Террор

Когда их бледных лиц коснулось солнце, впервые расцветшее за шесть долгих месяцев, Се Лянь не почувствовал ни радости, ни тоски. Стоя среди ссутулившихся матросов, припорошённых снегом, он осторожно растирал свои руки в варежках: в последние дни ему казалось, что температура опустилась ещё ниже. Дыхание и жизнь клубились белым дымом у его замёрзшего лица и почти не рассеивались — густели, словно молоко. Помимо него, закутанного в несколько слоёв одежды, на палубе собрался весь лейтенантский состав. Память подводила Се Ляня, так что с каждым таким собранием он выводил себе привычку пересчитывать матросов и пытаться узнать в них знакомые лица. Так он заметил на противоположных сторонах Му Цина, у которого от недомогания и усталости впали щёки, и лейтенанта Фэн Синя. Тот всё ещё старался храбриться, грудь держал колесом, но, глядя на него, Се Лянь никак не мог забыть их вчерашний разговор: Фэн Синь пришёл к нему, рухнул на стул и взмолился дать ему что-то бодрящее. Тело его не слушалось, суставы ломило, а зубы почти не жевали еду. Се Лянь было испугался, что крепкого Фэн Синя сразила цинга, но результат обследования оказался ещё хуже. Се Лянь попросил лейтенанта открыть рот и показать ему дёсны, ожидая найти там кровавые опухоли или выпавшие зубы, но вместо этого он увидел лишь потемневшие ткани. Такие же были у многих из тех, кто начал болеть зимой, и до сих пор Се Лянь не знал, чем их лечить и как это остановить. Его подозрения пали на плохо запаянные консервные банки, но доказательств он предоставить не мог. Он поделился своими соображениями с капитанами, но, если Хуа Чэн ещё мог пойти на уступки и урезать количество консервов в угоду солонине или лепёшкам, то капитан Хэ и слушать его не желал. Хэ Сюань славился как капитан, съевший свои собственные ботинки. Впервые Се Лянь узнал об этой байке ещё на суше, на званом ужине перед отплытием. Он тогда удивился, что господа из адмиралтейства смакуют истории, пьют роскошное вино и возносят хвальбы друг другу, но двое из капитанов наотрез отказывались в этом участвовать: Хуа Чэн считал себя выше этого и не уделял внимание никому, кроме Се Ляня, а Хэ Сюань был слишком увлечён едой. Кто-то из изрядно подвыпивших адмиралов, кажется, адмирал Пэй, решил над ним посмеяться и в очередной раз спросил про ту историю с ботинками, от которой лицо Хэ Сюаня сразу же потемнело. Не каждому будет приятно вспоминать свой позор. А ещё неприятнее слушать чужой смех, тут же зазвеневший по всему столу. Со стороны адмирала Пэя смеялись все, прося вновь рассказать эту чудесную и трагичную историю. И смех их звучал беззаботно, весело и легко, а Се Лянь едва ли мог обвинить их в этом. Ведь никто из смеющихся не знал, что такое полярная ночь длиной в несколько месяцев. Никто из них не знал, что такое полярная ночь, когда из еды на опустевшем призрачном корабле остались лишь снег, собственные сапоги и тощие больные трупы, завернутые в парусину. Се Лянь тогда смутился: как же можно так грубить и обижать своего собеседника? Однако, как потом объяснил Хуа Чэн, между этими двумя уже давно летели искры. Кажется, на суше Хэ Сюань ухаживал за младшим братом лучшего друга адмирала Пэя, господином Ши Цинсюанем. Военная служба братьев Ши не прельщала, однако и море они бросить не могли. Ши Уду служил ледовым лоцманом, а его обожаемый младший брат Ши Цинсюань жил чудесной жизнью светского льва. Не удивительно, что за ним ухаживали самые именитые и благородные. Однако… Хэ Сюань к ним не относился. Его карьера лоцмана не состоялась — Ши Уду забрал её прямо из-под носа, вынудив ещё несколько лет влачить бедное и жалкое существование. У Хэ Сюаня не было ни денег, ни известной семьи: как и Хуа Чэн, он был простым выскочкой. Именно поэтому, Когда Ши Уду узнал об этих тайных свиданиях в своём саду, он закатил громкий скандал и заявил, что не подпустит Хэ Сюаня, эту безродную шавку, к своей августейшей семье. Никто не знал, чем закончилась та ссора, но сразу после неё Хэ Сюань получил командование над Эребусом. А ведь изначально оно принадлежало адмиралу Пэю! Се Лянь не был уверен, что капитан Хуа не приложил к этому руку, но спрашивать, в соответствии с чувством такта, не решился. Хэ Сюань был славным человеком, пусть и мрачным. Он редко грубил, обладал потрясающей интуицией и мог выживать в любых, даже самых тяжёлых условиях, к чему и свою команду приучил. Но даже они едва могли держаться. Тощие, мрачные, словно высушенные на солнце, они стояли чёрными воронами подле своего капитана рядом с помостом. Сегодня капитаны должны дать объявление. Се Лянь уже догадывался о том, что они скажут, но не знал, как на это отреагирует экипаж. Измученные, уставшие, потерявшие всякую надежду — как они воспримут приказ, который навлечёт на них новые беды? И как хватит смелости Хуа Чэну произнести эти слова? Капитан шёл гордо, не сгибаясь ни под тяжестью своей чёрной шубы, ни под натиском севера. Ослепляющий в своей красоте, он смотрел на остатки своей команды дико, словно сама стихия. Он никому не улыбался — не видел в этом никакой нужды. Солнце уже радует их глаз, так на кой чёрт им эти фальшивые зубоскальства? Хуа Чэн не будет лгать им. Пусть и очень хотелось. Когда он взошёл на помост, одинокий и гордый, по толпе матросов пробежали шепотки. Все понимали, что им здесь не выжить, но оставить корабли — значит нарушить святейший приказ океанов и морей. Однако никто и не удивится, если против этой святой воли пойдёт Хуа Чэн — выскочка, дикий зверь, способный разгрызть ледники. Тот, кто взял их под своё крыло. Тот, кто обещал им новую жизнь. — Я не буду говорить о том, — громогласно начал он, окинув матросов странным взглядом. Остановившись на Се Ляне, затерявшемся среди них, Хуа Чэн на мгновение замер. Однако прежде, чем Се Лянь смутился, он продолжил: — …что больше мы не жильцы. Если лето окажется тёплым, то лёд отпустит нас, но толку от этого не будет. Обшивку Террора в некоторых местах пробило, так что при первых же признаках лета корабль потонет. Капитан Хэ, что скажете об Эребусе? Тогда на помост вслед за ним взобрался тощий и бесконечно мрачный капитан. Щёки его впали, сделав скулы ещё более острыми. Голос его, тихий и хриплый, больше походил на утробное рычание мертвеца, подымающегося из могилы: — Винт Эребуса погнут. Даже если мы бросим Террор и перенесём с него весь уголь, мы не сможем добраться до свободных вод. Либо замёрзнем и умрём раньше, либо будем просто дрейфовать и молиться на то, что нас найдут китобои или спасательная экспедиция. Но, говоря откровенно, — голос его дрогнул, и в нём послышались недобрые ледяные нотки. — Я бы на это не рассчитывал. Шёпот пронёсся по губам всех собравшихся. Слова капитанов, жестокие и беспощадные, хлестали, словно плети, не оставляя ни живого места, ни надежды. Люди запутались, не понимали, к чему они ведут. Сейчас последует приказ о самоубийстве? Или их просто расстреляют? Но прежде, чем волнения взбеленили их, Хуа Чэн вновь взял слово: — Медицинские заключения о нашем состоянии тоже не радуют. У наших анатомов есть гипотеза о том, что консервы, которые мы едим, отравлены свинцом из-за плохого припоя. Если мы не начнём охотиться и не сменим рацион, то никто из ваших дочерей, жён и любовниц не дождётся вашего возвращения. — Но, капитан! — бойко перебил Фэн Синь, позабыв о субординации. Он славился как превосходный охотник и отлично знал здешние места. — Здесь мы не можем охотиться, слишком мало дичи и слишком суровые условия. Мы, конечно, можем поставить ловушки, но медведи редко заходят так далеко! Да и к тому же… та тварь… Хуа Чэн не стал его отчитывать и наказывать, но молчание его неприятным отголоском мелькнуло в сердце Се Ляня. Он видел, что глаз Хуа Чэна темнел с каждым мгновением все сильнее и сильнее. Фэн Синь не виноват — он просто выражал общие настроения, но от этого не легче. — Здесь дичи почти нет, — легко кивнул Хуа Чэн. — А Безликая тварь боится солнечного света. С сегодняшнего дня солнце будет показываться всё больше и больше, так что о нём не беспокойтесь. Я обещал заботиться о всех вас, ублюдках этаких, поэтому… — на мгновение он затих, чтобы найти и поймать взгляд Се Ляня. Тот взгляд, которым когда-то молодой и невинный врач, влюблённый в жизнь, одарил его перед робким прикосновением к уголку его губ; а затем он возвестил: — Слушай мой приказ! После этого собрания отправляйтесь собирать свои вещи и снаряжать сани. Не берите громоздкое, хрупкое, тяжёлое. Возьмите то, что до сегодняшнего дня не дало вам перерезать глотки себе и своему соседу по гамаку во сне. А после, заметив всеобщее недоумение, он произнёс слова, от которых весь экипаж, включая Се Ляня, охватило пламя. — Мы идём на юг. То собрание, как и долгожданный рассвет, ознаменовало начало их новой жизни. Жизни, появившейся на месте прошлой, погребённой под льдами, как и эти некогда великие корабли. Когда Хуа Чэн подробно разъяснил матросам их обязанности и отпустил, Се Лянь, слившись с толпой, тоже хотел было уйти вместе со всеми. Но, лишь на мгновение подумав о дорогих сердцу вещах, тех, что не дали отчаяться, Се Лянь почти сразу же развернулся и бойко зашагал против всех. Он не видел их лиц, их страха и надежд — почти все люди вокруг него вдруг превратились в бесплотные тени, пусто бредущие неизвестно куда. Возможно, он бы и сам стал таким, если бы тем, кто не дал ему покончить с собой, не был стоящий на помосте человек. Хуа Чэн устал, все это видели. Его кожа, обычно бледная, совсем потеряла всякую кровь; губы тоже посинели. Одного лишь взгляда на них хватило, чтобы сердце Се Ляня болезненно сжалось. Он не хотел подставлять капитана, не хотел порочить его честь, но как ему, влюблённому, бороться с желанием утешить? — Капитан Хуа… — стыдливо начал он, опустив взгляд. — Послушайте, я… — Гэгэ, ничего не говори. Тут же нос Се Ляня уткнулся в пахнущую холодом шерсть. Чужие руки сдавили его тело, словно пытаясь спрятать в себе, согреть, защитить, в конце концов. Без всякого волнения, без внимания к чужим странным взглядом — теперь им не было дела ни до чего. Даже Хэ Сюань, стоящий рядом, лишь обвёл их своим мёртвым взглядом и фыркнул, прежде чем уйти с отрядом на Эребус. — Сань Лан… — тихонько прошептал Се Лянь куда-то ему в шею. — Не бойся. — А я боюсь? — горько усмехнулся капитан, не расцепляя объятий. Эта ласка передалась и Се Ляню, заставив его бледные губы изогнуться в улыбке. Он позволил себе ещё немного погреться у любимого сердца и обмануться тем, что больше не будет жертв, голода и крови, что они, ещё юные и пылкие, только в начале своего долгого пути. Но больше им мечтать нельзя — любые мечты здесь замёрзнут, покроются инеем, а после обратятся в белую крошку. — Все боятся, Сань Лан, — бесцветно прошептал Се Лянь, прикрывая золотые глаза. — Но… Позволь мне быть рядом, ладно? Хуа Чэн крепче прижал его к себе и запечатлел на его покрасневшем лбу свой мягкий поцелуй вместо ответа, но Се Ляню и не нужно было ничего слышать. Ответом ему стал свист ледяного ветра, собирающего за бортом тревожную метель.

***

— Госпожа Бань Юэ очень добра, — тихо, но энергично прощебетал Се Лянь с улыбкой и поудобнее перехватил висящий на плече рюкзак. — Она одолжила мне записи о путешествии северной экспедиции под руководством Пэй Су, после которой в столицу привезли одного из эскимосов. Только подумайте! Настоящий, живой эскимос, который сам захотел отправиться на большую землю! Только я совсем не помню его имени… Лейтенант Фэн, вы же тоже были в той экспедиции? Не помните, как его звали? Лишь только его бодрый голос затих, как тут же в промёрзшем чистом воздухе заскрипели чужие раздражённые вздохи и шум многослойной, покрытой наледью одежды. Вбивая медвежьи лапы в серебристый снег, офицеры, вскинув кожаные ремни себе на грудь, упорно тащили тяжёлые сани с укрытой лодкой. Холодное солнце слепило их залитые солёным потом глаза, сверкало, как рассыпанные драгоценности, по бугрящейся ледяной пустыне. Се Лянь, с ног до головы закутанный в тёплую одежду, шагал по следам Хуа Чэна и сжимал утонувшими в рукавицах ладонями лямки своего рюкзака. Пар у его покрасневшего от мороза лица вился белым клубком, сперва замедляясь в воздухе, а затем рассеиваясь. Лейтенант Фэн Синь, к которому он обращался, тоже тащил сани, но он шёл самым первым и прокладывал всей команде путь. Именно он запретил Се Ляню вставать в упряжку, ссылаясь на то, что неподготовленному человеку будет слишком тяжело тянуть лямку, однако на его светлом лице то и дело скользили тени усталости. — Не помню, доктор Се, — криво усмехнулся он, поднатужившись и навалившись на ремни. — Помню только то, что имя у него было короткое и до жути эскимосское. Камук? Кэмук? — Кэ… Кэмо! Точно! Или Кэ Мо! — обрадовался Се Лянь. — Хотя я… плоховато помню… С каждым днём память все больше и больше подводила Се Ляня. Из-за этого он завёл себе полезную привычку — каждый день он перечитывал свой собственный дневник, исписанный с двух сторон, и разговаривал со знакомыми. Спрашивал у Хуа Чэна, какую книгу и про что они читали в последний раз. Спрашивал у Му Цина как они познакомились. Рассказывал экипажу какие-то старые истории, подобные воспоминанию об эскимосе Кэ Мо. В отличие от него, спокойного и смирившегося, Хуа Чэн относился к этому весьма серьёзно. Всякий раз, как Се Лянь путался в словах, чрезмерно уставал или терялся во времени, Хуа Чэн мрачнел, словно пасмурное небо, и с несколько часов сидел рядом с ним. Пару раз он предлагал ему залезть в лодку, чтобы не идти своими ногами и отдохнуть, но Се Лянь на это лишь рассеянно качал головой и уверенно говорил, что он не фарфоровая куколка и всё ещё понимает, в каком состоянии его тело и разум. Они находились в пути уже три недели. Пока силы позволяли — шли, вбивая ноги в ледник, с пару часов отдыхали, разбивая лишь пару палаток вместо полноценного лагеря, и затем снова шли. Чтобы адская боль, разбившая их суставы, не сводила их с ума, Се Лянь извечно сидел у горелок на каждом привале и замешивал обезболивающие мази. Ещё, перечитав пару раз дневник, он вспомнил маленький фокус, которому однажды его научила кроха Бань Юэ — если считать шаги и дни, то труд кажется не напрасным. Ноги страшно гудели, а мозоли на ступнях наливались с каждым днём все больше и больше, сочась сукровицей, но если думать, что ты прошёл с несколько десятков тысяч шагов, то боль кажется совсем смешной. Когда сил не осталось совсем, разбили лагерь. Они зашли на юг достаточно далеко, чтобы морозный воздух не выжигал их лёгкие, а взгляд, не замутнённый слезами, смог уловить на горизонте подобие каменистой серой земли. Горелок, впрочем, всё ещё было слишком мало, и на них продрогшие матросы пытались согреть остатки еды. Се Ляню с его порошками и суспензиями совсем не нашлось места в кругу обедающих, так что он решил проявить небывалую наглость и попроситься в шатёр капитана, чтобы приготовить новую порцию лекарств. Идея звучала неплохо: за последние пару дней они совсем перестали видеться и почти не говорили, поскольку оба трудились в поте лица. Так что, быть может, небольшая наглость вполне сойдёт ему с рук. Однако прежде, чем он перешагнул порог капитанской палатки, снег позади него хрустнул слишком громко, а после до него донёсся холодный, чуточку брезгливый голос: — Доктор Се? Се Лянь обернулся. В паре шагов от него, скрестив руки на груди, одиноко стоял закутанный, похожий на медведя человек. Взгляд его голубых глаз доверия не вызывал — казалось, ещё немного, и он прожжёт в докторе дыру. — Му Цин? — от волнения Се Лянь вновь забыл про чины и погоны. — Что такое? Тебя что-то беспокоит? — Мы можем… — Му Цин воровато оглянулся, чтобы точно знать, что их никто не подслушивает. — Поговорить? Се Лянь не понимал его намерения. Он вообще не очень хорошо знал, что у Му Цина в душе — тот был скрытным, жутко исполнительным и при том мстительным до такой степени, что запросто мог за обедом плюнуть в чашку того, кто пару часов назад над ним посмеялся и назвал корабельной жёнушкой. С готовностью кивнув ему, Се Лянь поудобнее перехватил ящичек со своими лекарствами и отошёл вместе с Му Цином к краю их импровизированного лагеря, где было в разы меньше людей и лишних ушей. Разве что Эмин, пёс Хуа Чэна, то и дело вился за Се Лянем, словно оберегая от невзгод. — У тебя что-то болит? — мягко спросил Се Лянь, шмыгнув замёрзшим носом. — Расскажешь мне? — Да… — недовольно процедил Му Цин, но тут же закачал головой. — То есть, нет. Я хотел сказать вам, что недавно видел Безмолвного за ледниками. Се Лянь вздрогнул. — Он… говорил с тобой? — Ему не я был нужен, — Му Цин выразительно взглянул в его побледневшее лицо. — Он высматривал вас. — Что ты… имеешь в виду? Казалось, Му Цин смутился его ответом, но Се Лянь искренне ничего не понимал. Безмолвный почти ни с кем не разговаривал, кроме капитана и Се Ляня, так неужели он сам подошёл к Му Цину, высказал свои намерения и… что? Попросил привести к нему Се Ляня? Напугать его? Что он хотел? Все эти вопросы забрезжили в прозрачных глазах Му Цина. Нервно облизнув губы, он вдруг перебил себя: — Доктор Се… В последнее время меня посещают странные мысли. — Мысли? — Се Лянь всё больше и больше сбивался с толку, но, тем не менее, он понял, что Му Цин сболтнул лишнего и теперь пытался сменить тему. — Какого толка? — Ну… Я плохо сплю и иногда мне кажется, будто… — чем дольше он говорил, тем сильнее угасал его запал. — Будто… — Му Цин, всё хорошо, — голос Се Ляня звучал ласково, хоть и немного растерянно. — Меня тоже посещают странные мысли. Му Цин недоверчиво на него покосился. — Правда? — Да, это вполне естественно. Мы… находимся в весьма трудной ситуации. Нет ничего удивительного в том, что ты чувствуешь себя подавленно. Послушай, — Се Лянь оглянулся и увидел неподалёку Хуа Чэна, что вышел из своей палатки в поисках потерявшегося доктора. Почувствовав, что Му Цин явно не захочет говорить о подобном при посторонних, он быстро протараторил. — Зайди ко мне чуть попозже, ладно? Мы с тобой поговорим за чашечкой чая, и я назначу тебе вино Мариани. Это западное средство, которое бодрит тело и дух. Хорошо? Увидев, как Му Цин покраснел и опустил взгляд, Се Лянь перехватил ящик поудобнее и коснулся его плеча. Движение едва ощущалось под слоями одежды, но, кажется, абсолютно ошарашило Му Цина. Он отпрянул от него, словно от белого медведя. — Да-да… хорошо, доктор Се, хорошо… будьте… будьте здоровы… И прежде, чем Се Лянь что-либо ему ответил, Му Цин исчез с его глаз, оставив после себя загадки и смутное чувство тревоги. Через день, собравшись с силами, они вновь двинулись в путь. Отравление свинцом, которое обнаружил Се Лянь у экипажа, вскоре проявилось и у Хэ Сюаня — он тянул ремни в упряжке, пока вдруг на закричал от боли и не рухнул на смешавшийся с серой известью снег. Им вновь пришлось остановиться. В своей палатке, уложив Хэ Сюаня на мягкий матрас, Се Лянь сонно замешивал обезболивающую мазь. Разговор с Му Цином не выходил из его головы, но, занятый работой, он так и не смог вновь поймать хозяйственника. За вином тот тоже не зашёл. Се Лянь, конечно, надеялся, что Му Цин придёт сейчас, когда рядом лишь молчаливый капитан Хэ, который точно не выдаст его тайну и скажет… А что он скажет?.. Му Цин разве хотел ему что-то сказать? — Доктор Се? — хриплым голосом позвал Хэ Сюань. — Вы в порядке? — А? — Се Лянь очнулся. — Да-да, всё хорошо. Прошу прощения… Решив оставить всё это на потом, Се Лянь обернулся и пододвинул к матрасу горелку. Так Хэ Сюань, наконец согревшись, смог дрожащими руками и стянуть с себя одежду. Он был бледен, хотя в золотых глазах всё ещё горело упрямство. Под слоями стылых курток, свитеров и рубах Се Лянь увидел тощее и больное тело. Рёбра Хэ Сюаня выпирали, а живот словно прилип к позвоночнику, хотя от еды тот никогда не отказывался. Старые военные шрамы багровыми полосами резали его синеватую холодную кожу, кое-где бугрившуюся от старых ран и наливающуюся тёмными синяками. Одно из таких пятен, влажное и сочащееся белым гноем, расцвело прямо на остром плече Хэ Сюаня, прошивая его болью насквозь. Когда Се Лянь едва прикоснулся к омертвевшей коже вокруг пятна, Хэ Сюань вдруг болезненно промычал сквозь стиснутые зубы. — Капитан Хэ, это… Старое ранение? — Та экспедиция… — тяжело прохрипел Хэ Сюань. — Та, в которой я съел свои сапоги, помните? Мы пытались охотиться, но какой-то юнга не справился с ружьём от голода и подстрелил меня вместо чайки. — Тот юнга выжил? — Умер от цинги через пару дней. Се Лянь зажмурился. Умер, конечно. Как же иначе? Он вымочил ватный тампон и принялся вытирать сукровицу и гной. Старые раны вновь открывались, а новые не заживали — это был частый симптом, который встречался Се Ляню за последнее время. Синяки появлялись неизвестно откуда и не затягивались, все руки в свежих и сочащихся кровью царапинах… Неизвестно только, от чего Хэ Сюань умрет раньше — от самой болезни или от заражения крови. — Доктор Се, — вновь обратился капитан, не скрывая в голосе цинизма. — Избавьте меня от своего благородства. Шансы есть? Се Лянь обречённо вздохнул. Хэ Сюань всё понял. Прикрыв золотые глаза, он смахнул с лица наваждение дрожащей рукой. — Ясно… — в голосе его не было ни отчаяния, ни страха. — Пару недель протяну? — …Дней, капитан Хэ. Пару недель — это в лучшем случае, если вдруг мы найдём для вас нужные лекарства, еду и тёплую постель для отдыха. — Понял. Тогда могу я вас попросить об одолжении? О… о двух одолжениях. — К-конечно, — Се Лянь знал, что Хэ Сюань попросит нечто подобное. Ему хотелось бы сказать что-то в духе «Всё наладится» или «Вы сами это сделаете», но он понимал — не наладится, и сам он этого не сделает. Дрожащими руками Хэ Сюань зарылся в складки скинутых с себя одежд и вскоре вытащил оттуда небольшой складной веер, расписанный странным, незнакомым Се Ляню сюжетом — потоками ветра на белом фоне. — Передайте это Ши Цинсюаню, — голос Хэ Сюаня дрогнул, но он настойчиво делал вид, что ничего не произошло. — Это… младший брат ледового лоцмана Ши Уду. Вам не составит труда его найти, он… Он яркий. Быстро найдёте. Сердце Се Ляня заныло, но всё же он кивнул и взял в руки самодельный веер. Такой хрупкий, такой… неправильный для этого места. — И, во-вторых, — откашлявшись, продолжил Хэ Сюань, прикрыв глаза. — Если вдруг я протяну какое-то время… Похороните меня целым. — То есть?.. — Доктор Се, — чуть раздражённо хмыкнул мрачный капитан. — Поверьте, я знаю, что такое голод. И я знаю, на что готовы пойти голодные люди. Ещё раз. Когда я умру, похороните моё тело полностью. Не потрошите, не свежуйте и не отрезайте годные части. — Капитан Хэ… годные для чего? — в ужасе прошептал Се Лянь. — Поймёте, доктор Се, — равнодушно ответил он. — Поймёте, когда проголодаетесь. Больше он ничего не сказал. Не плакал, не впадал в истерики и не крушил скромное убранство палатки Се Ляня. Напротив, был на удивление спокоен, лишь немного — печален, но не своей собственной смертью, а тем, что заставит кого-то из-за этого волноваться. Через какое-то время, не желая принимать помощь онемевшего от страха Се Ляня, он небрежно оделся, застегнул, насколько смог, все свои заклёпки на шинели и поднялся, морща нос от противного запаха спирта и мяты. Вскоре он ушел — холод, скользнувший в палатку, хлестнул Се Ляня по телу и заставил поёжиться, поглубже закутаться в свой тёплый плед. Часы возле матраса совсем сломались, так что Се Лянь не знал, сколько времени прошло. Он ждал пациентов, жалующихся на чёрные дёсны, ломоту в суставах или усталость, но никто не приходил. Он остался один. Лишь спустя какое-то время, словно почуяв его тоску, в палатку заглянул Хуа Чэн. Под его единственным глазом пролег тёмный синяк, но движения оставались по-прежнему ловкими и элегантными: он пришёл к нему так легко, что Се Лянь даже не успел увидеть и клочка неба на улице. Что сейчас? День или ночь? Или всё смешалось, превратившись в единое целое, в солнце, вокруг которого сатурновскими кольцами кружится Млечный Путь? — Капитан… — рассеянно спросил Се Лянь, но, увидев Хуа Чэна, опомнился. — Сань Лан? — Чшш… Я пришёл проведать гэгэ и удостовериться, что он хорошо отдыхает. — Какой же отдых? — возмутился он. — Я же только что отпустил капитана Хэ, вдруг кому-то ещё нужна помощь? — Гэгэ… — на лице Хуа Чэна мелькнула тоска. — Хэ Сюань умер две недели назад. — А?.. — Мы сожгли его тело, когда ступили со льдов на островные земли. Никто не смог… выкопать могилу. Се Лянь ошарашенно взглянул на него и вдруг понял, что очертания Хуа Чэна колеблются, подобно кругам на воде. Одежда на нём была не та: тяжёлая северная шуба вдруг стала тёплой курткой на меховой красной подкладке. Да и сам Се Лянь, моргнув, вдруг очутился в совершенно ином месте: вместо древесного настила, который расстелили на снегу, под его сапогами вдруг оказалась серая каменистая земля. Та самая, которую они ещё вчера высматривали на горизонте. Рядом больше не лежал его чемоданчик с лекарственными заготовками, и старенькая горелка превратилась в костёр на тонких ветках какого-то кустарника. Вчера ли? Что вчера?.. — Прости, Сань Лан… — рассеянно пробормотал Се Лянь, понурив голову. — Что-то я… Как-то… — Всё хорошо, гэгэ, — тёплые руки вмиг обвили Се Ляня и позволили ему откинуться на чужую крепкую грудь. — Ты устал. Всё в порядке. Давай немного полежим и отдохнём? Но разве им не нужно идти на юг? Разве они не бросили корабли, спасаясь от голода и Безликого? Се Лянь всё ещё помнил его — никакие солнечные лучи не могли спрятать эту тварь, которой неведомы ни законы природы, ни законы божеств. Голова Се Ляня была готова взорваться. В какой момент он перестал мыслить здраво? Это он так реагировал на стресс? Или кто-то издевался над его разумом? Кто-то водил его за нос, влиял на него, обманывая зрение и слух? Но неужели Сань Лан ничего не понимал? — Гэгэ… Ляжешь со мной? Почему Хуа Чэн так спокоен? Почему он не кричит на него, обвиняя в мошенничестве из-за того, что он не сберёг их команду? Не понял сразу же, что чёрные дёсны и слабость — это отравление свинцом, не цинга, не стресс и не северное проклятье? Почему он дал Хэ Сюаню умереть? А почему тогда Хуа Чэн вообще жив? — Гэгэ, не плачь, — отчаянно шептал ему в губы капитан, боясь податься вперёд. — Я рядом, не бойся. — Я не боюсь… — Все боятся, — тихим эхом отозвался Хуа Чэн. — Но я с тобой, слышишь? Я с тобой, а ты со мной. В ответ Се Лянь лишь всхлипнул. Он плохо понимал, что происходит и происходило ли это раньше, но волнение, пронизывающее его тело, ощущалось словно в первый раз. Хуа Чэн был рядом, голодный, измученный и с пятнами перед глазом, из-за которых он не видел лиц своих выживших помощников, снастей или горизонта. Се Лянь, должно быть, тоже страшно устал — когда Хуа Чэн помог снять ему куртку и обнял, прижал к себе, стараясь спрятать за собственными рёбрами, он вдруг почувствовал себя таким маленьким, таким беспомощным и запутавшимся. Как он может помогать другим, если себе не в силах помочь? — Вчера, — вдруг прошептал Хуа Чэн, зарывшись носом в его пропахшие дымом волосы. — Инь Юй увидел за курганом эскимосские сани. Если мы и правда дошли до их владений, то, считай, спасены. Эскимосы добрые люди, они нам помогут. — Инь Юй жив? — слабо спросил Се Лянь, пытаясь услышать запах тела Хуа Чэна, но пока он чувствовал лишь запах холодной шерсти и земли. — У него цинга, — вздохнул капитан, растирая спину Се Ляня. — Ты недавно дал ему обезболивающих, не помнишь? — Не помню. Сань Лан, а ты… ты приходил ко мне? — Приходил, но не из-за болезни. — Но твой глаз… Из-за свинца старые раны открываются и кровят. — Всё в порядке, — утешил его Хуа Чэн. — Ничего пока не болит. — Но если вдруг… Пообещай мне, что не станешь оттягивать момент и придёшь сразу? — Я обещаю. — Если вдруг я не смогу тебе вовремя помочь, то очень расстроюсь. Ты понимаешь? — Я обещаю, гэгэ. Я приду. — Знаешь, в академии было так одиноко… — Я обещаю… Обещает? Се Лянь вдруг озадаченно моргнул. Что обещает? В последние пару дней он чувствует себя не очень хорошо. Лоб горит, глаза постоянно слезятся. Кажется, он простудился — немудрено, после суровых полярных льдов на покатой каменистой земле так и хочется раздеться побольше, да не бояться вдыхать морской стылый запах. Они всё ещё жгли горелки и костры, и Се Лянь всё ещё готовил лекарства — возможно, поэтому он спит на матрасе лишь в лёгкой одежде, а не закутанный в десятки слоёв, как раньше. Треск горелки за спиной приятно убаюкивал. Да и носа едва касался запах жжённых галет и горьких сухофруктов, оставшихся после побега. Пожалуй, после пары месяцев жуткого голода это самый лучший запах на свете. Тело Се Ляня казалось липким и горячим. Он неохотно поднялся, позволив одеялу скользнуть с плеч, и тут же удивлённо замер, как только его взгляд прояснился. Хуа Чэн рядом с ним, тоже легко одетый и удивительно умиротворённый, тихо спал на своей половине. Сукровица в некоторых местах испачкала его рубаху, просочилась, словно яд, и расцвела на ткани кровавыми цветами. Хуа Чэн много дрался, Се Лянь знал это. Кажется, своё имя он сделал во время приграничных беспорядков — устроил кровавую баню, в которой и потерял свой глаз. Не мудрено, что осталось много шрамов. И наверняка они страшно болят. Зевнув до появившихся в уголках глаз слёзок, Се Лянь встряхнул растрёпанной головой и поднялся, небрежно натягивая на себя одно из одеял. Ломота в суставах не обошла его стороной, но, к счастью или нет, болезнь в нём не прогрессировала и оставалась в лёгкой стадии. Шмыгнув носом, Се Лянь тихо, стараясь не разбудить Хуа Чэна, поднялся с матраса. Следует найти им еды, не важно, холодной или нет. Перед тем, как выйти на улицу, Се Лянь небрежно скользнул взглядом по зеркальцу, подвешенному около входа. Маленькое, проржавевшее и с большой трещиной прямо по центру, оно блеснуло не опрятным образом врача, а кем-то незнакомым: больным, тощим и растрёпанным. Нет, это никуда не годится! Се Лянь возмутился, дрожащими пальцами причесал свои дымные волосы и поправил рубашку и штаны. Если постараться, то сбитое одеяло вполне могло бы сойти за большую выцветшую шаль — а это уже почти прилично! Но некому было на него смотреть. Когда Се Лянь откинул полог палатки и вышел, сухой колючий ветер пронзил его одинокое тело. Ветер этот шелестел пустыми палатками, покосившимися без должного ухода. У некоторых из них, звеня от ветряной пыли, аккуратными пирамидками были сложены консервные банки, наполовину открытые из-за плохого свинцового припоя. Такие обычно оставляют смертникам. Се Лянь… читал это в каких-то экспедиционных записках. Когда раненные и больные идти не могут — их оставляют на милость судьбе, а у входа складывают пирамидки из припасов. На тот случай, если вдруг смогут привести подмогу. Се Лянь как-то странно на них посмотрел и не понял, зачем они здесь. Воздух пах пылью, землёй и сухофруктами, сложенными в мешках на дне лодок. Зачем им отравленные консервы? Пожав плечом, Се Лянь двинулся дальше. В центре их лагеря стоял большой деревянный стол — за ним собирались офицеры во время обеденных перерывов, пировали и травили старые байки. Самое оживлённое место, сразу после костра, у которого грелись самые ослабшие и замёрзшие. Пища их была скудна, но съедалась с пылом, жаром и почтением, под уставшие, но весёлые слова, надежды и стремления дойти до дома. А сейчас Се Лянь увидел на нём лишь ошмётки одежды и согнутые жестяные тарелки. Камни под ногами Се Ляня шуршали, подобно морским волнам, но волны эти бились о пустые прибрежные скалы. Он оглядывался, но никого не мог увидеть вокруг. Те из людей, что выбрались из палаток, со стеклянными раскрытыми глазами лежали за своими порогами и ничего ему не говорили. Некоторые уже посерели от пыли, осевшей на их тонкой протёртой одежде. Здесь никого не было. Не было пиров, надежд и сухофруктов. Только он. Только мертвецы. Хуа Чэн ведь чутко спал, правда? Всегда чутко спал, даже в те редкие моменты, когда они дремали в их капитанском кабинете. И всегда просыпался, если вдруг Се Ляню снился кошмар и он начинал ворочаться под боком. Но ведь он снится ему прямо сейчас. Вокруг самый настоящий кошмар, Хуа Чэн. Проснись! — Сань Лан! — вспыхнув от страха, Се Лянь вдруг обернулся, не обратив внимание даже на головокружение. Надо срочно найти капитана Хуа, надо поднять его на ноги, надо… …надо бежать… В его глазах, обратившихся к палатке с умирающим капитаном, лишь цвели белоснежные рукава. Они шелестели на стылом землистом ветру, словно пытаясь его обнять, но разве могли они коснуться хоть чего-то на этой земле? И хозяин этих белых рукавов такой странный… Стоял между ним и Хуа Чэном, смотрел на Се Ляня вырезанными глазами и оплакивал его, и в то же время — смеялся. — Здравствуй, Сяньлэ, — здесь, на серой земле, он словно привёл с собой север: голос его звучал ласково, но холодно настолько, что спину Се Ляня тут же прошиб ледяной пот. — Как ты себя чувствуешь? — Кто… Кто такой Сяньлэ? — горло Се Ляня хрипело. — Мой глупый Советник ничего тебе не сказал? — маска его качнулась, наклонившись к плечу. — Глупый, глупый Советник. Вырву его подлый язык, раз он им не пользуется. Се Лянь дрожал. Страх вцепился в его сердце холодными когтями и не отпускал, наоборот — с каждой секундой сжимал всё сильнее и сильнее, норовя и вовсе раздавить. Он хотел отшатнуться, хотел броситься к Хуа Чэну, но вместо этого лишь продолжал стоять на месте и дрожать, боясь то ли за себя, то ли за беззащитного капитана за белоснежной мёртвой спиной. — Хочешь проведать своего человека? — ласково спросил Безликий, и в голосе его послышалось огорчение, свойственное расстроенному отцу. — Плохой, плохой Сяньлэ. — Всего один раз… — бесцветно прошептал Се Лянь, чувствуя, как глаза его плавятся от слёз. — Пожалуйста… — Сяньлэ, тут никого нет. Ты остался один. Это было невыносимо. Се Лянь прижал ко рту ладони, желая подавить этот жалкий всхлип, но ничего ему не помогало, ничто не успокаивало. Он один. Му Цин хотел что-то сказать ему. Он один. Хэ Сюань просил передать кому-то веер и не расчленять его тело. Он один. Почему Хуа Чэн не сдержал своё обещание?! — Пойдём со мной, Сяньлэ? — зазвенели серебристые колокольчики. — Я позабочусь о тебе. Больше не будет одиноко. Се Лянь зажмурился, не желая слушать этот северный голос. Неужели… Неужели так всё и закончится? Человек в красном несёт несчастья. Человек в белом умрёт. — Надеюсь, ты в аду тоже не заскучаешь, белая тварь! Услышав знакомый голос, Се Лянь всё-таки смог заставить свои ноги шагнуть назад — как раз в тот момент, когда одеяния Безликого вдруг из белого превратились в алые — вернее, в оранжевые, охватывающие его взвывшее тело ярким пламенем. Вмиг бесцветные зрачки Се Ляня охватил жуткий огонь, а уши — отчаянный, визгливый крик, который отдавался эхом трёх, десяти, сотни, тысячи чужих душ. Се Лянь уже и не знал за что ему хвататься: губы его исказила гримаса, голова его болела от крика, а в глазах только и стояло багряное зарево. А позади него, пылая яростью, стоял Хуа Чэн. Такой же худой, такой же растрёпанный, и бесконечно злой. Руки его сжимали деревяшку — кажется, это была горящая ножка стула. Не прошло и мгновения, как капитан, замахнувшись, ударил ещё раз, однако деревяшка лишь утонула в тлеющих и бесплотных белых одеяниях и увязла в них, потеряв всякую силу. — Никак не отстанет, — Хуа Чэн сплюнул кровь на чёрные камни. Се Лянь хотел бы многое ему сказать. Хотел заплакать и броситься в объятия. Хотел так много всего сделать, но, услышав позади серебристые колокольчики, смог лишь ринуться вперёд, схватить Хуа Чэна за руку и броситься наутёк. Пыль поднималась под их ногами, вздымалась, подобно туману, и била их тощие ступни острыми камнями. Солнце на чистом небе слепило их, жгло лица и глаза, но ни оно, ни бугристая земля не могли их остановить. Се Лянь не знал, куда он бежит, но и не хотел знать — сейчас им было безопаснее где угодно, но точно не здесь, не тогда, когда по следам идёт безликая тварь. Сотый шаг, трёхсотый, пятьсот первый… — Помогает, если считать шаги, — горько усмехнулся Се Лянь, подтягивая Хуа Чэна вслед за собой. Двухтысячный, трёхтысячный… — Знаешь, гэгэ, беготня при отравлении свинцом — это… своеобразное занятие. — Умеренные физические нагрузки на свежем воздухе весьма полезны! Десять тысяч, пятнадцать тысяч, шестнадцать тысяч семьсот шестьдесят два… — Ай! Се Лянь вскрикнул, когда его ногу пронзила жуткая боль — кажется, попавшийся на пути камень впился ему в ступню и заставил её вывернуться наизнанку. Се Лянь упал, кубарем перевернувшись по земле, а следом утащил за собой и Хуа Чэна, хрипло вскрикнувшего от боли. Камни и холод пронзили их тела насквозь, выбили весь воздух из израненных лёгких и переломали им все кости. Прошло не мало времени, прежде чем Се Лянь смог хотя бы что-то прохрипеть, чтобы выплюнуть выбитый зуб и, кажется, кусок прогнившего лёгкого. Боль разрывала их, выбивала из них всякую жизнь. Боль выгрызала их изнутри. Боль была единственным, что осталось среди скал и зимы. Прошло с несколько часов, прежде чем они смогли хотя бы перевернуться на спины и подставить свои бледные лица бескрайнему небу. Се Лянь не видел Хуа Чэна, но по-прежнему слышал его дыхание, чувствовал отголоски его тепла. — Гэгэ… ты слышишь? — хрипло, с кровью на разбитых губах прошептал Хуа Чэн. — А тут неплохо, скажи?.. Да… и вправду неплохо. Солнце кажется таким туманным, таким далёким, что без разницы, — тяни к нему руку, не тяни — а всё равно не коснёшься. Се Лянь хотел бы попробовать, но руки его все покрылись язвами, царапинами. Кажется, где-то даже ногти обломались. Такое зрелище наверняка бы изуродовало это прекрасное, высокое небо, раскинувшееся над ними. Голубое, словно бескрайний океан. Умереть под таким и впрямь неплохо. А если получится наконец перебороть себя и протянуть руку, коснуться Хуа Чэна, то, пожалуй, о такой смерти он даже мечтать не мог. Се Лянь прикрыл глаза. Восемьсот шагов. Они пробежали всего восемьсот шагов.

***

Простуженно чихнув, Ши Цинсюань шмыгнул красным носом и принялся растирать свои плечи, спрятанные за дорогой норковой шубой. Блики от лучины, зажжённой на тюленьем жире, мерцали на его бледном лице и кудрях, выбившихся из-под шапки. Сидя в тёплом шатре, укутавшись сразу несколькими шкурами, он никак не мог согреться — никогда не был так далеко на севере. Даже когда он путешествовал вместе с братом, тот никогда не отпускал его далеко и всегда отправлял домой вместе с последним китобойным судном. Какая горькая насмешка судьбы — единственный раз, когда он забрался так далеко, оказался настолько трагичным. Через какое-то время полог шатра раскрылся, и вместе со стужей и снегом внутрь хлынул крепкий и мрачный человек в капитанском кителе под шубой. Он всё ещё был молод, но события последних нескольких лет пролегли под его глазами тяжёлыми синяками. Он одарил дрожащего Ши Цинсюаня нечитаемым взглядом, а затем, согреваясь, видимо, одним лишь мужеством, укрыл его полагающейся ему шкурой. — Спасибо, адмирал Пэй, — шмыгнул Ши Цинсюань. — Раз вы здесь… То можем, наверное, начинать. Адмирал Пэй хмуро посмотрел на эскимосов перед ними. Те, погружённые в выразительное молчание, не высказывали им ни интереса, ни ненависти. В руках хозяина, крепкого мужчины с зачёсанными назад волосами, наливалась теплом чаша с каким-то тёмным напитком: он настаивался до тех пор, пока гости не смогут его пригубить. Второй же эскимос казался кем-то вроде шамана: его странные серые волосы заплетались в густую косу, лежащую на его прямом плече, а белоснежные узоры, вьющиеся у равнодушных сиреневых глаз, украшали его гордое лицо причудливым кружевом. — Так… я не очень хорош в языке уюна, — с горькой усмешкой признался Пэй Мин, стягивая варежку и залезая освободившейся рукой куда-то во внутренний карман своей шубы, накинутой на плечи. И прежде, чем Ши Цинсюань заволнуется, он подмигнул ему. — Но попробую. Помогай, если что. Ши Цинсюань разозлился настолько, что больше стал похож на взбешённого воробья. — [Наш друг], — Пэй Мин выразительно указал на себя и Ши Цинсюаня. — [Быть здесь. Он… Выглядеть как я и выглядеть как он]. Наконец, расправив настил около лучины, Пэй Мин разложил несколько маленьких карточек — фотографий, помутневших от времени и погоды. — [Это есть наш друг], — кивнул он, облизнув в волнении губы. — [Не есть все. Вы знать этот друг]? Пэй Мин указал на первую фотографию. На ней, красуясь в чёрном мехе и багряном шёлке, темнел одноглазый человек во множестве серебряных украшений. Половину его лица скрывала тёмная повязка, но вторая была преисполнена гордой наглости, от которой глаза второго эскимоса словно зажглись брезгливостью. Хозяин долго щурился, внимательно рассматривая изображение, но всё-таки отрицательно покачал головой. Тогда пальцы Пэй Мина, чуть вздрогнув, скользнули ко второй фотокарточке, от которой сердце Ши Цинсюаня заходило ходуном. То был мрачный, худощавый человек, похожий на мертвеца. Его чёрные гладкие волосы, забранные в высокий хвост, элегантно лежали на плече, подчёркивая природную бледность лица и хищный взгляд. И при взгляде на него хозяин шатра нахмурился и словно бы задумчиво кивнул, заставив звёзды взорваться в глазах Ши Цинсюаня. — [Он похож на одного из приплывших сюда людей], — прошелестел он, коснувшись своего подбородка. — [Он жутко болел. Мы боялись к нему приближаться]. — [Он жить?] — вспыхнул Пэй Мин. — [Думаю, нет. Если бы Советник нашёл его раньше, то, возможно, он бы смог выжить]. Пэй Мин обомлел. Когда его мрачный взгляд встретился с искрами Ши Цинсюаня, адмирал не нашёл в себе сил ответить ему. Даже покачать головой — и то оказалось слишком тяжёлым. Вздохнув, Пэй Мин указал на третью фотографию. Она резко отличалась от двух других: фон на ней был менее официальным, а лицо человека — улыбчивым. С карточки на эскимосов смотрел молодой юноша с небрежно собранными в пучок волосами. Его улыбка была элегантной и нежной, но в глазах горела такая уверенность, что в них едва ли можно было увидеть глаза талантливого врача — скорее уж ребячливого принца, балованного всеми тремя мирами. И, казалось, лишь они одни заставили двух эскимосов проявить эмоции — сочувствие, в первую очередь. — Что? — взволнованно спросил Ши Цинсюань. — Что такое? — [Сяньлэ], — кивнул хозяин, протянув руку и постучав костяшками по изображению юноши. — [Да, это Сяньлэ. Он единственный выглядел здоровым из тех людей и немного понимал наш язык]. — [Где он быть? Куда он пойти]? — недоверчиво спросил Пэй Мин, а затем, переглянувшись с Ши Цинсюанем, перевёл: — Они видели Се Ляня во главе отряда, полагаю. — Вы его видели?! — воскликнул Ши Цинсюань и подался вперёд. — Где он? Он жив?! — [Мы нашли его и какого-то юношу на севере своих земель. Они были очень голодны и отчаянны. Мы предложили им еды, но они отказались]. — [Они… они что-то вам сказать]? — [Да, сказали и просили кое-что передать тем людям, которые придут после них]. Важно кивнув, он переглянулся с безмолвным Советником, и тот, вздохнув, вытащил из-под своей шубы несколько мелочей. По карточкам с изображениями капитанов забарабанили, словно дождь, серебряные, с гравировкой в виде бабочек, пуговицы капитанского кителя Хуа Чэна. Следом легла его повязка, а рядом — чуть помятый, кое-где сырой и потемневший веер с изображением ветряных завитков. — Это… — в ужасе прошептал Ши Цинсюань. — [Я хорошо помню, что он сказал мне в тот день. Мы не могли его спасти, но он был добрым человеком, и мне жаль его. Единственное, что я могу сделать для него — передать его последние слова]. И в тишине, потрескивающей волнением и колеблемой лучинкой, эскимос выдохнул жестокие слова: — [Он сказал: «Не ищите нас. Террора и Эребуса больше нет. Нас больше нет. Всё, что мы искали, осталось позади. Не ищите нас, ибо мы мертвы и навсегда в плену севера»]. Пэй Мин не смог этого вынести. Всё его мужество сокрушилось под этим равнодушным сиреневым взглядом, блестящим, словно ледяные айсберги в солнечных лучах. Хозяин говорил так степенно и тихо, но Пэй Мин отчётливо слышал в его словах тонкий голосок Се Ляня — такой спокойный, нежный и радостный, словно распускающиеся цветы. — Что он сказал? — шёпотом спросил Ши Цинсюань, больше не в силах сдерживать свои слёзы. — Адмирал Пэй, что… Куда вы?! Но Пэй Мин, выругавшись, резко поднялся со своего места и вышел, громко хлопнув пологом. Возможно, надеялся охладить свою пылкую голову, в которой с каждой секундой кровавые видения становились всё чётче и чётче — отчаянные, замученные моряки, которые остались наедине со стихией… И погибшие такой страшной смертью, что и врагу такой не пожелаешь. От них даже тел не осталось! Так и не отдышавшись, Пэй Мин с медвежьим рыком пошёл по поселению. Он старался быть вежливым с местными жителями, но никого из них не замечал — перед его глазами мелькали лишь комья тюленьего меха, сгорбленные под холодом и суровой жизнью. Он ушёл, бросив Ши Цинсюаня в тёплом шатре, и потому не мог слышать, как Хозяин рассказывает тому местную легенду на своём чудесном, загадочном языке. Однажды в поселение народа Уюн пришёл Советник — колдун и заклинатель древних божеств. Лицо его украшали причудливые белые узоры, а сиреневые глаза на всех смотрели с удивительным равнодушием. Он возносил молитвы Безликому Баю и пожертвовал ему свою жизнь. Не сыскать было на свете такого же преданного жреца. Но однажды мудрый Советник вдруг изменился: он пошёл против своего господина и защитил от него двух несчастных детей, брошенных под морскими небесами. Один из них не мог видеть правым глазом, но во втором звёзды горели столь ярко, что затмевали собою само солнце. Этот ребёнок родился под несчастливым знамением и нёс смерть и страдание всем, кого любил. Так говорил Советник, но второй ребёнок был с ним категорически не согласен. Тот был радостью Советника: умный, красивый, но, к несчастью, выбранный сразу двумя бедствиями: одно из них любило его, и звезда горела в его глазу, а второе желало его, хотело упиться его кровью и плотью и не желало больше слушать мудрых наставлений Советника. Всё это… Весьма изматывало. Советник не любил детей. Они всегда кричали, плакали пуще положенного и так и норовили вытрепать ему все нервы. Даже этот южный ребёнок с мятными глазами и кудрями из-под норковой шапки — вроде бы такой приятный лицом, и такой пронзительный в своих рыданиях. Заплакал сразу же, как его друг в иноземной одежде выругался и выбежал из их шатра, прижал к сердцу поломанный веер и завыл, как раненное животное. Утомлял, одним словом, и слушать никого не хотел. Высказав хозяину шатра всё, что он хотел — вернее, показав на пальцах, ведь Безликое божество исполнило свою клятву и лишило его языка — Советник глубоко вздохнул и тоже покинул шатёр. Это была, кажется, уже вторая или третья спасательная экспедиция, но и она вернётся с пустыми руками. Советнику уже надоело тратить на этих иноземцев своё драгоценное время. Вобрав в грудь побольше морозного воздуха, он строго посмотрел на своих соплеменников. Труд — залог их выживания, так что каждый из них был так или иначе занят каким-то делом. Кто-то готовил, кто-то шил, кто-то обустраивал новые жилища. Лишь двое юнцов, спрятавшись в своих капюшонах, беззаботно сидели в сторонке и не обращали внимания на окружающий их мир. Они выглядели чуть меньше, чем местные, лица их скрывали капюшоны, но шубы на них казались небрежными, какими-то несуразными, словно сшитыми неумелой рукой. Оба эскимоса молчали и не переглядывались. Вместо этого, словно беседуя иным способом, они перебрасывали между собой странные кубики с потрескавшейся краской и с искренним любопытством подсчитывали точки. Совершенно никакого почтения! Они даже не сразу заметили, когда их накрыла чужая раздражённая тень, готовая метать молнии своими глазами и отчитывать их если не словами, то подзатыльниками. Слишком быстро, по скромному мнению Советника, они оклемались. Должны были с несколько недель проваляться в его безмолвном шатре, рыдая от боли и голода, а потом — целовать его божественные руки, взвалившие их щуплые тела на сани и дотащившие эти самые сани до своего поселения. Но нет, эти строптивые дети, едва раскрыв глаза, бросились друг к другу, как одинокие голубки, и плакали не от благодарности, а от любви и радости. Как только раны их затянулись, Советник отвёл их к хозяину и спросил о дальнейшей судьбе. Хозяин радушен — он принял мальчишек, простил им кривые языки и разрешил дождаться своих людей. Однако, держась за руки, они заявили, что не хотели бы уходить отсюда. Напротив: если бы им разрешили остаться, они бы хотели стать частью племени. Жить здесь, охотиться здесь и больше не знать никого с большой земли. Они отдали свои вещи, вложили в уста хозяина нужные им слова, а после — зажили странной жизнью, схожей с жизнью супругов. Честно говоря, Советник даже удивился, что хозяин разрешил им подобную вольность, ему — сохранить их жалкие жизни. Особенно после того, как он не смог защитить их великое божество, предал его, взяв под своё крыло этих несчастных, оскорбивших его одним лишь своим существованием детей. Пожалуй, Советнику стоит в ближайшее время научить этих наглецов поклонам и послать их в хозяйский тёплый шатёр, чтобы те выразили своё почтение. И наверняка ведь хозяин с ласковой улыбкой примет их, обогреет и попросит рассказать о своих путешествиях. Правду шепчут ему звёзды: гостеприимство хозяина Цзюнь У не знает себе равных на всём белом севере.