Счастливый день

Еще в детстве роман «Театр» Сомерсета Моэма стал одной из самых повлиявших на меня книг. Я считаю, что роман стоит читать каждой девочке-подростку. Между тем, известные мне высказывания мужчин о книге необычайно презрительные. Не по литературным критериям, а из-за главгероини Джулии Ламберт. Она откровенно их раздражает. Я считаю, это связано с тем, что она выбивается из многовековой традиции женских персонажей, которые страдают и гибнут из-за любви. Кроме того, главгероиня финансово и во всех смыслах независима, успешна и не «пушистая». Как все хорошие произведения, «Театр» не ограничен одной темой. Это история несчастной любви и мести, редчайшее исследование зрелой женской сексуальности, а также исследование феномена актерского таланта. Моэм пытается понять, может ли не самый глубокий человек быть великим актером, и приходит к выводу, что может. Англия, 1930-е. Джулия Ламберт — лондонская театральная прима, одна из ведущих актрис современности. Ей 45 лет, она давно замужем за красивым коллегой-актером, который стал директором и режиссером их собственного театра. Ее единственный сын Роджер учится в престижном колледже. Их принимает высшее общество. В театре готовятся ставить новую пьесу, которую, несомненно, ждет успех. Но Джулию накрывает кризис среднего возраста. Мужа, Майкла Госслинга (обратите внимание, что, вопреки традициям, она не взяла фамилию мужа), она давно не любит. В юности он был невозможным красавчиком, которого Джулия смогла завоевать, отбив у множества поклонниц. Она пылала к нему физической страстью, а он был довольно холоден в постели и не особо ее удовлетворял. Со временем Джулия поняла, что Майкл — самовлюбленный дурак, скучная посредственность и сноб, который больше всего мечтает «быть джентльменом». Они давно не занимаются сексом, а свою энергию она реализует на сцене. А незадолго до конца войны Джулия его разлюбила. Она была в то время беременна. <…> Чувствовала она себя прекрасно, но немного растерянно и беспомощно, страшно тосковала по его объятиям, ей так нужны были его защита и покровительство. Майкл приехал. Он был удивительно красив в своей хорошо скроенной форме с нашивками штабиста и короной на погонах. Он загорел и в результате лишений, которые испытывал в ставке, довольно сильно пополнел. Коротко стриженный, с бравой выправкой и беспечным видом, он выглядел военным до кончиков ногтей. <…> Они проговорили обо всем этом за полночь, а потом легли в постель. Джулия страстно прильнула к нему, он ее обнял. После трех месяцев воздержания Майкл был настроен на любовный лад. — Ты моя милая женушка, — прошептал он. Он прижался губами к ее губам. И вдруг Джулию охватило смутное отвращение. Она еле удержалась, чтобы его не оттолкнуть. Раньше ей казалось, что его тело, его юное прекрасное тело пахнет цветами и медом, она жадно вдыхала этот сладостный аромат, такие вот ощущения и приковывали ее к Майклу, но теперь каким-то таинственным образом Майкл утратил свое очарование. Джулия осознала, что он потерял аромат юности и стал просто мужчиной. Она почувствовала легкую тошноту. Она не могла ответить на его пыл, больше всего ей хотелось, чтобы он поскорее удовлетворил желание, перевернулся на другой бок и уснул. Кажется, мы начинаем понимать, почему мужчин так бесит этот роман. Женщины боятся потерять молодость и красоту, а мужчины и в 50 лет считаются молодыми. Как говорит Голди Хоун в одной из моих любимых комедий «Клуб первых жен» (ее героиня — это Джулия-лайт в американском кино, актриса среднего возраста в кризисе, которую бросил муж, а ей впервые предлагают роль матери): «Я не мать Моник! Шелли Уинтерс — мать Моник! Анджела Лэнсбери — мать Моник! Шон Коннери — мать Моник! Нет, нет, прошу прощения. Шон Коннери — парень Моник! Ему может быть триста лет, но он все еще жеребец!» А тут нам впервые в истории литературы говорят прямым текстом, что мужчины стареют. Что они теряют щенячье очарованье юности, матереют, становятся коренастыми, перестают приятно пахнуть. Что мы, женщины, их больше не хотим. Шок, скандал! С 1930-х годов прошло почти 100 лет, но менее шокирующим эти физиологические подробности для мужчин не становятся. Тем более на протяжении романа подчеркивается, что Джулия — далеко не красавица. Так какого хрена она кочевряжется, когда у мужа все еще стоит? У него стоит, а она больше его не хочет. Майкл любил спать с ней в одной постели. Не будучи страстным, он был нежен, и ему доставляло животное наслаждение чувствовать ее рядом с собой. Много лет это было ее величайшей радостью. Сейчас мысль об этом привела ее в раздражение. В ее жизни нет секса не потому, что она — бедная-несчастная одинокая баба. Она просто не хочет вот этого альфа-самца, который пополнел «в результате лишений в ставке». Ироническая интонация наблюдательницы прослеживается весь роман. Джулия не просто изучает окружающих, собирая материал для своей актерской деятельности. Она втихаря посмеивается над всеми, от собственного мужа до высшего общества. Позиция героя-наблюдателя очень выигрышна как для героя, так и для автора. Человек открыл для себя скепсис в философии еще в XVI веке с трудами Макиавелли и Мишеля Монтеня, но персонаж-наблюдатель появился только в XVIII веке, с наступлением эры Просвещения, когда повышался уровень образования в обществе, а реальность казалась людям все менее сказочной и гармоничной. ГГ-наблюдателя не просто мотает по сюжету, как цветок в проруби. Он может не совершать великих поступков, с ним может вообще ничего интересного не происходить. Но через призму его взгляда, особенно насмешливого, иронического, мы делаем выводы о людях, обществе и самой жизни, а это всегда интересно читателю. У Джулии был большой подражательный дар, который она обычно сдерживала, считая, что это может повредить игре на сцене, но в этих кругах [светских] она обратила его в свою пользу и приобрела репутацию остроумной женщины. Ей было приятно нравиться им, этим праздным, элегантным дамам, но она смеялась про себя над тем, что их ослепляет ее романтический ореол. Здесь очень важно избежать морализма. Смейтесь над другими, но не читайте им мораль.Читателю симпатична ирония, но не резонерство. Представьте комиков — мы хотим, чтобы они смешили и развлекали нас, а не учили жизни. Джулия с удивлением обнаружила, что стала жалеть Майкла с тех пор, как разлюбила его. Она была добрая женщина и понимала, каким это будет для него жестоким ударом по самолюбию, если он хотя бы заподозрит, как мало сейчас значит для нее. Итак, Джулия живет без секса и романтики, хотя в нее давно влюблены двое знакомых. Одна из них — богатая лесбиянка Долли. — Дорогая, я разговаривала с Майклом. Я хочу финансировать ваш театр. У Джулии громко забилось сердце. — О, Майкл не должен был вас просить. Я не хочу. Вы и так уже столько для нас сделали. Долли наклонилась и поцеловала Джулию в губы. Голос ее был ниже, чем обычно, и слегка дрожал. — Ах, моя любовь, разве вы не знаете, что я сделала бы для вас все на свете! Это будет так замечательно, это так сблизит нас, и я буду так вами горда! Но Джулия — не лесбиянка, с Долли у нее только дружеские отношения, как и с аристократом лордом Чарльзом, над которым Джулия в душе тоже посмеивается. Конечно, она, не задумываясь, без особых угрызений совести сделалась бы его любовницей. Будь он, скажем, актером и люби ее так давно и сильно, она бы легла с ним в постель просто из дружеских чувств; но с Чарльзом это было невозможно. Джулия относилась к нему с большой нежностью, но он был так элегантен, так воспитан, так культурен, она просто не могла представить его в роли любовника. Позже Джулия все же собирается переспать с ним, но ничего не случается. Она подозревает, что Чарльз — гей, который использует ее как «бороду». Это важный момент, потому что получается насмешка над насмешливой Джулией. Иногда сбрасывайте своих насмешников с пьедестала. Крутые ГГ — это здорово, но не надо с них пылинки сдувать. Пусть им тоже достается от окружающих, чтобы не зазнавались и не бронзовели, превращаясь из харизматичных остроумцев в самодовольных козлов. Разумеется, из-за несчастной любви к Тому Феннелу, в которого Джулия страстно влюбляется по ходу романа, ироничная наблюдательница не бросится под поезд, как Анна Каренина, и не выпьет яд, как Эмма Бовари. Она выживает, перенеся лишения юности и разочарования зрелости, потому что она — вещь в себе, своя собственная идея, сформировавшаяся самобытная личность, чья внутренняя жизнь больше и активнее внешней. Именно это и помогает Джулии выбраться из несчастной любви. Персонаж (да и живой человек, если уж на то пошло) не может органично пережить несчастную любовь, если у него нет внутренней жизни за пределами любви. Если ее нет, вам придется своей авторской волей (дурью) вытаскивать персонажа за волосы из болота, а он должен сделать это сам. Если ваша Маша Иванова вчера резала вены из-за Васи Петрова, а сегодня стала гордой и холодной Снежной королевой, которая управляет корпорацией и меняет любовников или забыла думать о мужчинах, то это не ее изменение, а ваше самодурство «потому что так написано в сценарии». В разгар кризиса Джулия знакомится с новым бухгалтером театра, Томом, который годится ей в сыновья. Он присылает ей после спектакля огромный дорогой букет цветов, на который явно потратил половину зарплаты. Растроганная, она соглашается пойти к нему в гости на чай, посмеиваясь про себя: я бы не пошла на чай к герцогине! И внезапно… Джулия поднялась взглянуть; это хороший предлог, чтобы встать, а потом она наденет шляпу и попрощается с ним. — Да, очаровательно. Добрый старый Лондон; сразу делается весело на душе. Юноша стоял рядом с ней, и при этих словах Джулия обернулась. Он обнял ее за талию и поцеловал в губы. Ни одна женщина на свете не удивилась бы так. Джулия не верила сама себе и стояла как вкопанная. У него были мягкие губы, и вокруг него витал аромат юности — довольно приятный аромат. Весь кризис среднего возраста как рукой снимает. Она порхает как бабочка и выглядит на десять лет моложе, потому что ничто так не молодит женщину, как пластическая хирургия, эстетическая косметология, много денег и молодой любовник. Сначала это просто упоение физическим удовольствием и молодым красивым телом, но вскоре Джулия влюбляется. Несмотря на бабочек в животе, она не перестает анализировать Тома. Как и Майкл, Том сноб, не очень умный и слегка занудный. Она также прощает ему неверность. Здравомыслие не позволяет ей закатывать скандалы, вообще Моэм рвет романтически шаблоны о дивах, Джулия — абсолютно земная женщина. Она пожимает плечами: он молодой, ему нужен секс. Но в один прекрасный день… — Мне кажется, я — последняя, кого можно обвинить в шашнях с мальчиком на двадцать лет моложе меня. — На двадцать пять, — поправила Долли. — Мне бы тоже так казалось. К сожалению, ваш Том не очень-то осторожен. — Что вы хотите этим сказать? — Ну, он обещал Эвис Крайтон, что получит для нее роль в вашей новой пьесе. — Что еще за Эвис Крайтон? — О, одна моя знакомая молодая актриса. Хорошенькая, как картинка. — Он просто глупый мальчишка. Верно, надеется уломать Майкла. Вы же знаете, как Майкл любит молодежь. — Он говорит, что может вас заставить сделать все, что хочет. Он говорит — вы пляшете под его дудку. Безумно обидно! Джулия старается посмотреть в лицо реальности и, как всегда, анализирует. Ни к чему закрывать глаза на правду: Том ее не любит, он стал ее любовником потому, что это льстит его тщеславию, что это открывает ему доступ ко многим приятным вещам и потому, что, по крайней мере в его собственных глазах, это дает ему своего рода положение. «Если бы я не была дурой, я бы бросила его. — Джулия сердито засмеялась. — Легко сказать! Я его люблю». И тут Моэм сразу дает героине первый выход на свет из болезненной ситуации. И вот что самое странное: заглянув в свое сердце, она увидела, что возмущается нанесенной ей обидой не Джулия Лэмберт — женщина; той было все равно. Ее уязвила обида, нанесенная Джулии Лэмберт — актрисе. Самодостаточность личности, глубинная внутренняя жизнь ставят заслонку между ее уязвленным эго и болью. Но как бы красиво ни звучало, ей все равно больно, автор не показывает ее железной леди, иначе какого черта мы будем за нее переживать? Персонажу и должно быть больно. Джулия села на ручку кресла и нежно провела рукой по его волосам. Он отпрянул с сердитым жестом. — Не делай этого, — сказал он. — Терпеть не могу, когда мне треплют волосы. Словно острый нож вонзился Джулии в сердце. Том еще никогда не говорил с ней таким тоном. Но она беспечно рассмеялась <…> — Мы с тобой очень неплохо проводили время, но тебе не кажется, что пора прикрыть лавочку? Джулия говорила таким естественным, даже шутливым тоном, что никто не заподозрил бы, какая невыносимая мука разрывает ей сердце. Она ждала ответа со страхом, вызывающим дурноту. Джулия разыгрывает спектакль перед ним. Мол, она не сердится и даже не расстроена, а эта самая Эвис Крайтон, которую Том заставил ее увидеть на сцене, просто находка для их театра, хотя Джулия видит, что Эвис бездарная актриса, к тому же совершенно беспринципная оппортунистка, которая переспит с кем угодно ради карьеры. Но Джулия уже брякнула, что Эвис будет играть в их пьесе и делает вид, что теперь они с Томом просто друзья. Джулия положила трубку. Звук его голоса! Боль в сердце была невыносимой. Сидя на постели, Джулия качалась от муки взад-вперед. «Что мне делать? Что мне делать?» Она надеялась, что сумеет справиться с собой, и вот этот короткий дурацкий разговор показал, как она ошибалась — она по-прежнему его любит. Она хочет его. Она тоскует по нем. Она не может без него жить. «Я никогда себя не переборю», — простонала Джулия. И снова единственным прибежищем для нее был театр. И вот тут начинается самое интересное. Аксиома гласит, что искусство — это сублимация чувств, выплеск эмоций и тд. Что творчество рождается из травмы, рефлексии и тому подобного. Джулия сублимирует в театре свою боль, очень кстати играя в пьесе роль женщины, брошенной любовником. Зрители в восторге. В театре аншлаги. НО. На спектакль приходит муж, который дурак-то дурак, но давно работает режиссером. — Я хочу тебе кое-что сказать, Джулия. И не устраивай мне истерики. Тебе придется выслушать меня. У Джулии побежали по спине мурашки. — Ну ладно, выкладывай. — До меня кое-что дошло, и я решил сам разобраться, что происходит. Сперва я думал, что это случайность. Вот почему я молчал, пока окончательно не убедился. Что с тобой, Джулия? — Со мной? — Да. Почему ты так отвратительно играешь? Моэм опять рвет шаблон: из свежей крови не рождается никакой гениальности. Все ваши травмы не сделают творчество талантливым. Талантливым его делает талант, напряженная работа и включенные мозги. На хуй травмы. — Публика — куча ослов. Если ты вопишь, визжишь и размахиваешь руками, всегда найдутся дураки, которые будут орать до хрипоты. Так, как играла ты эти последние дни, играют бродячие актеры. Фальшиво от начала до конца. — Фальшиво? Но я прочувствовала каждое слово! — Мне плевать, что ты чувствовала. Ты утрировала, ты переигрывала, не было момента, чтобы ты звучала убедительно. Такой бездарной игры я не видел за всю свою жизнь. Прямо топ популярного фикбука. Вопишь, визжишь: «Да я люблю тебяяяяя!», плюс ебля попошлее, и публика в восторге. Чем фальшивее, тем лучше. Чем сентиментальнее и слащавее, тем больше они склонны называть это эмоциональным и искренним. Спасение приходит от творчества, но не так, как Джулия думала. Она поняла, что произошло. Она не сумела сдержать свои эмоции, она выражала свои чувства. По спине у Джулии опять побежали мурашки. Это было серьезно. Разбитое сердце и прочее — все это прекрасно, но если это отражается на ее искусстве… Дело принимает совсем другой оборот! Ее игра важней любого романа на свете. Моэм поднимает другую интереснейшую тему: искусство — это мемесис, имитация жизни, но не сама жизнь. У него другие законы. Реализм не равен реальности. Вываливая необработанные эмоции в чистом виде на бумагу, вероятнее всего, вы напишите пафосную, сопливую, истерическую херню, хотя есть исключения. Невозможно взять себя в руки и разлюбить усилием воли. Но получив такую отрезвляющую пощечину, Джулия начинает восстанавливаться. Человек не может «двигаться дальше» от ситуации, если, кроме ситуации, у него нет ничего, и если некая ценность не оказывается такой же важной или даже важнее любви. Не торопитесь с выводом персонажа из любовного омута. В «Театре» это занимает не меньше трети объема текста до финала. Героиня уезжает к маме, а потом к Долли, устраивает неудачное свидание с Чарльзом, ищет приключений в Лондоне и репетирует новую пьесу, схлестываясь с Эвис Крайтон. Из каждой ситуации она берет что-то, позволяющее ей сконцентрироваться на чем-то другом. Например, общаясь с утонченным Чарльзом, она сравнивает это не в пользу простоватого Тома, а в гостях у мамы наслаждается простой, не богемной жизнью и искренностью. Том упоминается от силы пару раз, мы успеваем его забыть, и это позволяет пережить вместе с ГГ естественным, органичным образом то, что любовь проходит. В конце Джулия случайно встречает Тома на улице, снова оказывается у него дома и даже снова занимается с ним сексом, но все изменилось. Она возвращала ему поцелуи из дружелюбия, но поймала себя на том, что думает о роли, которую ей сегодня предстоит играть. Финальный циничный вывод: «А в словах Роджера, пожалуй, что-то есть. Любовь и вправду не стоит всего того шума, который вокруг нее поднимают». Мне эта сюжетная закольцовка кажется подыгрыванием персонажу. Шла, случайно встретила, он ее по-прежнему хочет, потом еще позвонит и на свидание позовет… Анекдотическая ситуация: «Пожалеет и назад приползет!». Это не реалистично. Причем у меня в жизни ровно такое было с любовником сильно младше. Позвонил, приполз, бросил свою Эвис Крайтон. Но у нас не жизнь, а ее имитация, не реальность, а реализм. В реальности он потом умер от передоза в Тибете, кто же в книжке в такое поверит? Зато читатель вместе с Джулией испытывает чувство удовлетворения, он получил свой катарсис вместе с ней. Это циничный хэппи-энд для одиночек, который оправдывает то, что он дорого куплен, путь к нему подробно расписан, а ситуация естественна для человеческого существа. Мы же не будем всю жизнь страдать из-за несчастной любви? И еще раз: на хуй травмы.