку, и лишь где-то вдали, за трескучей, лопающейся под давлением льда корабельной обшивкой он услышал приглушённый щелчок взведённого ружья.
На верхней палубе, занесённой снегом и блестящей от подвешенных керосинок наледью, толпились взбудораженные матросы. Перекрикивая друг друга, злобно улюлюкая и предвещая расправу, они, подобно стае диких волков, окружили одинокое гордое существо с подбитыми коленями. Из-за несоразмерно большого капюшона из тюленьего меха, падающего на молчаливое бескровное лицо, трудно было сказать, что именно оно отражало, однако именно это подстрекало пьяных матросов всё сильнее. Никто и не обратил внимание на щуплую фигуру врача, выскочившего под навес из парусины в простом, наспех запахнутом плаще, а потому Се Лянь, весь взвинченный, словно натянутая струна, был вынужден беспомощно расталкивать припорошённых метелью людей и изо всех сил пробираться к молчаливой фигуре в тюленьей шубе.
Словно проклятье, Безмолвный всегда появлялся среди их кораблей аккурат перед той тварью. Заклинал ли он его, приманивал или же наоборот, предупреждал глупых людей о надвигающейся гибели, — разницы не было; он всегда, словно призрак, предвещал собою ужас, который таит в себе беспощадный север. Его тюленья шуба, лоснящаяся в свете звёзд, уже давно отпечаталась на дне зрачков Се Ляня. Он бегло осмотрел гостя: крови не видно, спина пряма, словно струна, но стоит Безмолвному лишь на мгновение дрогнуть, показать страх — волчьи пасти его растерзают. Возможно, даже прежде, чем Се Лянь, застрявший между этих больших, закутанных в шубы и шинели тел, сможет сказать хоть слово.
Однако спустя пару мгновений его слух разорвал очередной выстрел в небо — вспышка осветила чёрный небосклон, подобно солнцу, а затем сотрясла воздух громогласным и разъярённым голосом:
— НА КОЛЕНИ!
Строгий взгляд появившегося вмиг выбил спесь из бунтарей, даже тех, кто с ружьями сторожил Безмолвного. Не прошло и мгновения, как по палубе застучали острые колени, обёрнутые в несколько пар штанов, а закутанные головы в пушистых шапках сразу же почтительно склонились. Среди них, дрожащих от тревоги, лишь одна фигура осталась на ногах — тень, облачённая в чёрную шубу с кровавым подбоем, напоминающую вздыбленный звериный мех. От пистолета в его руке, вскинутой и словно бросающей вызов небу, текла тонкая струйка дыма, но перезаряжать его никто не собирался. Лишь тогда, едва не споткнувшись о чье-то чужое тело, запыхавшийся Се Лянь, отдав нужные почести, вскочил с колен и бросился к Безмолвному. Он знал, что эта маленькая наглость ему позволена, и, пожалуй, впервые не побрезговал этим воспользоваться.
— Вы в порядке? — взволнованно спросил он, осторожно придерживая мужчину под локоть и помогая подняться. — Как ваши ноги? Вы не ранены?
Зимний холод насквозь пронзал всё его тело тысячей иголок. Впиваясь в чужой рукав, Се Лянь и сам не понимал, чувствует ли он свою собственную душу.
В ответ на него молчаливо смотрели раскосые задумчивые глаза, блестящие в свете фонарей странным лиловым оттенком.
— Вы что себе позволяете? — рычал тем временем Хуа Чэн, расхаживая перед склонившимися матросами. — Если вы забыли о том, что служите офицерами, и захотели поиграть в бешеных псов, то не забывайте, что бешеных псов отстреливают! И я лично всажу пулю в голову любому, кто ещё раз решит устроить бунт. Все уяснили?!
— Так точно, капитан!
— Инь Юй, — не сбавляя с себя спеси, Хуа Чэн холодно обернулся и отдал приказ: — Выясни, кто начал беспорядки, и всыпь ему или им пятнадцать плетей. Если кто-то начнёт возникать — тридцать.
— Так точно, — с готовностью кивнул офицер. — Как… — тут он словно боязливо взглянул на Се Ляня, осматривающего господина Безмолвного. — …прикажете поступить с…?
— Предложил бы выбросить за борт, но не хочу смотреть на красное пятно под окнами, — мрачно отозвался Хуа Чэн. — Накорми его, а потом приведи в мой кабинет.
— Так точно.
Всего на мгновение, но сиреневые, усеянные звёздным светом глаза вдруг отвлеклись от Се Ляня и как будто в любопытной насмешке окинули этого странного, хорошо одетого человека, что мнил себя покорителем и привел в эти мертвые земли свои бездушные корабли. Впрочем, так родители смотрят на неразумное дитя, и совсем скоро он вновь отвернулся к доктору.
Се Лянь же покрывался мурашками от этого взгляда. Он работал врачом и прекрасно понимал безликой твари, что бродит меж снегов. Той, что пришла за Безмолвным.
На мгновение распахнув дрожащие бледные губы и тут же их закрыв, Се Лянь в немой просьбе обратился к мрачному и задумчивому Хуа Чэну, что оценивающе рассматривал невозмутимого Безмолвного и сам, вероятно, уже обо всем догадался. Сдержанно взглянув на Се Ляня, он кивнул, разрешая ему, окоченевшему от холода, взять этого человека с собой и спуститься в капитанские каюты.
Однако стоило Се Ляню лишь на мгновение обернуться к собирающейся тьме спиной, и весь экипаж, столпившийся на верхней палубе, вдруг замер от ужаса, когда смог расслышать сквозь шелестящую метель лёгкий перезвон колокольчиков.
Се Лянь почувствовал, что его собственный позвоночник словно выдрали из спины.
Офицерам запрещалось носить на себе какие-либо украшения, и даже те, кто не разгибая спины работал в паровых котельных и на кухне, должны были получить разрешение на ношение колец или цепочек. По началу, ещё зелёные и неопытные, матросы обижались на задиристого капитана, чьи приказы граничили с самодурством, но чуть позже, когда корабль наконец пересёк полярную черту, они поняли, что, возможно, это самодурство спасло им жизнь и как минимум пару конечностей.
Любой металл в этих землях намертво примерзал ко всему, чему только можно. Содранная кожа, лоскутом тянущаяся с окоченевшего пальца за кольцом, отрезанные мочки ушей с вмерзшими в плоть серёжками, оторванные куски мяса и волос на лице, когда не очень умный дозорный решил прикоснуться бровью к монокуляру, — все это с первых же дней научило матросов тому, что место металлам есть лишь во внутренних палубах.
Но вот они, перепуганные, с отхлынувшей кровью от лица жались друг к другу и в отчаянии смотрели на застывшего капитана, когда за пределами их спасительного корабля, там, где метели заносят собой останки погибшего зимнего солнца, словно играя с ними, раздавался тихий мелодичный звон. Звон, который не мог принадлежать ни одному живому существу в этих мёртвых землях.
Едва расслышав его, Се Лянь тут же почувствовал лёгкую, но до того болезненную судорогу в своей ноге, — даже под всеми мазями и бинтами она словно гнила, напоминая о последней встрече с безликой тварью — и глаза его остекленели, отражая во тьме поблекшие огни керосиновых ламп.
Не было ничего страшнее этого звона.
— Спрячьте господина Безмолвного в каютах, — строго приказал Хуа Чэн, перезаряжая пистолет. — Инь Юй, быстро иди и найди Му Цина, прикажи ему открыть и следить за оружейной.
— Н-Но как же, капитан… — робко возразил Инь Юй.
— Тоже плетей захотел? — злобно рыкнул Хуа Чэн, и стушевавшийся офицер тут же в смирении склонил голову. — Это приказ! Где лейтенант Фэн Синь?
Из онемевшей от ужаса толпы бойко шагнул грозный и явно раздражённый мужчина, изредка бросавший обеспокоенный взгляд на оледеневшего Се Ляня.
— Я здесь, капитан, — исправно прогудел он, тут же нахватавшись снега из подступающей метели.
— Сопроводи Безмолвного и доктора Се в безопасное место, — на этих словах, в последний раз окинув палубу мрачным взглядом, он вдруг вскинул руку, словно готовый в любой момент прицелиться и выстрелить. — Если тварь нападёт по пути, то хоть зубами перегрызи ей глотку, но подопечных своих защити.
— Слушаюсь, — с готовностью, хоть и с явным неудовольствием кивнул Фэн Синь и тут же обернулся к Се Ляню, чтобы забрать его с собой, однако рука его, обёрнутая во множество слоёв тёплых рукавиц, так и повисла в воздухе, не коснувшись даже фонарного света.
Лишь только равнодушный Безмолвный, сверкая своими сиреневыми глазами из-под капюшона, рассматривал что-то в стороне, словно находя это гораздо более интересным, нежели перепуганных матросов. Тут же, повинуясь своей военной выправке, Фэн Синь проследил за его взглядом и ужаснулся: на насквозь промёрзших, покрытых ледяных коркой вантах, поддерживающих оставшиеся мачты, замерзал Се Лянь, обдуваемый северными ветрами. Тёмные волосы истрепались из-под толстой шапки, снег слепил его бледное лицо, а руки, удерживающие его от падения, бесконечно дрожали от холода и напряжения.
Вытянувшись, словно струна, Се Лянь, чьи лёгкие уже выжигал этот мороз, жадно всматривался во тьму за бортом. Во все стороны от вдавленного в лёд корабля раскинулась молчаливая белая пустыня, бугрящаяся от ледников и снежных борозд, и всюду, до куда только доставал глаз, темнел этот безжизненный, пустой снег, заметаемый метелью. Солнце не всходило уже несколько месяцев, а потому небеса и земля давно смешались друг с другом, деля эту мёртвую белизну. Ветер скрыл за собой борозды с потухшими углями, колебал тот редкий свет, виднеющийся из-под заледенелой парусины, и во всём этом полотне, едва сумев открыть глаза, Се Лянь видел Его.
Такое же белое, словно потерявшее свои очертания, это существо стояло под одним из наросших ледников, и фигура его, лишь слегка колыхаясь от этой дьявольской метели, отчётливее проступала на фоне длинных чёрных волос и зелёного льда. И пока Се Лянь трясся, закутанный в рукавицы, шапки и шубы, это существо, лишь издали напоминающее человека, облачилось лишь в подобие белых одежд — у них не было швов, они только очерчивали фигуру, словно сам снег стал его одеянием. Ладонью, спрятанной за подобием длинного белого рукава, человек сжимал длинный серебряный посох, на верхней части которого как раз и звенели, подгоняемые ветром, страшные колокольчики, возвещающие о его прибытии.
Се Лянь вглядывался, и глаза его, казалось, уже выжигали болезненные слёзы, когда Безликий вдруг покачнулся и крепче ухватился за свой странный посох.
Вмиг звон превратился.
И лишь тогда, словно приветствуя молодого врача, Безликий вытянул другую руку и махнул ему своим бесформенным рукавом.
А затем метель поглотила собою всё и замела собою его странную тень.
Се Лянь коротко вскрикнул, когда чужие крепкие руки, хватая поперёк талии, вдруг скинули его с вантов и толкнули в сторону люков. Свистящий ветер вмиг разбил фонари в руках офицеров, и всю палубу, обнажившуюся из-за задранного парусного навеса, тут же замело бураном. Се Лянь не видел, куда и кто его тащит — колючий снег забивался ему в глаза, вынуждая жмуриться и вытирать лицо оледеневшими рукавицами. Воздуха не хватало, морозный, он пробирал его тело насквозь, вынуждая дрожать и из последних сил цепляться за человека перед ним.
— Я отведу вас в каюту! — прокричал вдруг Фэн Синь, пытаясь перебороть своим голосом метель. — Смотрите под ноги! Мы спускаемся!
Едва раскрывая глаза, Се Лянь кивнул и даже попытался высмотреть в палубе раскрытый люк.
Однако тут же перед ними, оборвав собою навес из парусины, с грохотом упало что-то большое и тяжёлое, тут же захлопнув собою дверь в нижние палубы.
И сразу же всё закончилось.
Вмиг ледяная метель, уже изранившая их красные щёки своими порывами, расступилась вокруг них, подобно отхлынувшим волнам. Всё замерло в ледяной пустыне. Даже свет от равнодушных звёзд, рассыпавшись по воздуху серебряной пудрой, застыл вокруг покосившегося корабля. Воцарилась тишина. Даже корабельная обшивка, всё больше и больше надрываясь под натиском ледников, на какое-то время утихла, подавив в своей механической утробе предсмертный крик. Улёгся снег на обнажившейся палубе, перестали рвано качаться ванты.
Первым очнулся Фэн Синь, отшатнувшийся и грязно выругавшийся от омерзения.
Под их с Се Лянем ногами, с изуродованными, изломанными конечностями, лежал чей-то труп, закрывая собою проход вниз. Полностью замёрзший, скрюченный, он смотрел на Фэн Синя и Се Ляня страшным кровавым месивом, в которое ныне превратилось его лицо. В замёрзшей, раздавленной кровавой массе поблёскивал не то лёд, не то обломки раздробленного черепа.
Замерший в ужасе Се Лянь слышал, как кого-то из матросов — очевидно, самых юных — рвало за столпившимися спинами. Он бы и сам, возможно, рухнул беспомощно на колени, если бы его тело не превратилось в статую всего лишь от одной мысли, из-за которой его всего сжало изнутри.
Кто-то обязательно должен был сегодня умереть.
И хорошо, что это оказался не он, не Хуа Чэн и не кто-то из тех, кого он за годы плавания узнал получше.
От этих противных мыслей его рот наполнился горечью, и Се Лянь, прижав к голове руку, чуть пошатнулся, не в силах этого выносить.
Словно сквозь мутную пелену он слышал какие-то приказы Хуа Чэна, но уже не разбирал их. Кружилась голова.
Се Лянь так и не нашёл в себе сил посмотреть за борт, но знал — тварь наигралась и потешила себя, а потому, оставляя кровавый след, исчезла в мерцающих льдах, унося с собою дьявольский серебряный звон. Беспорядочные мысли забились в его голове, словно взбешённые птицы о прутья клетки. За последние три года случилось многое, слишком многое, чтобы оставаться в трезвом рассудке.
Эта тварь — Се Лянь не знал, зверь она или человек — редко показывала своё лицо и ещё реже нападала так открыто. Она рычала в их лица зловонным дыханием, забавлялась, подкидывая им распотрошённых товарищей, и гасила жаровни, которыми они пытались растопить лёд. Что ещё ей нужно? Террор и Эребус намертво вмёрзли во льды. С каждым месяцем их людей становилось всё меньше и меньше. У них заканчивалась еда, силы и надежда — так что ещё, чёрт возьми, этой твари надо?!
— Доктор Се… — до его плеча мягко дотронулись, но даже это движение вспыхнуло в Се Ляне вспышкой ярости и страха.
— Что такое?! — он резко обернулся, едва удержавшись от желания ударить незнакомую руку, но вдруг обомлел, увидев перед собой взволнованное лицо капитана. Он замер, но дрожь по-прежнему била его тело. — Ах… капитан Хуа, простите…
В единственном глазу капитана отчётливо прослеживалось беспокойство. Се Лянь знал это, хотя едва ли заслуживал это знание. За три года во льдах, полных холода, отчаяния и одиночества, он продолжал держаться от капитана на уважительном расстоянии, боясь разрушить хрупкую гармонию, возникшую между ними. Сейчас, окружённые стылым страхом, они смотрели друг на друга сквозь омытый звёздным светом воздух, прозрачный и холодный, и словно бы уже знали, что у другого в голове.
— …Всё в порядке, — выдержав паузу, степенно ответил Хуа Чэн. — Вы, должно быть, сильно испугались. Простите, что позволил вам это видеть.
— Нет, я сам виноват, — рассеянно покачал головой Се Лянь. — Простите, ночь выдалась… тяжёлая…
— Боюсь вас расстраивать, но… Сейчас примерно девять вечера.
Се Лянь ошарашенно замер. Конечно, в условиях вечной полярной зимы день и ночь поменялись местами: солнца они не видели месяцами. Ничего удивительного в том, что биоритмы сбились, однако…
Се Лянь был твёрдо уверен, что безошибочно следил за режимом дня. В конце концов, он — врач, он понимает, насколько важно соблюдать режим. Он ответственно заводит будильник, в смутные моменты сверяется с показаниями… Как же он проглядел?..
Когда Хуа Чэн назначил вахтенных на сегодняшнюю ночь, отбирая из менее трясущихся, он наконец отпустил команду и разрешил им войти через другой проход. Обезображенное тело перенесли в лазарет, где Се Лянь, так и не отдохнув, приступил к очередной работе. Он неплохо знал весь экипаж, и именно поэтому, слегка рассеянно разрезая одежду на убитом, сразу же осмотрел его на наличие украшений, татуировок, шрамов. В помощь себе он взял Му Цина, начальника по хозяйственной работе. Хоть Се Лянь и по-доброму относился к команде, он был для них чужаком — слишком интеллигентный, слишком спокойный и в некоторой степени наивный, однако Му Цин, пусть и с идеально выпрямленной спиной и невыносимо горделивым лицом, знал об этом корабле всё: кто недоволен, кто рад, кого ждёт невеста на суше, кто бежал в эту экспедицию от плохой жизни или ответственности, словом, знал всё то, что нужно знать тихому и внимательному хозяйственнику, который в случае чего владел ключами от оружейной и прекрасно понимал, кому держать оружие стоит, а кому — нет.
Пока Се Лянь, прикрыв размозжённую голову мертвеца куском холщевины, изучал тело на столе, Му Цин внимательно осматривал одежду покойника и искал какие-нибудь зацепки. Хуа Чэн, мрачный, как ночное безлунное небо, стоял со скрещенными руками рядом и молчал, ожидая результатов.
— Капитан Хуа, — устало позвал Се Лянь. — Мне проводить вскрытие? Я, конечно, не вправе решать, но умер бедняга от травм.
Хуа Чэн внимательно посмотрел в бледное лицо врача и какое-то время молчал.
— Как вы считаете, оно того стоит? — тут он, бросив неоднозначный взгляд на Му Цина, словно размышляя, заслуживает ли он слышать тайную информацию, чуть прикусил обветренную губу, но всё же продолжил: — Те симптомы, на которые жалуются матросы, можно выявить по вскрытию?
— Я в этом не уверен, — покачал головой Се Лянь, вытирая руки платком, а затем указал на свой рот. — У всех недомогающих был странный оттенок дёсен. У самых корней зубов словно втёрли пепел. Однако тут… — он бросил красноречивый взгляд на кровавую кашу, прикрытую тканью, и Хуа Чэн не стал заставлять его продолжать.
Вспыхнувшее молчание могло показаться неловким, но не для них.
— Нашёл, — вдруг вклинился в их беседу Му Цин с таким невинным видом, словно совершенно оглох на пару минут до этого. — Во внутреннем кармане его нижней куртки. Вот, смотрите.
Поднявшись на ноги, он подошёл к столу и протянул на обеих ладонях, ближе к свету, маленькую фигурку из пожелтевшей кости. С подпалинами и неаккуратными сколами, она явно изображала какого-то человека. Лицо очерчивали несколько тёмных засечек, вырисовывающие глаза, нос, губы, подобие волос и, что странно, какие-то причудливые витиеватые узоры.
Се Лянь нахмурился. Он уже видел этот узор.
— Это… господин Безмолвный?
— Эта фигурка была у Лан Ина, — вдруг бойко начал Му Цин и тут же поправился: — У старшего, разумеется. Помните тот день, когда Лан Ин подстрелил уюнца?
Се Лянь почувствовал, как тяжелеет его голова.
Разумеется, он помнил.
Это случилось с год назад, когда солнце ещё выходило из-за неровного белого горизонта. Тогда словно все несчастья набросились на их корабль: уже стало ясно, что паковые льды вскоре начнут их затирать; пробитые борозды с подвесными чашами раз за разом замерзали из-за того, что угли тушились, люди, уходящие на разведку, терялись в белых пустынях, а корабельный пёс Эмин без остановки лаял целыми сутками, раздражая всю команду. Впрочем, всех, кроме Се Ляня, понимающего, что собака надрывается из-за кого-то, прячущегося в снегах. Примерно тогда же лейтенант Лан Ин, взяв под командование небольшой санный отряд, отправился на юг, чтобы оставить на островах послание и припасы. Однако они вернулись, так и не достигнув своей цели: следом за ними, связанный по рукам, шёл господин Безмолвный, а на санях, хрипя от боли, истекал кровью подстреленный эскимос.
Второй капитан Хэ, осмотрев их, обреченно вздохнул и сказал, что эти люди из племени Уюн. Северяне, поклоняющиеся древним богам и ведущие жизнь отшельников. Хэ Сюань совсем немного знал их язык, а потому, выслушав тихий шёпот Безмолвного, покачал головой и попросил Се Ляня не трогать раненного эскимоса. Он уже не жилец, но умирать должен на льду — таков обычай.
Однако Се Лянь его не послушал. Исполняя свой врачебный долг, он почти сутки боролся за жизнь этого слабого худого старика, увешанного ожерельем из костяных фигурок. На исходе того дня оказалось, что злосчастная пуля слишком сильно давила на лёгкое, и стоило ему, обагрив руки по локоть в кровь, победно вытащить её — и несчастный уюнец почти сразу же скончался.
Тогда Се Лянь почти месяц не мог прийти в себя, хоть Хуа Чэн и утешал его, шептал, что это всё не более, чем простая подлянка судьбы.
Они отпустили Безмолвного вместе с телом его соплеменника, заставив Лан Ина сопроводить их с корабля и помочь похоронить тело в качестве наказания, однако даже не догадывались о том, что моряк забрал себе эскимосские украшения. Видимо, посчитал, что они ему на суше будут нужнее.
— Му Цин, ты хочешь сказать… — ошарашенно пробормотал Се Лянь, осторожно посмотрев на труп Лан Ина.
— Возможно, тот колдун как-то его проклял, — спокойно ответил Му Цин.
— Не неси чушь, — тут же осадил его Хуа Чэн, страшно не любящий на своём корабле эти дурацкие байки. — Приведи Безмолвного в мой кабинет, он сейчас должен ужинать где-то на кухне.
Чуть не закатив глаза от недовольства, Му Цин получил приказ и удалился, оставив Се Ляню странную фигурку. Какое-то время он всё ещё её рассматривал, но затем взволнованно обратился к Хуа Чэну:
— Капитан Хуа, возможно, нам следует позвать капитана Хэ? — предложил Се Лянь. — Он хорошо говорит на местном наречии.
— Не стоит, — с усмешкой возразил Хуа Чэн, и улыбка его бликами тёплых свечей рассеялась по затхлому лазарету. — Думаю, я вполне сносно выучил уюнский по вашим с Хэ Сюанем записям.
— Всего за год? — изумился он.
— Ничего сложного. У языка народа Уюн крайне трудная фонетика, но, надеюсь, мой слух меня не подведёт. Отдохните немного, а затем приходите ко мне, ладно?
Се Лянь рассеянно кивнул и проводил Хуа Чэна, пообещав не задерживаться.
Очередная бессонная ночь растворилась в маленьком ржавом зеркальце и стекла с измождённого лица Се Ляня прохладной водой. Иногда, вопреки пока ещё крепкому здоровью, тело его то мёрзло, то горело: ему было жарко при минус сорока и холодно около горячих труб, которыми пока ещё обогревали жилые палубы. Се Лянь не знал, насколько ещё им хватит угля, а потому, вытирая руки полотенцем, уже потихоньку стал приучать себя к умыванию холодной водой.
Даже если они каким-то чудом спасутся, возможно, он никогда больше не сможет согреться по-настоящему.
Приведя себя в порядок и с тоской взглянув на изуродованное тело Лан Ина, Се Лянь натянул на свои заострившиеся плечи серую куртку, поглубже засунул руки в варежки и, взяв со стола едва живущую керосиновую лампу и собственный дневник, отправился в капитанские комнаты. Чуть позже следует найти матросов покрепче и попросить их отнести тело в трюмы.
Сейчас, когда небо и земля смешались между собой, а солнце навсегда исчезло за вечным горизонтом, на корабле царило мрачное траурное молчание. Пробираясь по узким, накренившимся из-за покосившегося борта, коридорам, Се Лянь невольно прислушивался. Он старался уловить хоть какой-то звук, будь то шуршанье крыс, мяуканье корабельного кота, тлеющие угли пьяных разговоров или хотя бы грохот со стороны кухни — в конце концов, весь этот ужас случился под вечер, так что наверняка должен был остаться кто-то, кто доедал бы свой остывший суп или пытался разгрызть засохшую лепёшку. Правда ведь?..
Но Се Лянь ничего не слышал.
За исключением жуткого, пронзающего уши скрипа железной обшивки и изнывающих деревянных балок, ни единый звук не касался его тонкого слуха. У него всё ещё оставалась потрескивающая лампа в руке, выхватывающая своим светом половицы на несколько шагов, но даже она, задыхаясь, уже угасала.
Се Лянь зашагал чуть быстрее.
До капитанских кают было не так далеко, но нужно было пройти вдоль самого борта, где температура, даже несмотря на отопление, опускалась ещё ниже. Террор уже с полгода сильно накренился на бок, и тот борт, около которого шёл Се Лянь, уже глубоко погрузился в снег, что и объясняло холодный воздух. Казалось, с этой стороны можно было запросто прыгать с борта: всё равно сразу же угодишь в сугроб.
Лампа в последний раз плюнула огонёк света, а затем захлебнулась в холоде и тьме. Се Лянь удручённо вздохнул — всё в его руках бесконечно ломалось. Но, к своему большому удивлению, когда лампа наконец-то погасла, Се Лянь вдруг обнаружил, что он всё ещё находится в лужице света, только не оранжевого, а голубовато-белого. Вскинув голову, он вдруг почувствовал, как в зрачки его упал лунный свет. Маленький мутный иллюминатор, в котором едва ли можно было хоть что-то разглядеть, казалось, хотел прослужить своим хозяевам ещё немного, а потому рассеивал своим толстым стеклом бледные лучи обнажившихся звёзд и луны.
Всего на мгновение Се Лянь пустил в свое сердце радость — кажется, путеводная звезда не оставит их даже в самую тёмную ночь.
Но постепенно его улыбка исчезла. Янтарь в его глазах застыл. Чем дольше Се Лянь вглядывался в это прекрасное звёздное небо, тем сильнее отступала жизнь от его бледного лица.
Корабль уже давно накренился на бок и укрылся снегом. Его иллюминатор должен глубоко зарыться в снег.
А значит, звёзды освещали путь Се Ляня не просто так.
Кто-то прокопал к этому окну путь сквозь ледник.
Кто-то наблюдал за ними.
Се Лянь упрямым шагом направился дальше, и ему казалось, будто изуродованная луна смеётся над ним.
Когда он тихонько проскользнул в каюты Хуа Чэна, хронометр на его столе показывал три часа утра. Сам капитан, фривольно раскинувшись в кресле, лениво игрался маленьким игральным кубиком, перекидывая его с костяшки на костяшку. Свет в кабинете горел неярко, но освещал собою всё, что требовалось: и самого капитана, и его рабочий стол, и его кушетку для отдыха, и его книжные шкафы из красного дерева. Казалось, обладатель этих роскошных покоев откровенно скучал, но ему понадобилось всего одного взгляда, чтобы его тоска вмиг рассеялась. Увидев вошедшего, Хуа Чэн вежливо улыбнулся и, тут же поднявшись, проводил Се Ляня к кушетке. Прикосновения его, казалось, топили в себе Се Ляня, такие мягкие и нежные, словно он был для него фарфоровой куколкой. Сейчас, когда в кабинете находились лишь они одни, капитан дал волю чувствам:
— Гэгэ… как ты?
Шутливое прозвище отзывалось в груди лёгкой тянущей болью — словно на оледенелое сердце вдруг вылили кипяток. Се Лянь, облизнув губы, уже хотел ему ответить, но в дверь постучали. Се Лянь отшатнулся, опустив смущённый взгляд, а Инь Юй тем временем впустил в кабинет Безмолвного. Минута в минуту.
С тех самых пор, как тварь начала за ними свою охоту, Безмолвный всегда следовал за ней неуловимой тенью. Он скитался вокруг кораблей, подтаскивал убитых к их товарищам и изредка появлялся рядом с офицерами во время их разведывательных походов. Но так как ни своими движениями, ни словами он ничего о себе не говорил, ни эребусцы, ни террорцы не знали, как к нему относиться. Мнения колебались, подобно мерцанию северного сияния на извечно чёрном небе. Матросы благоговели перед ним и опасались, считая его кем-то вроде заклинателя или шамана. Их пугал наряд Безмолвного, его странный фиолетовый взгляд и эти жуткие, неизвестно чем нарисованные узоры на лбу и висках, припорошённых сединой. И хотя Безмолвный был ещё молодым человеком, волосы его имели странный сероватый оттенок и выдавали в нём что-то потустороннее.
Се Лянь, в чьём личном дневнике хранились все его слова в виде аккуратных строчек, ещё долго думал над своим отношением к Безмолвному. С одной стороны, с его появлением на корабли пришла смерть, с другой же — этот человек оказывал Се Ляню какое-то особенное внимание, но никто не понимал, почему именно. В конечном итоге, Се Лянь решил погасить в душе это странное смятение и сошёлся на том, что как исследователь он хочет больше знать о Безмолвном, а как врач он желает помочь ему по мере сил… И хоть как-то загладить вину за того уюнца, умершего на его операционном столе.
Потому, едва заслышав скрип, с которым Безмолвный вошёл в его комнату, Се Лянь тяжело, до последнего сражаясь с собственным сном, поднялся и покачал головой, пытаясь взбодриться.
— Итак, — Хуа Чэн, ничуть не стесняясь, вальяжно прошёл к своему столу и опёрся на него бёдрами, всем своим видом высказывая нахальство. — Ты сыт и цел благодаря моим людям. Если ты порядочный человек, то должен отплатить.
Увидев, что Се Лянь окончательно включился в их беседу, Хуа Чэн коротко кивнул ему и вновь обратился к Безмолвному на другом, приятном и несколько неловком языке, похожем на шелест перекатывающихся по промёрзшей земле камней.
— [Я дал тебе еду и крышу. Теперь я хочу что-то узнать], — медленно, смакуя каждое слово, проговорил он.
Безмолвный, казалось, тоже был весьма озадачен. Он улавливал смысл слов Хуа Чэна, но никак не мог понять, откуда вдруг этот зарвавшийся юнец знал его язык.
Свет колебался на его толстой тюленьей шубе, придавая ей рыжий оттенок. В дорогом и роскошном кабинете он выглядел несколько неправильно, но, если задуматься, неправильными были как раз они, пришедшие на таинственный север на своих военных кораблях.
Немного подумав над словами Хуа Чэна, Безмолвный наконец-то стянул с себя свой глубокий капюшон и сверкнул недовольными глазами. Он чуть облизнул свои красивые губы, прежде чем тихо ответить:
— [Что ты хочешь знать, дурное дитя]? — голос его бархатным спокойствием окутывал кабинет, но в раздражённых глазах явно отблёскивало недовольство, свойственное ворчливым старикам.
Хуа Чэн изогнул бровь.
— Ребёнком меня назвал, — он недобро улыбнулся. — [Ты есть не очень старше меня. Почему ты так говоришь]?
Безмолвный фыркнул, как полярная лисица.
— [Для всех нас богами уготованы судьбы, вышитые на небосклоне. Твоя звезда — молода, горяча и опасна для всех. Ты — вестник смерти, который играется с судьбой, как неразумное дитя, поэтому я тебя так назвал].
Хуа Чэн нахмурился и, словно прислушиваясь, чуть повернул голову. Увидев его растерянность, Се Лянь попробовал повторить.
— [Вестник смерти, который играется с судьбой], — осторожно, пробуя новые звуки, повторил Се Лянь, опустив взгляд. — Что он имеет в виду?
Безмолвный закатил глаза и по очереди ткнул в них тонким пальцем.
— [Ты, в красном, несёшь смерть], — он брезгливо посмотрел на алые ленты, которыми был украшен капитанский китель Хуа Чэна, а затем перевёл взгляд на Се Ляня, уже скинувшего верхнюю одежду, в простой белой рубахе и тёплом вязаном свитере. — [Ты, в белом, умрёшь].
Лицо Хуа Чэна вмиг изменилось. Недоумевающий Се Лянь почувствовал себя несколько неловко, не до конца понимая, что мужчина сейчас сказал, но в слабой попытке утешить переглянулся с капитаном.
— [Что это значит]? — прошипел Хуа Чэн. — [От чего он умрёт]?
Безмолвный прикрыл серебристые ресницы.
— [Безликий Бай выбрал его], — спокойно, почти скучающе ответил он. — [Если он отдастся северу, то будет жить вечной жизнью среди звёзд и небесных сияний, но для вас он умрёт].
— [Без лица]? — зацепившись за это слово, вдруг неуверенно спросил Се Лянь. Он всей своей кожей чувствовал бешенство Хуа Чэна, а потому попытался вклиниться в разговор так, чтобы гнев капитана не сжёг их вместе с эскимосом. — [Кто есть это?]
— [Безликий — хозяин звёзд и снегов. Он повелевает морем и ветром. Иногда он человек, и шаг его возвещает смерть. Иногда он зверь, и четыре когтистые лапы его разрывают луну, а клыки пожирают её плоть], — степенно ответил Безмолвный.
— [Хорошо], — кивнул Хуа Чэн, и единственный глаз его вдруг полыхнул злобой. — [Как он умрёт? Что его убьёт?]
От такого Се Лянь оторопел. Красивое лицо Безмолвного вдруг исказилось от крайней степени отвращения. Даже глаза его потемнели, выдавая не то страх, не то злость.
— [Ты не сможешь убить его, глупое дитя].
— Ой ли? [Или я убить тебя]?
Вдруг Безмолвный рассердился и топнул ногой в меховом сапоге, пылая гневом и вынуждая Се Ляня инстинктивно вздрогнуть.
— [Наглый мальчишка! Ты использовал лес и железо, чтобы сделать эти корабли и приплыть сюда! Ты пожираешь всё, что предлагает тебе природа, но в тебе нет ни капли уважения и почтения! Как смеешь ты, разрушая эти льды и вторгаясь в чужие земли, угрожать мне]?! — голос его сочился яростью, словно ядом, который, стекая с оскалившихся клыков, вот-вот прожжёт дыру в половицах.
Тут же белый всполох взвился между ним и Хуа Чэном. С мягкостью, что цвела нежными лепестками, но с непоколебимостью сияющего меча, способного сокрушать целые империи, Се Лянь, примирительно вскинув руки, улыбнулся:
— Прошу, давайте сохранять спокойствие.
От волнения он перешёл на общий язык. Его белый силуэт на мгновение спрятал за собой странные зрачки Безмолвного, и вскоре тому не оставалось ничего, кроме как раздражённо прикрыть глаза. Он глубоко вздохнул, и мех на его шубе заблестел под тусклыми бликами свечей.
— [Вам не победить], — наконец, после долгого молчания прошептал Безмолвный. — [Отдайте мальчика в белом Безликому Баю и оберните петлю вокруг своей шеи. Покиньте этот мир без боли, не навлекайте на себя беду].
— Значит, без боли… — задумчиво протянул Хуа Чэн. — Заманчиво. Что ж, доктор Се, вы свидетель тому, что я пытался по-хорошему, — голос его вдруг заискрился льдом и холодной злобой. — Отныне господину Безмолвному отказано в защите на Терроре и Эребусе. Он получит здесь убежище только в том случае, если будет умолять меня.
Сердце Се Ляня пропустило удар.
— Но… Но как же!..
— Моё решение окончательно, — с нажимом закончил Хуа Чэн. — Раз господин Безмолвный совершенно не хочет идти мне навстречу, то и я не желаю быть благодетелем.
Ноги перестали держать Се Ляня. Пошатнувшись, он вдруг схватился за тяжёлый рабочий стол и зажмурился — головная боль взорвалась в его голове подобно оглушающему пушечному залпу, вдруг раздавившему его кости.
— Гэгэ? — шёпот Хуа Чэна вдруг напитался волнением: вмиг от него отхлынула злоба и непокорность. — Что с тобой?
— [Мальчик болен?] — вклинился Безмолвный, но, увидев ослепляющую ярость в окинувшем его взгляде Хуа Чэна, замолк и шагнул назад.
Всё это было неправильно. Всё было не так! Они ведь встретились, чтобы помочь Безмолвному укрыться от той кровожадной твари, что охотилась на них в ночи, так почему же теперь они его выгоняют? Он дал им советы, он пошёл им навстречу — почему его прогоняют?!
Пол и потолок в глазах Се Ляня опрокинулись. Он даже не понимал, что происходит: вместо тяжёлого удара он почувствовал чужие руки, подхватившие его и тут же уложившие на мягкую, но такую чудовищно холодную кушетку — холод её прожигал бархат и одежды Се Ляня, разъедал плоть, словно кислота, и от того, теряясь в мыслях, он вертелся на ней, пытаясь хоть как-то спрятаться от боли.
— [Что происходит]?! — рыкнул Хуа Чэн, придерживая дрожащего Се Ляня и схлестнув свой взгляд с растерянным взглядом Безмолвного.
— [Безликий Бай…] — сглотнув, человек в шубе поджал губы, словно пытаясь на что-то решиться. — [Он… он выбрал мальчика…]
— Да мне плевать! — прогремел Хуа Чэн. — Помогай, если можешь, а иначе я тебя на куски порублю и затолкаю в обожаемую тобой безликую пасть!
Он вновь обратился к Се Ляню, выжигаемому странным приступом. Тот дрожал, словно в ознобе, но его взмокший лоб горел, а глаза под закрытыми веками бешено двигались, словно он отчаянно пытался что-то разглядеть во тьме. Едва ли он чувствовал, как капитан Хуа обнимает его и утешает, но сразу же, вскрикнув, дёрнулся, когда его виска коснулись незнакомые, расписанные белым узором, тонкие пальцы.
— [Не понимаю…] — пробормотал Безмолвный. — [Ещё ведь не время…]
— Не время для чего? — тут же перебил его Хуа Чэн. — Что с ним?!
Но Безмолвный молчал, ошарашенно глядя в исказившееся от боли лицо Се Ляня, а терпением Хуа Чэн никогда не отличался. Не прошло и мгновения, как Безмолвный почувствовал на своей шее что-то холодное и острое — капитан, продолжая одной рукой придерживать Се Ляня, молниеносным движением выхватил свой нож и пригрозил им.
— [Или ты сейчас же всё объясняешь], — с нажимом начал он, демонстративно надавливая на нож. — [Или больше не живёшь].
Безмолвный напрягся. Хоть он и связан с Безликим, но, в отличие от него, был простым человеком, и смерть грозила ему точно так же, как птице или рыбе. Встрепенувшись, он аккуратно, не опуская головы, принялся шарить по распалённому телу Се Ляня, обыскивая его карманы.
— [У него есть что-то от Безликого Бая]? — спросил вдруг он, мельком взглянув на Хуа Чэна. — [Рана? Или, может, клочок его одежды? Ну хоть что-то]?
Призадумавшись, Хуа Чэн нахмурился, но спустя мгновение тут же вскинул руку и притянул к себе пышную куртку, аккуратно сложенную на краю кушетки. В ней Се Лянь пришёл к нему и в ней же был, когда случилось происшествие на палубе. Руки Хуа Чэна подрагивали — один лишь болезненный стон Се Ляня лишал их сил и уверенности, а потому, сохраняя остатки разума, он тут же отшатнулся и стал резко вытряхивать её. По полу забарабанили всяческие мелочи: складной ножик, сточенный карандаш, зеркальце, несколько флакончиков со странными порошками, чётки с красной кисточкой… И, наконец, странная фигурка в виде человека.
— Вот это!
Безмолвный тут же бесцеремонно забрал фигурку и схватил лежащий на кушетке нож. Не прошло и секунды, как эскимос, бросив её на пол, со всей силы ударил в пожелтевшую кость остриём. Вместе с трещиной, перерезавшей тонкую фигурку человека, из-под рук Безмолвного вспыхнул белоснежный свет, вмиг заставивший их всех зажмуриться. В нём вмиг растаяла лихорадка Се Ляня, все их чувства и страхи. Ослепительный и пронзительный, на мгновение он вытеснил из этой комнаты всё, кроме бесконечной белизны.
Когда же свет померк, первым очнулся Се Лянь. Он закашлялся, чтоб прочистить горло, и сразу же почувствовал на затылке прохладную ладонь Хуа Чэна, которой тот его придерживал. Голова по-прежнему раскалывалась, грозясь с каждой секундой взорваться.
— Как ты себя чувствуешь? — взволнованно спросил капитан.
— Бывало и лучше… — криво усмехнувшись, ответил Се Лянь и сел, поддерживаемый капитаном. — Но что произошло?
— Тебе внезапно стало плохо, — серьёзно начал Хуа Чэн, продолжая сидеть перед кушеткой на коленях. Вид его несколько смутил Се Ляня, но он не знал, как бы повежливее попросить капитана подняться — самого его ноги точно не удержали бы. — И тогда господин Безмолвный попросил что-то, что связывает тебя с той тварью.
— Сколько времени прошло? — спросил вдруг Се Лянь, обведя комнату растерянным взглядом.
— Минут пять?
— Но тогда… — Се Лянь притих, почувствовав сквозящий по нему холод. — Где господин Безмолвный?
Хуа Чэн резко обернулся, но в комнате они остались одни. Дверь по-прежнему закрыта, Инь Юй и Му Цин сторожили её с другой стороны. Окна не разбиты, и в них, словно в насмешку, лился серебристый свет луны. Кроме небольшого погрома у кушетки, не было никакого намёка на то, что здесь случилось что-то странное и необъяснимое. Однако, сфокусировав зрение, Се Лянь вдруг вздрогнул — на месте, где ранее стоял Безмолвный, лежала глубоко треснувшая фигурка с его собственным лицом, а вокруг, въедаясь в половицы, теплела небольшая лужица свежей крови.
Кровь и кость — единственное, что от него осталось.
Се Лянь хотел бы переглянуться с Хуа Чэном, узнать, что тот думает, но ему не было в этом нужды — он уже всё знал. За те три года, проведённых рядом, они уже выучили друг друга наизусть, хоть и делали вид, что связывают их лишь рабочие отношения. Се Лянь не мог сказать точно, в какой момент их беседы стали длиннее, прозвища — ласковее, и когда именно их объятия стали такими, как сейчас — крепкими, отчаянными, с одним лишь проблеском надежды, что неизбежно тонул в шерсти тяжёлой шубы. Никто из них не был уверен, не сходят ли они с ума, касаясь друг друга. Быть может, это просто тоска по нормальным людям, оставленным там, на суше? Это вполне… естественное желание организма. И, возможно, Се Лянь хотел бы в это верить, чтобы очистить совесть, вот только каяться ему было не в чем.
Что он, что капитан Хуа — оба смущались, не решаясь шагнуть дальше. Да, они касались друг друга, но то было касанием мизинцев. Они обнимались, но так они пытались сохранить крупицы тепла, вытравленные из их корабля. И беспокоился капитан Хуа, но это беспокойство совсем не походило на какое-то неподобающее. Всякий раз, как Се Лянь чересчур уставал или волновался, он мягко поддерживал его, заботился о нём. Они вместе читали книги, составляли списки, ужинали и играли в кости — то немногое развлечение, возможное на корабле. Или, например, как сейчас — Хуа Чэн осторожно помог Се Ляню лечь и укрыл его своей шубой, извинившись, что одеяло слишком далеко.
Через пару десятков минут припадок окончательно прошёл, но последствия до сих пор отдавали во всё тело: у Се Ляня болела голова, руки едва его слушались, а речь заплеталась. Он не находил в себе сил даже подвинуться, чтобы Хуа Чэн тоже лёг рядом, но тот, кажется, не жаловался. Он тихонько сидел на полу, опираясь на кушетку спиной, лениво перебирал на костяшках игральные кубики и то и дело погружался в размышления то об одном, то о другом. Се Лянь не видел его лица, но видел его напряжённые прямые плечи, украшенные серебристой вышивкой, видел его волосы, растрепавшиеся после вечернего происшествия. В какой-то момент ему нестерпимо захотелось протянуть руку и погладить их, но, к его счастью, руки лежали плетьми на мягкой обивке. Они не могли коснуться его.
А Се Лянь не мог об этом просить.
Говоря по правде, он вообще не знал, что ему позволено. Они прожили на этом корабле три долгих, холодных года, два из которых провели среди затёрших их льдов. Скудное питание, тьма и скука были не так страшны, когда к ним привыкаешь, а уж в этом Се Лянь преуспел. Его не тревожило урезание рациона на втором году, тоска его скрашивалась книгами, работой и обществом Хуа Чэна, да и бесконечная темнота по-прежнему казалась ему прекрасной: она пугала, но завораживала своими одинокими звёздами, блестящими, словно рассыпанные драгоценности. Се Лянь неприхотлив и скромен. Ему не страшны суровые условия полярной зимовки. Он к этому готовился.
Гораздо хуже оказалось то, что нужно было каждый день искать новую причину жить.
В первый год и он, и Хуа Чэн с этим отлично справлялись. Они привыкали к новой команде, друг к другу, находили счастье в официальных ужинах с капитаном Хэ и его подручными. Се Лянь всё ещё сохранял свой оптимизм и счастливыми глазами выглядывал очертания чёрных китов среди плавающих льдин. А когда находил — радостно улыбался, и улыбка его сверкала в глазу Хуа Чэна так, как не сверкала звезда. И ветер трепал их волосы из-под шапки, кусая за нос и голые щёки, и вечная зима кутала их в свои объятия.
Сейчас, вспоминая это на границе сна и реальности, Се Лянь хотел усмехнуться — тогда всё казалось таким чистым и ясным.
Их первые проблемы начались с мальчика, который внезапно за обедом начал захлёбываться густой кровью. Совсем ещё молодой, а от того и пугливый, он, как оказалось, не предупредил никого о своей чахотке и надеялся её скрывать до конца плавания. Он надеялся, а Се Лянь знал — до утра мальчик не доживёт. В преддверии смерти он застонал, вжимаясь в подушки, и в слезах цеплялся за озадаченного Се Ляня, молился ему, как своему богу, о том, чтобы он избавил его от этой жуткой маски, что улыбается ему там, в углу. Он брыкался, пытался убежать и рыдал о том, что он не хочет с ним уходить.
Но в углу был лишь книжный шкаф с медицинскими атласами.
Когда капитан Хэ, бредивший цингой, настоял на вскрытии, Се Лянь лишь отчаянно вздохнул — у мальчика была тяжёлая стадия чахотки, какая цинга? И всё же, он оставался анатомом, и полностью подчинялся капитанскому составу. Он вскрыл бледное тело, разложил органы по жестяным поддонам. Действовал осторожно, аккуратно, и вместе с тем так легко, словно делал это уже тысячу раз. Цинги, как он и думал, не оказалось, однако на глаза ему попалось нечто иное.
Сердце мальчика, словно подпаленное с одной стороны.
Не чахотка и не цинга погубили ребёнка. Инфаркт.
И то был лишь первый случай из всех тех, что потом накинутся на их корабль. Смерть, неведомая болезнь, Безмолвный, что кликает проклятья на их людей, страх, холод, холод, страх, Безликая тварь, что возвещает собой их отчаяние. Те, с кем Се Лянь подружился в первый день плавания, были убиты. Те, кого Хуа Чэн отправил на санных отрядах, погибали в метелях, и хорошо, если Безликая тварь принесёт им хотя бы конечности этих бедолаг.
И чем больше они оставались во льдах, тем сильнее сгущались над ними небеса. Корабли им не спасти — Хуа Чэн прорычал это второму капитану в лицо, когда выяснилось, что зима будет холоднее и вморозит их, раздавит, как консервные банки. После шести месяцев зимовки уже стало понятно, что обшивка не выдержит. Если льды и отпустят их летом — они пойдут на дно раньше, чем выпьют дневную порцию рома. И, казалось бы, самым здравым решением было бы бежать на юг, искать помощи у эскимосов и молиться о спасательной экспедиции — но даже этого они не могли себе позволить. Там, за бортом, ходит Безликий человек в белых, сливающихся с севером, одеяниях, звенящий серебряными колокольчиками.
У них не было людей, еды и надежд.
У них не было никого, кто спас бы их или кто хотя бы смог их похоронить.
Они умрут здесь.
— Сань Лан? — тихо позвал доктор, не в силах поднять ладони.
— Гэгэ? — поймав кубики, Хуа Чэн сразу же обернулся. Он ожидал увидеть в глазах Се Ляня смущение, но в них была только стылая пустота. — Что-то болит?
— Всё хорошо, — бесцветно отозвался он. — На полу, должно быть, холодно. Залезай ко мне.
Залезай ко мне, обними меня и согрей.
Заставь поверить в то, что не я один сгину за полярной чертой.
Погибни вместе со мной.
Здесь.
В безмолвной белой пустыне.
