Счастливый день

«Старший сын» — пьеса писателя Александра Вампилова, которого я считаю последним великим русскоязычным автором. Его зачастую хочется равнять с Василием Шукшиным, но я считаю, что Шукшин, при всей своей гениальности, остался советским автором (он бы второй раз умер, если бы прочитал такую оценку). Вампилов, как Бродский, — больше. Больше — по-другому. Бродский автоматически вписал себя в великих мира сего за пределами границ на земле. Он не советский автор, не американский, не венецианский. Он — великий космополит за пределами границ. Вампилов… Он великий за пределами планеты. Его истории, в которых он номинально, морально, материально описывает банальную, скучную, довольно отвратительную совковую жизнь… Его можно читать инопланетянам, чтобы они что-то поняли о нас. Я думаю, что за всю историю тоталитарного советского строя не было автора, который уходил бы от реальной действительности так далеко. При этом описывал он реальную действительность. Это не эскапизм в его обычном понимании. Не романтизация чего-то хорошего в людях, что вдруг проявилось. Не бегство в семью, любовь, доброту. Не профаническая теория малых дел: хочешь изменить мир, начни с себя. Ага, ты живешь на вулкане, извергающем лаву — посади дерево, и вулкан станет лучше. Этого у Вампилова нет. Тем не менее его творчество поднимается над обыденной реальностью. Как это возможно? Если совсем честно — да хрен его знает. Это очень сложно разобрать и объяснить. Я общалась с режиссером Алексеем Федорченко, которого я считаю на сегодня самым оригинальным режиссером в кино, и он постил съемки мемориала Вампилова, который так выглядит, как будто уходит в небо или состоит из неба. И вот Алексей говорит: — Он за пределами. Вампилов очень рано умер — в 34 года, неудачно переплыв реку. Даже до традиционного возраста смерти гениев, 37, не дожил. Все правила нарушил. Мелькнул сверхновой и исчез. Но оставил немного текстов, включая «Старшего сына». Это фильм 1975 года. Режиссер — тихий классик советского кино Виталий Мельников. Это мой самый любимый фильм на свете. Я смотрю его, когда очень плохо, и когда очень хорошо. Эта бытовая драма удивительно работает для обеих крайностей. Фильм снят в эстетике заброшек, при этом а) не романтизирует заброшки и вообще ничего не романтизирует б) история могла бы случиться в любой заброшке мира. Последнее очень важно. Чтобы история давала надежду посреди ужасной жизни, она должна быть применима к любому человеку в любой стране. Никакого общечеловека на самом деле нет — все люди разные. Но существуют общечеловеческие проблемы, понятные в любой стране мира: любовь, бедность, поиски смысла жизни и тд. Сюжет прост и незамысловат, однако имеет черты авантюрной комедии. Два долбоеба, студент психологического Владимир Бусыгин (Николай Карченцев) и уличный бряцун на гитаре Сильва (Михаил Боярский) увязываются за девушками в электричке. Оказавшись в незнакомом городке, они понимают, что опоздали на последний поезд. Им нужно переждать ночь. Увидев на улице непримечательного обывателя Сарафанова (Евгений Леонов), Владимир придумывает байку о том, что он якобы его незаконный сын, чтобы посидеть посидеть ночью в теплой квартире. Но вот незадача: Сарафанов поверил, что перед ним его настоящий сын. В бытовом сюжете есть необычные обстоятельства: не каждый день два юнца разводят взрослого человека таким необычным способом. Но конечно, перед нами была бы банальная криминальная хроника, если бы Владимира все эти доверчивые вещи со стороны Сарафанова не заставили устыдиться. Плюс у Сарафанова дочка красивая, поэтому мы в советском фильме вдруг наблюдаем общение Ланнистеров; — Ты такой серьезный, красивый… И вообще мне жалко, что ты мой брат. В эстетике заброшек (в некрасивом быту) нужен сюжет, который выводит персонажей за пределы скучных обывательских ролей. Люди в необычных обстоятельствах проявляют себя ярче. А мы, авторы, всегда должны испытывать героев: вот как они себя поведут, если дом загорится? В финале «Старшего сына» все бегут пожар тушить, который устроил Сарафанов-младший на почве несчастной любви. Вампилов описывал советскую реальность, а Мельников показал эту реальность в уродливом панельном доме. Но в то же время это видение за пределами тоскливого некрасивого быта. Автор как будто смотрит на происходящее из дальнего космоса. Почти как инопланетянин. Из космоса не видны трещины в побелке и цвет знамен в государстве. Из космоса мы не видим расы, религии, страны и границы. Вампилов игнорирует убогость советского быта. И абсолютно игнорирует идеологию и политику. Обратите внимание: не закрывает глаза. Не создает сказочный эскапизм, не раздувает романтику любви, семьи, человечности, которые он противопоставляет строительству коммунизма, идеологии и политике. Он пишет из какого-то высшего, космического плана реальности, где ни быт, ни идеология не важны. Они исключены из реальности Вампилова как несущественные. Они ни на что не влияют. Внутренняя жизнь персонажей больше внешней. Их внутренняя жизнь и есть их реальность. Еще раз подчеркну: игнор не равен эскапизму. Эскапизм (те же сказки, которые поточно снимали в 70-е и вновь поставили на поток в наши дни) разрешался советской властью. Потому что эскапизм — это как водки выпить: на время оторваться от реальности. Ну, пусть народец пьет и сказки смотрит, им так легче управлять, поэтому в застой так развилась авторская песня, появились новые виды эскапистской романтики, те же толкинисты, хиппи, неопасные, неагрессивные неформалы. Люди бежали от социализма и соцреализма. Но пока они убегали недалеко, это разрешалось. А вот игнорировать идеологию опасно для власти. Поэтому советская власть Вампилова не любила: в его реальность невозможно вписать красные знамена. Он писал чистое экзистенциальное существование, жизнь души, у которой есть тело, а не наоборот. И тем более у души нет знамен. Душа не смотрит государственные каналы и не марширует строем. Тело можно захватит в плен, мозг — засрать телевизором. Душу, или говоря другим языком, человеческую самость, самобытность, нельзя выкрасить под цвет знамен. Душа едва замечает, что в государстве мог поменяться государственный строй. Реальность души выглядит иначе. Внезапно ужасный панельный дом, в квартире которого пробивается через ситцевые занавески слабое осеннее солнце, становится красивым. Фильм так блестяще игнорирует убогость, что она может стать даже красивой. Заброшка, на которую ты смотришь как инопланетное существо — это дворец. Если научиться смотреть на реальность как бы сверху и со стороны, ни одно самое убогое существование в вашем описании не будет выглядеть жалким. Что касается персонажей, Вампилов их любит. Любит их человеческую природу — не самую совершенную. Любит их скромную обывательскую жизнь, в которой они что-то делают, ищут себя, иногда совершают хорошие поступки. Искал в них яркие, сильные проявления человечности, находил и любил их за это. Я думаю, если персонажей любишь, тогда они по-настоящему трогают читателя. МАКАРСКАЯ. Извините, конечно. (Бусыгину.) Но я хочу спросить. У тебя родители имеются? БУСЫГИН. Да… Мать в Челябинске. НИНА. Она одна? (Смеется.) Папа, тебя это не интересует? БУСЫГИН. Она живет с моим старшим братом. НИНА. А сам ты? Как ты сюда попал? БУСЫГИН. Я здесь учусь. САРАФАНОВ. Где же ты живешь? БУСЫГИН. В общежитии. САРАФАНОВ. В общежитии… Но ведь это далеко… и неуютно. И вообще, терпеть я не могу общежитий… Это я к тому, что… Если бы ты согласился… словом, живи у нас. БУСЫГИН. Нет, что вы… САРАФАНОВ. Предлагаю от чистого сердца… Нина! Чего же ты молчишь? Пригласи его, уговори. НИНА (капризно). Ну с какой стати? Почему он должен жить у нас? Я не хочу. БУСЫГИН. Я буду вас навещать. Я буду бывать у вас каждый день. Я вам еще надоем. Мельников как режиссер дает нам картинку, которую можно (и нужно) использовать в тексте. Ни в одном шикарном голливудском фильме с красивыми пляжами солнце не играет такой роли, как этот проходящий через ситцевые занавески приглушенный золотой свет. Дневные сцены показывают золотую осень — самое эстетически красивое время года, когда природа перекрывает серое урбанистическое уродство. Прием старый, но он работает. Стоит ваша панелька в окружении золотых кленов, и уже красиво. Владимир устыдился своей лжи и открылся перед семьей Сарафановых (в конце концов, он не Ланнистер и хочет нормальных отношений с Ниной). И его простили, а полюбить успели и раньше. Он наврал про родство, но стал родным. Мы к тому моменту так прикипели к этим персонажам, что их личный хэппи-энд становится самым ценным на свете. Это истинное, настоящее, глубокое человеческое счастье, и ничто этого не отменит. Даже если СССР будет стоять вечно (а он не будет). Внешние обстоятельства не могу отменить внутренней жизни. Как бы «снаружи» не было погано, у души своя жизнь. И в ней может быть свое счастье вне зависимости от государства. В самом конце опять ушла электричка. ВЫВОД: 1) если ты как автор рассматриваешь жизнь персонажей сверху и со стороны — любая жизнь в твоем описании может выглядеть достойной; 2) люби своих персонажей, будь к ним нежным, находи в них красоту души; 3) самый безобразный вижуал украшает мягкий солнечный свет; 4) напиши неслащавый хэппи-энд. Неслащавый хэппи-энд получается, если ты вел своих героев к нему с самого начала, дал им совершить хороший поступок, позволил быть человечными и добрыми. 5) не брезгуй юмором — легким, жизненным, не анекдотичным. Электричка ушла? Да, это забавно, но не вызывает истерический хохот. В мертвенной застойной жизни мы нащупали человечность. Именно так работало застойное кино. Если на твоем обшарпанном балконе в заброшке стоят двое, понимающие друг друга, ты вывел своих персонажей из кошмара обыденности.