Антагонист

Обычно его успокаивало наблюдение за грациозными танцами рыбок-петушков в аквариуме, но этим вечером Изане невыносимо было на них смотреть. Они казались ему пленниками стеклянной тюрьмы — темницы, из которой не имели никаких шансов сбежать на волю. Точно так же чувствовал себя и он сам в этот момент, запертый внутри своей головы один на один с турбулентными мыслями, кружащими в его разуме хищными стервятниками. Несколько минут назад Инупи доложил, что довез Мичиру до дома в целости и сохранности — только тогда Изана впервые смог вздохнуть полной грудью. Он чувствовал себя отвратительно. Отвратительно — потому что сбежал, потому что испытывал слишком сильные эмоции, с которыми понятия не имел, что делать. Вернувшись домой, Изана мерил нервными шагами квартиру, будто запертый в клетке зверь, не находя себе места. Приступ удушающей паники отступил, но теперь ему казалось, что внутри него разверзлась бездонная пропасть, черной дырой пожиравшая его самообладание. Как он мог это допустить? Ему нужно было избавиться от всех этих ненужных, неуместных вещей, которые он чувствовал к Мичиру Хирокаве. Она, будто вирус, пробралась в его мысли и отравила собой каждую из них, а он слишком поздно опомнился, не сумев вовремя распознать опасность. Снизу донесся глухой стук, и Изана замер посреди комнаты, против воли прислушиваясь к любым доносившимся из ее квартиры звукам. Значит, она уже дома. Должно быть, плачет. Ненавидит его и проклинает последними словами. Под ребрами что-то неприятно сжалось, но Изана лишь сцепил покрепче зубы, с корнями выдирая из своего сердца неуместное сожаление. Пускай ненавидит его. Пускай плачет. Пускай забудет обо всем, что было, и перестанет думать, что он лучше, чем есть на самом деле. Мичиру Хирокаве следовало понять, насколько жестоким был мир вокруг нее. Мир — и люди в нем. А он — особенно. Ей нужно было понять, что было ошибкой подпускать его к себе. Но теперь она должна была осознать это. После того, как он повел себя — в ней не должно было остаться ни капли расположения к нему. Изана не смог бы себе объяснить, что двигало им, когда он взял в руки гитару, когда заставил струны вспомнить старую песню, которая сейчас отдавалась в его сердце каждым словом. Музыка всегда помогала ему выпускать эмоции, когда их становилось слишком много для него одного, но сейчас не спасала даже она. Потому что раньше, когда он играл, это всегда были лишь музыка и он, но теперь незримым призраком в его мыслях присутствовала и она тоже, не покидала их ни на минуту. Изане хотелось, чтобы она услышала эту песню и восприняла ее как предупреждение, которым и были эти слова, положенные на мелодию много лет назад кем-то, кто, возможно, проходил через те же муки, что и он сейчас. Но даже так, одной эгоистичной, отчаянной и совсем крошечной части его хотелось, чтобы Мичиру снова повела себя так же непредсказуемо, как умела только она, чтобы ее сердце оказалось еще более огромным, чем он предполагал, и привело ее к нему — снова, потому что у него самого не хватило бы смелости сделать первый шаг. Не хватило бы знаний, как этот первый шаг нужно делать. Потому что Изана умел шагать лишь назад. И сейчас он знал, что ему нужно сделать, чтобы положить конец этой дурацкой драме, которую он по своей же глупости допустил. Отбросив гитару на диван, он вынул из кармана телефон и набрал первый номер в своем списке контактов. — Изана? — раздался в трубке обеспокоенный голос Какуче. Хитто был научен опытом, что поздние звонки от босса никогда не предвещают ничего хорошего. — Приедь ко мне завтра с самого утра, — без предисловий велел Изана. — Поживешь какое-то время в моей квартире. Нужно, чтобы ты присмотрел за Красным и Белым. — Когда-нибудь ты все же дашь своим рыбкам нормальные имена, — вздохнул телефон голосом Какуче. Он звучал уже куда спокойнее, поняв, что ничего ужасного не случилось. На самом деле, случилось, просто Хитто понятия об этом не имел. — Ты что, уезжаешь? — Да, — коротко бросил Изана, уже вынимая из шкафа рюкзак. Ему не требовалось много вещей. — Надолго? — уточнил Какуче, и Изане не нужно было видеть его, чтобы представить, как он обеспокоенно хмурится. — Не знаю, — отрубил Изана. — Ключ от двери будет под ковриком. Если будешь водить в мою квартиру баб — узнаю и убью. — Что случилось? — настойчиво спросил Какуче, не купившись на отвлекающий маневр. — Это как-то связано с М… Изана сбросил вызов, не позволив ему договорить ее имя. А затем торопливо набрал другой номер, не давая Хитто шанса дозвониться до него, если тот вдруг решит, что разговор не окончен. С легким уколом вины Изана подумал, что она могла уже лечь спать, но сейчас она была единственным человеком, кому он мог позвонить и чью помощь готов был принять. Однако он опасался зря: на четвертом гудке вызов приняли, и из телефона раздался голос, ставший для него таким родным за эти годы: — Изана? — Разбудил вас, Акимару-сан? — спросил он непривычно мягким для себя голосом. — Нет-нет, милый, все хорошо. Я как раз закапывала Адзуки глаза, снова его конъюнктивит одолел. — Не ослеп еще старый черт? — хмыкнул Изана и расслышал на том конце возмущенный мяв, будто кот каким-то образом понял, что звонит именно он, и решил показать, насколько взаимна их неприязнь. — Он передает тебе привет, — услышал он улыбку Акимару-сан, а затем она встревоженно спросила: — Все хорошо, дорогой? — Я… — начал Изана, но запнулся, понимая, что не может сейчас выдавить из себя такую необходимую ложь. Поэтому он закрыл глаза и побежденно спросил то, ради чего и звонил сейчас пожилой женщине, ставшей его ангелом-хранителем: — Акимару-сан, ваше приглашение погостить еще в силе?

***

Острые загнутые коготки кровожадно впились в смуглую кожу под аккомпанемент угрожающе-гневного шипения. Изана зашипел не менее угрожающе и гневно, и поспешно отдернул руку от кошачьей миски, в которую сдуру решил насы́пать корма, не заметив этого пушистого берсерка, занявшего оборонительную позицию на старом холодильнике. — Тупица, у тебя от старости совсем мозги высохли? — гаркнул Изана, слизывая капельку крови с расцарапанной руки. — Я тебе еду насыпа́л, ты, блохастый придурок! Кот, между тем уже успевший загородить своей нечесанной тушкой драгоценную миску, зашипел в ответ еще более воинственно и раздраженно, должно быть, осыпая Изану самыми грязными кошачьими ругательствами. Нелюбовь между ним и дряхлым котом Акимару-сан была пламенной и взаимной с самой первой встречи, окончившейся точно так же расцарапанными руками и изгрызенной обувью, которую Изане в итоге пришлось выбросить. Вот и сейчас Адзуки продолжал изо дня в день яростно протестовать против присутствия Изаны в доме его хозяйки все те несколько недель, что тот здесь находился. И все же, Изана готов был мириться с ненавистью тупого кота и несходящими царапинами от его когтей — ведь компенсацией за эти неудобства было целебное общество Сатоми Акимару, в доме которой он чувствовал себя по-настоящему… дома. Так, как не чувствовал себя больше нигде. Благодаря успокаивающей ауре, подобной настоящему волшебству, которой обладала эта удивительная женщина, Изана сумел почти полностью восстановить свое душевное равновесие, которое так основательно пошатнула ворвавшаяся в его жизнь Мичиру Хирокава. Звук проворачиваемого ключа во входной двери дал ему знать, что вернулась хозяйка квартиры — и Изана сразу почувствовал, как разливается под ребрами приятное тепло от ее присутствия. Поднявшись с колен, он отряхнул домашние спортивные штаны, затем вызывающе ткнул в сторону кота оттопыренным средним пальцем — тот гневно, но безмолвно ощерился в ответ, будто откуда-то знал значение этого обидного жеста — и направился в прихожую, встречать свою… Изана до сих пор не понимал, кем была для него эта пожилая женщина. Она была просто Акимару-сан — самой доброй, родной и заботливой. — Вы все еще не верите, что ваш кот замыслил меня убить? — пожаловался Изана, демонстрируя Акимару-сан свежие боевые увечья, пока забирал у нее пакет с продуктами. — Не злись на него, милый, — улыбнулась пожилая женщина и ласково потрепала его по волосам заботливым материнским жестом, от которого у Изаны тоненько кольнуло где-то в глубине сердца. — Адзуки просто ревнует, только и всего. Знаешь ли, у нас, стариков, уже иногда шарики за ролики заезжают, — весело подмигнула она ему, проходя на кухню. — Уверен, он был таким же отбитым на голову и в молодости, — закатил глаза Изана, увязавшись следом за ней. — А вы, Акимару-сан, вовсе не старая. Видели себя в зеркало? Вы же настоящая красотка! — Не подлизывайся, хулиган, — засмеялась Акимару-сан и кивнула головой в сторону стула, предлагая ему сесть. — Давай-ка обработаем эти боевые раны. — Не стоит, это ерунда, — запротестовал было Изана, но пожилая женщина и слушать ничего не желала. — Конечно, для тебя это ерунда, — попеняла ему она, проходясь ваткой с антисептиком по свежим кровоточащим царапинам. Бросила на Изану задумчиво-обеспокоенный взгляд. — По сравнению с тем шрамом, что я видела на твоем боку, это и впрямь цветочки. Так и не расскажешь мне, где поранился? — Просто досадный несчастный случай, я ведь вам уже говорил, — уклончиво ответил Изана, не желая вспоминать события — и девушку, — ставшие причиной этого шрама. Вот только Акимару-сан явно не собиралась оставлять эту тему. — В таком случае, повезло тебе, что Мичиру учится на врача, — заметила она невинным тоном, заставившим Изану устало возвести глаза к потолку. Акимару-сан бессовестно использовала любую возможность, чтобы упомянуть в разговоре его соседку с тех самых пор, как он впервые сдуру проболтался ей о ней. И самым досадным было то, что Изана испытывал какую-то извращенно-болезненную потребность говорить о Мичиру. Поэтому каждый раз, когда Акимару-сан спрашивала о девочке, которой почти заменила мать в детстве, он шел у нее на поводу — и говорил, вспоминая любые мельчайшие подробности о своей соседке (разумеется, опуская множество нюансов их знакомства, о которых Акимару-сан знать не полагалось). Понимающего, ласкового взгляда пожилой женщины, обращенного на него в эти моменты, он так и не заметил. — Она уж точно не думает, что ей повезло с таким соседом, как я, — хмыкнул Изана, рассеянно наблюдая, как Акимару-сан сноровисто обрабатывает антисептиком его царапины. — Изана, милый, — деликатно начала госпожа Сатоми, но тактичность ее тона лишь слегка смягчила прямоту слов: — Просто позвони ей уже наконец. Изана нахмурился и бросил на пожилую женщину настороженный взгляд. Откуда она… Ведь он ничего не рассказывал ей о произошедшем между ними конфликте. Впрочем, это и ссорой назвать было нельзя — ведь он попросту сбежал. Поморщившись от этой мысли, вновь всколыхнувшей убаюканное внутри отвращение к себе, Изана вздохнул, смиряясь с почти сверхъестественной проницательностью своей бывшей воспитательницы. Она же, будто прочитав все эти мысли в его голове, непринужденно пожала плечами. — Я понимаю, что вы поссорились. Тебе даже говорить об этом не нужно было — это ведь видно невооруженным глазом. — Изана открыл было рот, чтобы запротестовать и яростно отрицать все сказанное, но Акимару-сан лишь повысила слегка голос, не давая ему перебить ее: — Ты внезапно срываешься с места, чтобы навестить меня, хотя вот уже год находил кучу отговорок, почему не можешь приехать погостить дольше, чем на пару дней. При этом о Мичиру ты говоришь с утра до ночи… — Это вы меня о ней каждый день спрашиваете! — возмутился Изана, все-таки изловчившись вставить свои пять йен в монолог госпожи Сатоми. — Не перебивай, — строго цыкнула на него Акимару-сан, заклеивая царапины пластырями. — Так вот, мне даже не нужно, чтобы ты говорил что-то о своих чувствах к этой девочке — я давно уже прочитала все в твоих глазах. Они ведь светятся, когда ты о ней говоришь. — Это неправда, — ершисто отмахнулся Изана, с ужасом чувствуя, как начинают разогреваться кончики его ушей. Хвала всем богам, что они прикрыты волосами. Задумчиво обведя пальцем пластырь на тыльной стороне ладони, он хмуро пробормотал: — Вы не понимаете, Акимару-сан. Я сильно обидел ее. Поступил по отношению к ней отвратительно. Я не думаю, что она еще когда-либо захочет меня увидеть, и это будет правильно. Изана поморщился, ощутив мерзкую горечь на языке от собственных слов, но лишь крепче сжал губы, избегая ставшего слишком внимательным взгляда Акимару-сан. Неожиданное прикосновение к босой ступне чего-то острого заставило его быстро посмотреть вниз — но это был всего лишь Адзуки, решивший выбраться из своего укрытия, чтобы подойти к любимой хозяйке, и не преминувший при этом мстительно пройтись по ноге Изаны мягкими лапами с выпущенными наточенными когтями. — Я два года провела с Мичиру, когда они с Мако еще были детьми, — тихо проговорила госпожа Сатоми, поднимая довольно заурчавшего кота и усаживая этого черного уродца себе на колени. — И уже тогда я удивлялась ее доброте и тому, насколько же большое у этой девочки сердце. И все, что я услышала о Мичиру от тебя, говорит мне, что она ни капельки не изменилась. — Мягко улыбнувшись Изане, она рассеянно почесала за ухом довольно мурчащего кота и склонила голову набок. — Я уверена, если ты объяснишься с ней и попросишь прощения за то, в чем провинился — чем бы это ни было, — она обязательно постарается тебя простить. Такая уж Мичиру, всегда такой была. Изана, хмуро наблюдавший за Адзуки, развалившимся на коленях Акимару-сан, лишь сдвинул брови к переносице и поджал губы. Госпожа Сатоми не знала о нем слишком многого. Он создал для нее совершенно другую версию себя, за которую ему не было бы стыдно перед этой доброй женщиной. Фальшивую версию. И эта фальшивка, возможно, заслуживала всего того, о чем говорила госпожа Сатоми, но он, настоящий — нет. Ему не было нужно все это. Изана никогда не нуждался ни в чьем прощении и привязанности. И не должен был начинать нуждаться в этом сейчас. — Я не хочу, чтобы она меня прощала, — хриплым голосом отрезал он. Поднявшись со стула, Изана отошел к кухонному прилавку и остановился там, прислонившись поясницей к столешнице. — Ей же будет лучше, если станет держаться от меня подальше. Я ей не принесу ничего, кроме бед. — Говоришь так, будто ты какой-то бандит из подворотни, — возвела глаза к потолку Акимару-сан. Усталая, невеселая улыбка мимолетно тронула губы Изаны от наивных слов столь многого не знавшей о нем женщины, но он тут же вернул на лицо невозмутимое выражение. А госпожа Сатоми слегка приподняла колени с уютно развалившимся на них котом и указала на него морщинистой ладонью, будто предлагая Изане сомнительное удовольствие полюбоваться этим пушистым чертом. — Ты помнишь, как у меня появился Адзуки? — Вы подобрали его где-то на улице, — пренебрежительно фыркнул Изана, и кот, будто поняв, что речь о нем, воинственно шикнул в его сторону, топорща усы. — Не просто на улице, — поправила его Акимару-сан и ласково почесала за ухом моментально успокоившегося от ее прикосновения кота. — Его выбросили в мусорный бак со сломанными задними лапами. Когда я отнесла его в ветеринарную клинику, мне сказали не рассчитывать на многое, потому что кот уже тогда был немолодым, да и характер оказался прескверным. — Адзуки замурчал еще заливистее, будто желая опровергнуть эту нелестную характеристику. Госпожа Сатоми с любовью почесала его под подбородком, и кот послушно задрал голову, чтобы ей было удобнее. — Если ты думаешь, что Адзуки исцарапал тебя, то ты просто не видел, до какого состояния он раздирал мои руки на первых порах, когда я пыталась его покормить или приласкать. Как думаешь, почему он так вел себя? — Потому что он больной на голову? — возвел глаза к потолку Изана. Кот, слишком увлеченный лаской, на этот раз его проигнорировал. — Потому что он боялся, — мягко произнесла Акимару-сан, поглаживая влажный кошачий нос. — Меня боялся, ведь он не верил, что я желаю ему добра. Адзуки до этого знал лишь человеческую жестокость, поэтому просто не понимал, что может быть иначе. Это был тяжелый труд — и для меня, и для него — найти путь друг к другу. Завоевать его доверие было сложно, но я желала этого всем сердцем. И в конце концов Адзуки смог довериться мне. Как видишь, теперь он очень счастлив. — Будто в подтверждение ее слов, кот мелодично мяукнул и взялся притираться мордой к ее теплой ладони, выпрашивая еще больше ласки. — Потому что он позволил мне попытаться. А я была достаточно упорна, чтобы не махнуть на него рукой. — Акимару-сан подняла голову и послала наблюдавшему за ней Изане понимающий, заботливый взгляд, а далее закончила многозначительно: — Я знаю Мичиру и то, какой упрямой она может быть, когда видит цель. Куда упрямее меня. — Вот только я — не бродячий кот, — с просочившейся в голос горечью хмыкнул Изана, неожиданно чувствуя себя совершенно измотанным этим коротким разговором. — Конечно нет, — признала Акимару-сан с доброй улыбкой. — Ты намного лучше кота, милый. Взгляни в лицо своим страхам, Изана. Если ты найдешь в себе силы перебороть их и дать себе шанс на что-то хорошее, жизнь поистине может тебя удивить. Изана ничего не ответил ей тогда, но позже тем же вечером, лежа на расстеленном для него диване, невольно продолжал прокручивать в мыслях не идущие из головы слова Акимару-сан, рассеянно вертя в пальцах свой телефон. Госпожа Сатоми знала лишь улучшенную его версию: она была уверена, что он посещает университет, а сейчас просто взял академический отпуск, чтобы немного поработать и накопить денег на дальнейшее обучение. Акимару-сан понятия не имела, как много крови было на его руках, и как много грязи — в душе. Она искренне верила, что Мичиру Хирокава сможет принять его и простить его грехи — но ведь ей было невдомек, насколько черной на самом деле была тьма, жившая в его сердце. Но несмотря на то, что Изана не строил никаких иллюзий на свой счет, слова Акимару-сан все равно не шли у него из головы. Он неохотно признавал, что пожилая женщина была права в одном: он не доверял людям и ждал от них лишь жестокости, потому что за всю свою не такую уж и долгую жизнь редко получал от незнакомцев что-то иное. Акимару-сан была редчайшим исключением из правил, которые Изана уяснил для себя болезненным путем проб и ошибок. Но теперь в его жизни наметилась еще одна переменная, бывшая для него неизвестной величиной. Мичиру прекрасно знала, кто он такой. Ей было известно о его темных делах и о том, какую далекую от законопослушной жизнь он вел. Но при этом она все равно продолжала общаться с ним. Даже зная, чтó он из себя представляет, она все равно сказала ему, что хотела бы с ним чего-то большего, чем просто одноразовый секс. Эта наивная глупышка… она ведь просто не понимала, во что пыталась ввязаться. Они происходили из совершенно разных миров, которые никогда не должны были пересечься — и, тем не менее, Мичиру продолжала отчаянно тянуться к нему, в то время как он с не меньшим отчаянием продолжал ее отталкивать. Вот только… это мучительное любопытство, эта сводящая с ума болезненная потребность узнать, как это могло бы быть, раздирали Изану изнутри. Это было бы так эгоистично с его стороны: позволить Мичиру приблизиться к нему, испачкать ее грязью той жизни, которую он вел, подвергнуть ее опасности одной лишь этой связью с ним — ведь врагов у лидера Черных Драконов было предостаточно. Если бы он был порядочным, благородным человеком, то ни за что не подпустил бы ее к себе. Но Изана никогда не был обезображен излишним благородством. И сейчас какая-то первобытная, дикая часть его выла и бесновалась, требуя хотя бы попробовать узнать, как это могло бы быть. Не просто с девчонкой на одну ночь, чье лицо он забывал, стоило ей выйти за дверь. Не с незнакомкой, продававшей ему свое тело в обмен на скоротечное удовольствие. А с ней. С Мичиру. Пальцы Изаны крепче сжались на телефоне, который он рассеянно вертел в одной ладони, вторую руку расслабленно заложив под голову. Разблокировав экран, он открыл список контактов и пролистнул их до номера, который назвал ее именем почти три недели назад. Пробежался взглядом по набору повторяющихся цифр. Изана был уверен, что это она звонила ему в тот день, когда он только-только приехал к Акимару-сан. Он просто чувствовал, что это правда, хоть она и не сказала тогда ни слова. Палец нерешительно завис над кнопкой вызова. Изана колебался. Скорее всего, Мичиру не хочет даже слышать его голос. Он не сомневался в этом — в конце концов, после того, как по-скотски он поступил с нею, просто не могло быть иначе. Но слова Акимару-сан не давали ему покоя, подкидывая в его беспокойные мысли горячечные, отчаянные идеи. Ведь она все же позвонила ему тогда. Разыскала его номер — и позвонила. Палец в сомнении дрогнул над потухшим на пару тонов экраном. Иконка кнопки вызова призывно подрагивала пикселями на сенсорном дисплее. Изана облизнул пересохшие губы, гипнотизируя взглядом ее номер, закусил нижнюю. Проклятье. Никогда в своей жизни он еще не сомневался так сильно, размышляя, стоит ли позвонить девушке. Но Мичиру не была «просто девушкой». Ему пришлось нехотя смириться с тем, что она давно уже стала для него кем-то особенным… Неожиданный входящий вызов скомкал все его сомнения, будто лист тонкой бумаги. Изана нахмурился при виде имени Какуче на экране. Они созванивались этим утром, чтобы обсудить кое-какие дела в группировке — Изана оставил Хитто временным лидером на время своего отсутствия. Какуче не стал бы звонить второй раз за день, если бы не случилось чего-то важного. Возможно, снова какие-то беспорядки в Драконах, с которыми Хитто не знает, как разобраться самостоятельно. — Похоже, ты совсем по мне соскучился, — насмешливо протянул Изана в трубку, приняв вызов. На том конце повисла странная пауза, после чего Хитто хрипло откашлялся и каким-то чужим, севшим голосом выдавил глухое: — Изана… Он осекся и замолчал, просто хрипло дыша в трубку. Что за черт? Изана нахмурился и поерзал на диване, принимая сидячее положение. Какуче вел себя странно. — Я уже собирался ложиться, поэтому давай в темпе, — строго велел он. — Какие-то сложности с Драконами? Снова эта дурацкая, нервирующая пауза, после которой Какуче все тем же странно-тусклым голосом пробормотал: — Нет, с группировкой все норм. Изана… Это… — он снова осекся и прокашлялся. Дурное предчувствие щекотнуло холодными липкими пальцами его шею. Изана нахмурился и раздраженно цокнул в трубку. — Какуче, какого хрена случилось? Что ты мямлишь так, будто кто-то помер. На сей раз пауза на том конце оказалась такой тяжелой, что Изана невольно ощутил леденящий кровь холод, осевший промозглой глыбой в ногах. Он слышал неровное, хриплое дыхание Какуче, и этот звук разгонял его тревогу до незримых граней подступающей паники. А затем выцветший голос Хитто вонзился в его барабанные перепонки отравленными иглами: — Изана… Это Шиничиро. Его больше нет.

***

Он окончательно сдался и признал перед самим собой, что влюблен в Мичиру Хирокаву, когда она спала в его кровати, запутавшись пальцами в его волосах и укутывая его в целительный кокон тепла, который защищал его от черной скорби, волком затаившейся в темных углах его отравленной горем спальни. Изана не знал, было ли это настоящей любовью, той, что с большой буквы. Он не мог знать — ведь он никогда не любил прежде. Но чувства, которые он испытывал к этой девушке, были в его жизни первыми, новыми и пугающими своей необузданной силой. Он был влюблен в нее. Изана признал это покорно, с обреченным смирением, когда вдыхал ставший таким нужным слабый запах лекарств, исходивший от ее одежды. Наверное, он смог с такой легкостью признать эти чувства сейчас, потому что горе от утраты Шина выпотрошило его душу до самого дна, с мясом отодрав шелуху притворства перед самим собой. Изана признал, что влюблен в нее. Признал и то, что теперь просто не может позволить ей и дальше оставаться рядом с ним. А вернее — себе оставаться рядом с ней. В тот последний вечер у Акимару-сан Изана уже почти было решился попробовать. Борясь с паникой и болезненной настороженностью, он почти уговорил себя хотя бы попытаться построить что-то с Мичиру — если бы она согласилась принять его. И теперь он знал, что она его действительно приняла бы. Вот только он уже не мог подарить ей то неназванное, хрупкое и беззащитное чувство, что так робко и пугливо всходило в его сердце весенними цветами. Их не было больше — этих цветов. Растоптаны сокрушающим горем, которое раздирало каждый фибр его души, калечило все чувства и очерняло их своим ядом. Изану манил ее свет. Ему хотелось почувствовать ее тепло и проверить, сможет ли оно растопить тот грязный лед, которым обросло его исковерканное сердце. Но ненасытная черная дыра в его груди оказалась сильнее — пожирала все чувства голодным зверем, взамен выплевывая в его душу пустоту и сгустки опаляющей, ядовитой ненависти, которая горела внутри него, поддерживая его рассудок новорожденной целью, дававшей ему силы делать каждый новый, раздирающий легкие вдох. Потому что Изана хорошо знал ненависть, изучил каждый ее оттенок и понимал, как использовать ее, чтобы выжить. Любовь же была неизведанными водами. Призраком — туманным и бесплотным, слишком ненадежным, чтобы рискнуть и позволить именно ей вести его за собой сейчас. Ставки были слишком высоки. И Изана поставил все на уже знакомого ему дьявола. Он уничтожит Майки. Разрушит все, что ему дорого и любимо — точно так же, как этот маленький сученыш разрушил все, что было дорого ему. По его вине погиб Шиничиро. И все, чего Изана желал теперь — отомстить. Выплеснуть на самого заклятого врага отраву ненависти и гнева, которые копил в себе годами. Майки делал его сильнее. Ненависть к Майки делала его всесильным. Достаточно сильным, чтобы продолжать свое существование в этом мире. Мичиру тихо вздохнула и во сне крепче сжала руки, которыми обвивала его в этом теплом, мягком объятии. Ему было слишком больно от этого тепла. Слишком невыносимо. Оно жалило его и испепеляло точно так же, как солнце сжигает до тла нечестивого вампира, посмевшего явить его животворящим лучам свой изъеденный проклятьем лик. Изана умел ненавидеть. Но он совсем не умел любить. И сейчас у него уже не оставалось сил, чтобы этому учиться. Силы нужны были ему, чтобы выжить — и отомстить. А потом… Он не хотел думать о том, что будет потом. Он даже не был уверен, что хочет для себя это «потом». Надежда и отчаяние сошлись в его душе в смертоносном, безжалостном поединке, и победитель был определен с самого начала. Он не должен был позволять ей приблизиться к нему вчера. Не должен был позволять себе эту постыдную, беззащитную слабость, которую оказалось так неожиданно легко показать ей. Но он позволил. Оказался настолько разбит чернотой обрушившегося на него горя, что позволил себе эгоистично искать утешения в ней и ее пламени, которое грело, не обжигая. Но эта минута слабости должна была закончиться — пока он еще мог найти в себе силы для этого. Мичиру не делала это проще для него — своими губами, опалявшими его губы, дрожащими хриплыми стонами, которые он глотал будто целебный нектар, каждым прикосновением нежных рук к его ставшей слишком чувствительной коже. Изана почти потерял голову. Почти допустил непоправимое. Почти забыл о собственном решении, но заявившийся к нему Йоши Танахо, сам того не ведая, стал настоящим вестником судьбы, своим громогласным стуком в дверь возвратившим ему трезвость ума. С болезненной решимостью натянув на лицо привычную маску равнодушного безразличия, Изана выпроводил Мичиру домой, внутренне сгорая от ярости каждый раз, когда Танахо бросал на нее эти плотоядные, хищные взгляды. Ему хотелось вырвать глаза этому скоту за то, что посмел так смотреть на нее. Ублюдок ни в коем случае не должен был заподозрить, что Мичиру важна для Изаны — и потому он обращался к ней с показной развязностью и грубостью. Но ему показалось, что он уловил тень понимания в задумчивых серых глазах. С Танахо он закончил быстро. Изана был с ним груб и резок, прозрачно давая понять, что не намерен терпеть его у себя в доме дольше необходимого. Хватило получаса, чтобы разобраться со всеми делами и определить, какие территории теперь отходили под контроль банды Танахо. Черные Драконы под предводительством Изаны покидали Токио. Уже через пару часов его люди займутся сбором его вещей для переезда — их было не так уж много. По большому счету, Изану волновали только его рыбки и гитара — все остальное барахло он с легкостью мог оставить и здесь. В Йокогаме его уже ждала подготовленная квартира — пустая и безликая, под стать его душе сейчас. Шиничиро навсегда исчез из его жизни, и Изане казалось болезненно правильным уехать из квартиры, которую старший брат арендовал для него много лет назад, когда он делал первые неуверенные шаги по жизни после ухода из детдома вместе с Какуче. Хитто не одобрял его решение — и все же беспрекословно последовал за ним, точно так же, как следовал за ним всегда, с самого детства. Инупи же покинул группировку — но Изана и так знал, что это рано или поздно случилось бы. С угрюмым Инуи он так и не нашел общего языка, хотя, впрочем, Изана даже не пытался. Он прекрасно видел стену неприязни, которую Сейшу выстроил из своих благородных идеалов и воспоминаний о Драконах времен Шиничиро — и Изана не видел смысла и необходимости в том, чтобы пытаться эту стену разрушить. Он уезжал из Токио, желая оставить здесь всю боль, преследовавшую его голодными волками после смерти Шиничиро — и ту любовь, к которой он сейчас совсем не был готов. С которой не знал, что делать, ведь он не умел бережно обращаться с чем-то настолько хрупким — а значит, обязательно сломал бы. Изана искренне не хотел ломать. Не ее. Поэтому он планировал уехать, не прощаясь. Ему не составило труда быстро организовать все для своего исчезновения — начиная вещами для переезда и заканчивая делами с группировкой Йоши Танахо. Изана запер за семью замками внутри себя скребущуюся, ноющую потребность увидеть Мичиру еще раз — последний. Он запретил себе видеться с ней. Будет лучше, если он просто исчезнет из ее жизни, не причинив еще больше вреда. Но потом к нему неожиданно заявилась Акико, не разделявшая энтузиазма своего брата, радовавшегося исчезновению конкурента и его группировки. Она прицепилась к нему банным листом, бесстыже предлагая себя в глупой надежде, что перепихон на скорую руку со шлюхой, вроде нее, каким-то чудом повлияет на решение Изаны уехать. Идиотка. Ему было тошно от одного взгляда на нее. Потому что вместо ее размалеванного холеного лица он с глупой тоской в сердце желал видеть другое лицо, такое нежное под этим забавным румянцем, который ему хотелось бесконечно сцеловывать с ее теплой кожи. Когда Мичиру неожиданно появилась в коридоре и застыла там, устремив на него растерянный взгляд, Изана даже подумал, что это его дурацкие, отчаянные мысли призвали ее каким-то темным заклинанием. И это была настоящая катастрофа. Потому что боль и разочарование в ее глазах обрушились на него миллионом пропитанных ядом стрел, пронзая насквозь. Ему хотелось рычать от злости и гнева, хотелось оттолкнуть от себя эту чертову девицу, продолжавшую цепляться за него наманикюренными когтями, хотелось догнать Мичиру, рухнуть перед ней на колени и держать ее, держать даже против ее воли, пока она не поймет, что увиденное ею вовсе не было правдой. Именно тогда Изана понял, что не сможет просто уехать, не поговорив с ней. Потому что он глупо, жестоко, эгоистично не желал, чтобы она его ненавидела. Изана привык к чужой ненависти и даже обрел в ней источник силы. Но почему-то сама мысль о том, чтобы остаться ненавистным ей, ранила почти так же сильно, как и пустота в той увявшей части его сердца, где прежде жил Шиничиро, а теперь догорал лишь горький пепел.

***

Содранные костяшки горели огнем, и эта боль отрезвляла рассудок. Вот только трезветь Изана вовсе не хотел. Не обращая внимания на жжение в содранной коже, он поднес к губам бутылку рома и сделал большой глоток, а затем тяжело откинулся назад, ложась на спину на надувном матрасе. Песчинки звезд укоризненно глядели на него с матово-черного ночного неба, слишком низко нависшего над землей — оно будто хотело раздавить его тяжестью своего осуждения. Изана сполна заслуживал этого осуждения, он знал это. Потому и заливал в себя спиртное, надеясь заглушить этот мерзкий зуд отвращения к самому себе. Он облажался. По-крупному. Не смог перебороть глупое желание поговорить с ней и объяснить, что она неправильно все поняла, увидев сегодня Акико, липнувшую к нему на пороге его квартиры. Проблема была лишь в том, что Изана не умел объясняться с людьми. Никогда не испытывал в этом нужды. Он умел приказывать, умел уничтожать словесно и физически, умел оскорблять и причинять боль — но как оправдать свои поступки перед девушкой, к которой испытывал слишком сильные чувства, ему никто не объяснил, а сам он понятия не имел, как это сделать. У него не получилось выполнить задуманное и свалить из города, больше не попадаясь ей на глаза — и теперь он просто не мог уехать, не расставив все точки над «i» и не оставив за собой последнее слово по въевшейся в саму душу властной привычке. Изана даже позвонил ей. Скажи ему кто еще пару месяцев назад, что он опустится до того, чтобы первым звонить девчонке ради того, чтобы извиниться — и он расквасил бы придурку табло, напрочь отбив желание нести такой несусветный бред. Вот только поговорить с Мичиру по-человечески Изана так и не смог, совершенно не представляя, как подступиться к такому разговору. Поэтому снова наговорил ей лишь обидной ерунды, разозлив еще сильнее. И она отшила его. Отказала так холодно и равнодушно — при этом позволив ему расслышать через телефон мерзкое вяканье этого слащавого хмыря, что усиленно подбивал к ней клинья все это время. И Изана просто потерял голову. Ему сорвало тормоза от одной лишь мысли, что этот чертов дрыщ наверняка попытается подкатить к ней яйца, пользуясь его отсутствием. Не соображая толком, что творит, не имея хоть сколько-нибудь сносного плана в голове — Изана сорвался из больше-не-своей опустевшей квартиры, в которой за эти несколько часов остались одни лишь голые стены, и рванул в клинику, подгоняемый отчаянной потребностью перехватить там Мичиру и заставить ее выслушать его. Тогда он и увидел их. Увидел, как этот сукин сын лапает ее лицо своими мерзкими ручищами, которыми как пить дать дрочил на его девушку еще этим утром. Животная ярость затмила разум, утопила в минутном безумии тот факт, что Мичиру вовсе не была его девушкой, и ему некого было винить в этом, кроме себя самого. Он сделал свой выбор и выбрал месть, а не ее, но что-то первобытное и дикое внутри него ревело, эгоистично заявляя свои права на Мичиру — и здравому смыслу просто не было места в этом одуряющем, неконтролируемом безумии. Изана будто провалился в бездонную пропасть кровожадной жажды насилия, когда с пылающей в душе ненавистью избивал этого тощего кретина, посмевшего прикоснуться к ней. Разумные мысли напрочь потухли в его голове, оставив там лишь беснующуюся животную ярость. А когда он очнулся от этого кровавого наваждения, первым, что увидел — была убийственная ненависть в ее глазах. Ненависть, разочарование и страх — ее серые радужки, прежде всегда излучавшие такое целительное тепло, заледенели от этих эмоций, которые он умудрился вызвать в ней именно в тот момент, когда больше всего хотел оправдаться и извиниться перед ней. Извинения не получилось. Следовало ожидать, что так и будет — Изана никогда и ни перед кем не извинялся, этот навык попросту не был встроен в его операционную систему. Ничего удивительного, что вместо извинения он лишь напугал ее и заставил по-настоящему его возненавидеть. И это отвращение в ее глазах выпотрошило его, разбило на тысячу кровавых, неровных осколков, которые продолжали неистово кромсать его внутренности. Он сам был виноват во всем. Не стоило ему приходить. Не стоило даже пытаться. Ведь он уже принял решение — и то, что даже после этого все никак не мог оставить Мичиру в покое, было настоящим скотством с его стороны. Если бы он был другим, порядочным человеком, то просто тихо ушел бы, перестав напоминать ей о себе, и позволил этому маленькому сученышу и дальше ухаживать за ней — ведь именно такой, как этот слюнявый хмырь, бывший до оскомины хорошим парнем, и был для нее подходящей парой. В отличие от него самого. Вот только Изана не был порядочным человеком. Он был испорченным эгоистом, не понимавшим, как справляться со своими взбунтовавшимися чувствами. И он ни-че-го, ни черта не мог с собой поделать. Это было сильнее его. И в этот миг он ненавидел себя куда яростнее, чем могла бы ненавидеть его сама Мичиру. Блядство. Он снова все испортил. Изана глотнул еще рома и устало прикрыл разбитой ладонью саднящие глаза. Ему было тошно и мерзко от самого себя. Он рушил все своими же руками и понимал это — но просто не мог остановиться. Не знал, как. Первые редкие дождевые капли начали сменяться уверенными струями, кусавшими прохладной влагой его открытую кожу. Утром Изана слишком беспорядочно упаковал свои вещи для переезда и теперь не смог найти запасную футболку взамен той, которую измазал в крови избитого им парня и выбросил. Поэтому он просто натянул свою кожанку прямо на голое тело перед тем, как взобраться сюда, на крышу, с твердым намерением утопить в алкоголе мучившую его боль. Полы куртки разъехались, когда он откинулся на спину на матрасе, и теперь дождевые капли собирались на его обнаженном животе холодной, пропитанной петрикором росой. Изана раздраженно смахнул эту влагу со своей кожи и рывком сел, провел по намокшим волосам пятерней и тихо зашипел от боли — непослушные пряди задели раны на костяшках, опалив жжением свежие ссадины. Затем он снова поднес ко рту бутылку, задержал на языке терпкий, обжигающий ром перед тем, как сделать глоток. Уже был поздний вечер. Наверное, Мичиру вернулась домой. Думала ли она о нем, Изане, или же все ее мысли занимал сейчас только избитый им слащавый женишок, которому он невольно оказал услугу, выставив себя перед Мичиру в самом отвратительном свете? Должно быть, она проклинала его сейчас, ненавидела всеми фибрами души. И боги свидетели — он этого заслуживал. Но так отчаянно, до треска в груди, страшился ее ненависти. Сама мысль об этом была невыносима ему. И решение пришло само собой. Глупое, безрассудное, далекое от здравого и правильного решение — но он закрыл бутылку и отставил ее на пол, а затем поднялся на нетвердые ноги, позволяя алкогольному топливу в его крови разжигать еще сильнее пламя этой лихорадочной решимости. Совсем скоро Изана собирался измазать свою душу в такой черной скверне, какую невозможно будет очистить даже самым милосердным искуплением. Он не мог изменить сделанный им же самим выбор, как бы абсурдно это ни звучало. Изана давно уже миновал точку невозврата, пересек ту призрачную черту, отделявшую его от возможности что-то изменить. Что-то больное, надломленное в нем извращенно желало этого — уничтожить себя вместе с Майки. Потому что Изана не видел для себя иного будущего. Он вообще не видел для себя никакого будущего. Однако в памяти Мичиру он так отчаянно желал сберечь хотя бы толику давно не присущей ему, утерянной чистоты — как несбывшуюся надежду и сожаление о человеке, которым он никогда уже не сможет стать. И поэтому Изана будто в горячечном бреду спустился на ее этаж, цепляясь за стены, чтобы заземлить свое уплывающее сознание. Мичиру могла прогнать или попросту не впустить его, поэтому он позаботился о том, чтобы устроить страшный шум, стуча в ее дверь — тогда у нее не осталось бы иного выбора, кроме как позволить ему войти. Блять, какой же он подонок. Изану прошило волной тошноты от самого себя, но он не мог остановиться — ему казалось, он подохнет прямо здесь, под ее дверью, если она не откроет ему. И он все-таки добился своего — Мичиру открыла ему. Возникла на пороге за рывком распахнутой дверью, вся наэлектризованная от гнева и возмущения, ухватила его за ворот куртки и, прежде чем Изана успел сказать хоть что-то, дернула его на себя, сердито затаскивая в квартиру. Мичиру воинственно скрестила руки на груди и устремила на него упоительно-яростный взгляд, пылая праведным гневом, от которого так потрясающе сверкали ее заполненные утренним туманом глаза. И Изана беспомощно пялился на нее, затаив дыхание от восхищения и волнения, заполнившего каждую клеточку его тела и каждую скомканную мысль в его гудящей голове. На ней был всего лишь тонкий халат, липнувший к мокрой коже, а влажные волосы растрепанными прядями клубились вокруг порозовевшего от возмущения лица — похоже, она как раз принимала душ, из которого он заставил ее выбраться в спешке, чтобы открыть ему. Голову тут же заполнили лихорадочные картинки, стоп-кадрами проносившиеся перед его затуманенным внутренним взором — и на каждой из них она была такой прекрасной и желанной под струями горячей воды, касавшейся ее тела так, как он только мечтал касаться. — Что тебе надо? — сердито накинулась на него Мичиру, еще плотнее запахивая на себе халат, и Изану прошибло горячечным пóтом от пьянящего осознания, что под этой тонкой тканью не было ничего, кроме ее гладкой, теплой кожи. Лихорадочное возбуждение вперемешку с отчаянием обрушилось на него сокрушительной лавиной, заставляя подкашиваться ноги, и, с трудом продираясь через эти дурманящие разум мысли, Изана неожиданно для себя выпалил ей в лицо обнаженную до костей правду, воющую раненым зверем у него внутри: — Я не хочу, чтобы ты меня ненавидела. Мичиру лишь громко хмыкнула и закатила глаза, сопроводив это движение недобрым коротким смешком, резанувшим его натянутые до предела нервы не хуже остро заточенного ножа. — Нужно было раньше об этом думать — до того, как ты избил Мамору! — рявкнула она, и поутихшая было ярость вновь подняла свою уродливую голову в раскромсанной душе Изаны. — Он тебя лапал, — прорычал он, не в силах совладать с опалившими его разум гневом и ревностью. — Да тебе-то какое дело, даже если и лапал? — с вызовом ощетинилась Мичиру. — Тебя ведь лапают все, кому не лень, так почему я не мо… Изана не дал ей договорить, метнувшись к ней с такой скоростью, что испугал этим и ее, и себя. Мичиру бросала ему в лицо неприглядную правду, но он не хотел, не желал, не мог слышать ее — не сейчас. Только не сейчас. Уступив демонам, рвавшим его сознание на кровавые лохмотья, Изана впился в ее рот диким, почти животным поцелуем — будто хотел стереть, сцеловать с ее губ ту мерзкую правду, которой она так больно ранила его, и проглотить ее, навеки хороня в себе и скрывая от глаз. Привкус крови разлился во рту, ужалил чувством вины от осознания, что сделал ей больно — но какая-то злобная, извращенная часть его мурлыкала от восторга, упиваясь этим грубым, собственническим поцелуем. Потому что она была его. Она, блять, была его, и она должна была знать это. Острая боль полоснула его щеку неожиданно, отрезвляя от затмившего разум одуряющего наваждения, и звон этой яростной пощечины отдался в его ушах грохочущим выстрелом. — Какого черта, Изана? — срывающимся голосом прохрипела Мичиру. Она дрожала, глядя на него невыносимо огромными, полными мучительной тоски глазами, вся красная и взъерошенная, и от ее вида у него внутри ныла тянущей болью открытая рана, которую он добровольно позволил ей нанести. — Ты что, пьян? — А если и так? — с колючим вызовом, который не смог подавить в себе, хмыкнул Изана, все еще пытаясь утихомирить беснующееся в груди сердце. Воспаленная ревность подгоняла его язык, выталкивая наружу ершистые, уязвленные слова: — Я ведь не такой идеальный пай-мальчик, как твой сладенький дружок. — Да оставь ты в покое Мамору! — взбешенно выпалила Мичиру и сердито толкнула его в грудь. — Что ты прицепился к нему?! Не в силах контролировать себя, оглушенный почти животной нуждой прикоснуться к ней, ослепленный болезненной ревностью к этому дрыщу — Изана ловко перехватил ее руки, зажимая обе ее тонкие кисти в своей ладони, и тяжело шагнул к ней, оттесняя ее к стене, пока Мичиру не уперлась в нее лопатками. Изуродованная, но такая искренняя и болезненная потребность в ней дурманила его голову, заставляла терять рассудок. — Тебе понравилось, когда он к тебе прикасался? — прохрипел Изана голосом, в котором с трудом узнал свой собственный. Бережно, трепетно — позволил себе коснуться ее теплой щеки, прочертить по нежной коже невесомые линии, ревностно стирая своими пальцами невидимые отпечатки, которые оставил на ней этот слащавый кретин. — Нравилось, когда он делал так? А что ты чувствуешь, когда так делаю я, принцесса? Мичиру замерла под его руками, дышала часто и рвано — и Изана желал рухнуть перед ней на колени, будто перед забытым богами и людьми идолом, зарыться лицом в ее кожу и умолять-умолять-умолять ее не бояться его, потому что он готов был убить каждого, кто посмеет причинить ей вред. Но абсурдный парадокс заключался в том, что наибольший вред причинял ей именно он сам — и от этого крошилось что-то хрупкое и уязвимое в его сердце. Он должен был отпустить ее и перестать причинять ей боль, раз уж принял решение уехать, но в то же время у него впервые не хватало силы воли, чтобы отступиться — и он презирал себя за эту эгоистичную слабость, однако все равно не мог совладать с собой. Пытаясь заглушить эту невыносимую боль в груди, Изана наклонился и с трепетным благоговением провел кончиком носа по ее теплой щеке, вдыхая ставший таким родным и нужным едва уловимый запах лекарств, вплетавшийся в нежный аромат ее кожи. — Да что же ты… — всхлипнула вдруг Мичиру, вся сжимаясь в дрожащий комочек. — Почему ты не оставишь меня в покое, Изана? Прозрачная слезинка сорвалась с ее длинных ресниц и покатилась по гладкой щеке, солью прорезая новые саднящие раны на его сердце. Она снова плакала — и снова из-за него, и Изана чувствовал, что собственная кожа становится тесна ему от мучительного желания прекратить, остановить эту боль, но он не мог заставить себя уйти, не мог перестать касаться, не мог подарить ей эту свободу — не сейчас. Паршивый эгоист, как же он ненавидел себя в этот момент. Проклятье. Поэтому Изана сделал то единственное, до чего смог додуматься сейчас, и просто подхватил языком эту горькую слезинку, а затем прижался к ее щеке губами в отчаянном, мучительном и непривычно целомудренном поцелуе-извинении, изнывая от желания понять, как показать ей, насколько глубокую дыру она смогла пробить в его годами накапливаемой броне. — Потому что не могу, — измученно прохрипел Изана в ее кожу. — Слышишь, принцесса, потому что я не могу, не могу, блядство, не могу я! — Его пальцы сами собой сжались в тугой кулак и врезались в стену, пытаясь болью проложить выход для этого отчаяния, сминавшего в кровавый ком его внутренности. — Я ведь… Блять, я ведь пытаюсь сказать тебе… Язык будто одеревенел, отказываясь складывать упирающиеся слоги в чуждые ему слова, которых он не говорил никогда и никому за всю свою жизнь. Слезы тихо катились по щекам Мичиру, таяли росой под его дрожащими пальцами, а ебучие слова все не шли, будто запечатанные на его языке злым проклятием. — Что ты пытаешься сказать, Изана? — прошептала Мичиру с усталой горечью в голосе. — Хочешь рассказать о том, как тебе обломалось утром со мной, и поэтому ты сразу позвал вместо меня одну из своих шлюх? Так сильно приспичило, что не мог потерпеть хотя бы до вечера? Потому что я ведь дала бы, знаешь. Вот, насколько ты меня испоганил: я в шаге от того, чтобы присоединиться к армии твоих безотказных подстилок. Доволен? Можешь гордиться собой тепе… Изана не дал ей договорить, запечатал эти злые слова на ее губах отчаянным поцелуем. Ей нельзя было говорить о себе такие вещи. Только не ей, с ее дурацкими упрямыми принципами, с ее наивными, светлыми идеалами, с ее пронзительной искренностью и слишком добрым сердцем. Он не мог позволить ей унижать саму себя, поэтому перебил ее единственным действенным способом, какой знал. Мичиру замерла в его руках, напряженная и дрожащая — но все же не отстранялась, не пыталась оттолкнуть его. Ее губы были мягкими и податливыми, и когда она растерянно разомкнула их, Изана тут же углубил этот сводящий его с ума поцелуй. Болезненное ликование затопило его разум, когда он почувствовал, как она неуверенно, почти против воли отвечает ему. И понимание того, чтó ему нужно сделать, пришло сразу, заполнило его мысли лихорадочной решимостью. С трудом найдя в себе силы отстраниться, Изана надломленно прошептал в ее губы: — Я знаю… знаю, что ты хочешь услышать, принцесса. Но я так… я так не умею, окей? Поэтому я покажу тебе так, как знаю. И он одним текучим движением скользнул вниз, неожиданно чувствуя себя так правильно сейчас, стоя перед ней на коленях. Именно там он и должен был быть после всего зла, что причинил ей: у ее ног, пытаясь загладить свою вину — прошлую и будущую — единственным известным ему способом. Изана не мог сказать ей словами о своих чувствах — но он мог показать. Вот так: бескорыстно, не требуя ничего взамен для себя, не ожидая продолжения — показать ей, насколько она желанна и прекрасна. Дать ей то, что когда-то хотел бессердечно украсть у нее, а теперь сам готов был подарить ей, забывая себя. — Ты что… — растерянно прошептала Мичиру и попыталась неловкими пальцами оттолкнуть его голову, но Изана пресек ее слабое сопротивление, мягко отведя к стене ее дрожащие руки. Он очень редко снисходил до таких ласк, с другими женщинами всегда предпочитая брать, а не отдавать. Но ей он жаждал отдать все, бросить к ее ногам свои больные, искореженные чувства и надеяться, что она не отвернется от них в отвращении. — У меня ничего с ней не было, принцесса, — хрипло прошептал Изана, притираясь щекой к ее бедру и совершенно дурея от пьянящего аромата ее кожи. — Она пришла за сексом, но я ее выставил. Потому что я ее не хотел. Потому что я хотел тебя. Вот так просто. Это оказалась так просто сейчас — слова наконец-то пролились наружу освобождающей правдой. И он запечатал эту правду на ее коже, с глухим стоном приникая ртом к дрожащей плоти, пьянея от ее вкуса. Ему было мало, так мало ее. Едва не рыча от распирающего изнутри желания, теряя все тормоза и стопоры, Изана подтолкнул вверх ногу Мичиру, закидывая ее бедро себе на плечо и раскрывая ее для себя. Сходя с ума от почти мучительного возбуждения, он въедался в нее, исследовал, покорял и сдавался — и терял всякую связь с реальностью. Была только она и его оглушающее желание поклоняться ей самым первобытным, вульгарным и примитивным способом, каким мужчина мог склоняться перед женщиной. Ликование разлилось по его крови пламенной лавой, когда Мичиру с хриплым стоном задрожала под его губами, утопая в пьянящем буйстве удовольствия — которое он заставил ее испытать. Изана бережно подхватил ее, когда ноги Мичиру подогнулись — и она вдруг оказалась на его коленях, вся распаленная, трепещущая, податливая и мучительно красивая в его руках. Вот только он оказался не готов к внезапной настойчивости Мичиру и даже растерялся слегка от ее напора, когда она грубовато притянула его к себе и с глухим стоном прижалась к его губам жадным поцелуем. Она была такой теплой в его руках, такой до охерения соблазнительной и желанной, когда так мучительно приятно ерзала по его паху, кошкой притираясь к каменному стояку под его джинсами — и Изана терял голову ко всем чертям. Он хотел — надеялся — сохранить холодный рассудок, потому что вовсе не планировал такого. Но этот бой был проигран для него еще до того, как начался. Идя сюда, падая перед ней на колени, касаясь, целуя ее — Изана желал лишь одного: доставить ей это удовольствие и уйти, исчезнуть, ничего не требуя взамен. Трусливо сделать это своим жалким извинением и безмолвным признанием. Только ее желания сейчас имели значение — не его. Он не планировал заходить так далеко. Не хотел усугублять. Не хотел поддаваться ей. Но оказался таким безнадежно слабым, что попросту не смог противостоять ее пьянящему очарованию. Мичиру пожалеет об этом после его ухода — Изана знал это наверняка, и от этого понимания невидимая рука сминала в тугом кулаке его сердце. Но она в один миг будто обратилась в соблазнительную сирену, полностью лишившую его собственной воли и здравого смысла. И поэтому, когда Мичиру выдохнула в его ухо дрожащее, отчаянное «Не уходи» — Изана повиновался. Он будет презирать себя за эту слабость, и она будет презирать его тоже, но — после. А сейчас по его венам текла раскаленная лава, и от ее жара с громким треском ломался плотный слой льда, которым обросло его сердце за эти годы. Изана даже не помнил, как унес ее в спальню — в его голове туманными всполохами мелькали обрывки реальности, в которых она искала презерватив, а он прилагал нечеловеческие усилия, чтобы сдержать свое нетерпение и не взять ее прямо так, без надоедливых резинок, поиск которых отнимал слишком много времени, которого у них и так почти не оставалось. Он ликовал, любуясь выражением почти болезненного нетерпения на разрумянившемся от возбуждения лице Мичиру — терял рассудок от желания обладать ею и упивался тем, какой открытой, дикой, нуждающейся она была перед ним сейчас. Прекрасной. Она была такой чертовски, восхитительно прекрасной, что от одного взгляда на нее было больно. Изана не удержался от того, чтобы даже сейчас немного не подразнить ее — потому что она всегда так ярко и живо реагировала на его подколы. Потому что сейчас это было в последний раз — и он дразнил ее, чтобы утихомирить саднящую боль под ребрами. И когда он наконец ощутил ее тепло, толкнулся внутрь до упора, погружаясь в нее телом, душой, сердцем — в его сознании тысячей полыхающих солнц взорвался необузданный фейерверк, и каждая искра в нем была осколком этой любви, которую он с таким ужасом испытывал к девушке в его объятиях. Изана совершенно потерялся в зашкаливающих ощущениях, но впервые желал заблудиться в них еще безнадежнее — до того предела, когда сердце смогло бы победить разум и помешать ему броситься камнем с обрыва, на краю которого он опасно раскачивал свою душу эти несколько дней. Он почувствовал, как она задрожала под ним от испытанного удовольствия, как мучительно приятно сжалась вокруг его члена — так глубоко внутри нее — и совсем потерял голову от силы этих ощущений, будто в трансе продолжая вбиваться в нее еще глубже в погоне за тем чувством тепла и нужности, которые она дарила ему. И когда ее имя сорвалось с его губ впервые, это ощущалось чем-то фундаментально правильным — будто откровение на пороге смерти, и Изана исступленно повторял и повторял ее имя, словно молитву, которую Мичиру сцеловывала с его губ слог за слогом. Осознание случившегося пришло не сразу. Слишком опьяняющей была эта томная нега, захватившая каждую клетку тела, гудящего от приятной усталости; слишком теплыми и нежными были ее руки, трепетно перебиравшие спутанные пряди на его затылке; слишком необоримым было желание повиноваться ей, когда она так искренне попросила его остаться, будто почувствовав, что он не сможет выполнить ее просьбу. Изана лежал, глядя воспаленными глазами в прочерченный пугливыми тенями потолок, слушал тихое дыхание уснувшей Мичиру, теплым комочком свернувшейся у него на груди, будто найдя в его руках обманчивую защиту от всего мира — и бесконечно разваливался на куски изнутри, рушился ветхим зданием под снос, оставляющим после себя лишь печальные руины, непригодные более для созидания нового дома. Какая-то часть его — опасно большая часть — с тоскливой безнадегой мечтала о том, чтобы остаться здесь навечно, под защитой ее веры в то, что он может быть лучше. Но в то же время, именно сейчас, обнимая Мичиру и испытывая к ней чувства такой сокрушительной силы, что терял себя в их водовороте — Изана как никогда ясно понимал, что не может остаться. Не имеет права. Его вела за собой кровавая звезда мести и саморазрушения. И Изана знал, что для него уже слишком поздно сворачивать с намеченного пути. Любовь в его душе была еще слишком юной, слишком робкой и неокрепшей, чтобы победить в этой безжалостной войне с отравившей его скверной. Как никогда громкими были приближающиеся шаги темного безумия, тянувшего к нему костлявые, обагренные кровью руки. Он просто не смог бы дать Мичиру всего того, что она заслуживала, всего того, чего была по праву достойна. Потому что он достойным не был. Такому, как он, не место рядом с такой, как она. Они не должны были даже дышать одним воздухом, но какой-то жестокий, издевательский сбой в системе мира столкнул их друг с другом и оставил их обоих в руинах от этого столкновения. Потому что Изана не умел быть хорошим. Он сломал бы ее рано или поздно и вынудил ненавидеть его за всю ту грязь и черноту, из которой состояла его прогнившая душа, слишком пропащая для искупления. А смириться с ее ненавистью Изана не смог бы. Сама мысль об этом была подобна смерти. Его жизнь с пугающей скоростью катилась под откос, но он даже не думал зажимать тормоз. Внутри себя Изана чувствовал непреложную истину: ему предначертано было разбиться. Желательно, прихватив с собою Майки. Он был испорченным, жестоким подонком, не заслуживавшим любви кого-то настолько чистого, как Мичиру Хирокава. Но при этом Изана эгоистично жаждал остаться в ее памяти не запятнанным ненавистью — даже если позволить ей ненавидеть его было бы милосердием. Изана был слишком изломан и изуродован, чтобы отыскать в себе силы на это милосердие. Слишком напуган забвением, которое принесла бы ему ее ненависть. Мичиру была светом, и в ее памяти ему хотелось оставаться не заклейменным ее презрением. И поэтому он осторожно выбрался из ее постели, страшась нарушить ее чуткий сон. Поэтому одевался медленно, нехотя — мучительно оттягивая тот момент, когда посмотрел бы на ее умиротворенное лицо последний раз в жизни. Поэтому, повинуясь какому-то глупому, импульсивному порыву, забрал с ее тумбочки ярко-красную резинку для волос и натянул ее на запястье, эгоистично желая унести с собой хотя бы что-то, напоминавшее о ней и о том, что его сердце еще не успело очерстветь окончательно. Поэтому он написал это глупое письмо на вырванном из ее блокнота листе в последней, отчаянной и безнадежной попытке коряво, неумело объяснить ей пропащего и обреченного себя. Изана не надеялся, что Мичиру когда-нибудь простит его. Он принимал это, потому что знал: ее прощения он не заслуживал. Но все же он отчаянно страшился ее ненависти. Изана был готов к тому, что его возненавидит каждый человек на земле — и стерпел бы это, если бы знал, что она этой ненависти к нему не испытывала. Что хотя бы в ее памяти он мог остаться чистым и не оскверненным грехами, которые собирался повесить на свою душу. Он так и не взглянул на нее в последний раз. С ужасом понял, что если сделает это — то не сможет уйти. А если не уйдет и останется — то разрушит ее жизнь до самого основания. Изана не мог этого допустить. В этом мире было слишком много зла и скверны — и Мичиру нужна была этому пропащему миру сильной и неуязвимой. Цельной. Такой она могла быть только вдали от него. Потому что Изану впереди ожидала лишь выбранная им самим тьма. Она голодно облизывалась, считая его тихие шаги ко входной двери, отмерявшие последние секунды перед его погружением в пучины этой черноты. Ступая за порог, Изана знал, что из этой тьмы ему уже не выбраться, знал, что она станет единственным цветом в его жизни, изломанной собственными руками. Но не жалел об этом. В тот миг — не жалел. Ведь тогда он все еще помнил, каким ярким в этой темноте может быть свет.

***

Его лицо обвевал холодный ветер, подгоняемый цепляющейся за облысевшие деревья осенью. Улицы дышали морозным предвкушением зимы, и в этом холоде все сложнее вспоминалось, каким приятным было прикосновение к коже забытого летнего тепла. Изана уже полчаса сидел на крыше дома, в котором снял квартиру по прибытии в Йокогаму, и молчал, исследуя стеклянным взглядом городской пейзаж, освещенный тусклыми лучами заходящего солнца. За неполные три месяца, проведенные в Йокогаме после его переезда, эти улицы все еще казались ему чужими и враждебными. Он знал, что на одной из них продолжает жить Сатоми Акимару, и осознавал, насколько рискованным был выбор места для переезда — ведь он мог однажды столкнуться с пожилой женщиной, из жизни которой безжалостно вычеркнул сам себя. Возможно, его привлекал именно этот риск. Изана не собирался копаться в своих чувствах и мотивах. Он уехал именно в Йокогаму, потому что она звала его. Он чувствовал этот настойчивый зов и не сопротивлялся ему. Здесь он был на своем месте — если в этом мире еще оставалось такое зыбкое понятие, как «его место». Провожая задумчивым взглядом тонущее за крышами небоскребов солнце, Изана рассеянно теребил надетую на запястье красную резинку. Он ни разу не снял ее за эти три месяца, и у него вошло в привычку время от времени касаться ее, будто желая напомнить себе, что она все еще там. Что все, случившееся этим летом, было на самом деле. Что это лето навсегда останется в прошлом, погребенном за семью печатями в его душе. Впереди было много работы — много серьезных целей. Все они вели к одной-единственной, самой важной и темной — цели, к которой он стремился подобному обреченному самолету-камикадзе под управлением безумного фанатика, но не сворачивал с курса, потому что привык отвечать за принятые решения. Тихие шаги за спиной дали знать, что на крыше появился еще один человек. Изана не стал оборачиваться, чтобы поглядеть на гостя — он и без того знал, кто там. Только один человек был в курсе об этом уединенном местечке, куда он привык сбегать в моменты, когда душа оказывалась слишком сильно переполнена, грозя разорваться. Какуче молча опустился на бетонный пол рядом с ним, скрестил ноги по-турецки и натянул на голову капюшон черного худи, скрывая под ним темный ежик волос и давний шрам на лбу. Ветер крепчал, кусался все больнее подступающим холодом — Какуче ежился от его порывов, но Изана продолжал сидеть неподвижно, позволяя ему играть с его еще сильнее отросшими волосами и облизывать изморозью открытое горло. Они молчали какое-то время, просто сидя рядом и наблюдая за тем, как усталое солнце окропляет багрянцем крыши домов, прощаясь с навсегда ушедшим днем. Когда потухающий диск дневного светила окончательно скрылся за горизонтом, Какуче глухо откашлялся и тихим, ничего не выражающим голосом произнес: — Я сегодня разговаривал по телефону с Инупи. На лице Изаны не дрогнул ни единый мускул, он просто продолжал изучать частокол пронзавших горизонт небоскребов рассеянным взглядом. — И меня это должно интересовать, потому что?.. — лениво протянул он, не глядя на Какуче и рассеянно поглаживая красную резинку на своем запястье. — Она искала тебя, — едва слышно обронил Хитто, и пальцы Изаны замерли на эластичном алом материале. Он не шевелился и ничего не говорил, просто сидел неподвижно, не отрывая взгляда от мерцающего огоньками окон дома напротив. Какуче бросил на него быстрый взгляд, передернул губами и тихо пояснил: — Инупи рассказал. Они случайно столкнулись в автомастерской, где он сейчас подрабатывает. Он ничего ей не сказал. Очень медленно, Изана сглотнул внезапно пересохшим горлом, и его пальцы осторожно возобновили прерванное движение, вновь пробегаясь по надетой на кисть резинке. — Инупи не в курсе, куда мы уехали, — пустым голосом напомнил он, все еще не глядя на сидевшего рядом парня. — Думаю, он не рассказал бы ей, даже если бы знал, — вздохнул Какуче. Откинувшись назад, он оперся на локти и поерзал на полу, подыскивая удобное положение. Добавил с едва заметной укоризной в голосе: — Ты ему не нравишься. — Ему никто не нравится, кроме его повернутого на деньгах дружка, — хмыкнул Изана, с облегчением чувствуя, как восстанавливается дыхание, сбившееся от этого мимолетного упоминания о Мичиру. Он надеялся, что Какуче ничего не заметил. — И мне похуй, если я ему не нравлюсь — я от него тоже не в восторге. Хитто неодобрительно цокнул языком, но, к чести для себя, промолчал и не стал ничего говорить. Они еще какое-то время сидели в тишине, думая каждый о своем, а затем Какуче осторожно, с опаской спросил: — Ты жалел когда-нибудь о том, что мы уехали вот так? Что она не… — Замолчи, Какуче, — резко перебил его Изана. Голос зазвенел битым стеклом, раня горло, а пальцы непроизвольно крепче сжались на резинке, болезненно натягивая над кожей эластичный материал. — Не лезь мне в душу. Повторять не стану, ты меня знаешь. Он чувствовал на себе взгляд Хитто, кожей ощущал сочившиеся из его разномастных глаз укор и сожаление. Но Изана не собирался говорить о ней. Не собирался ворошить прошлое и пересматривать свои решения. Он не имел права сомневаться. С потерей Шиничиро он лишился слишком большой, слишком важной части себя. И лишь задуманная месть позволяла ему существовать изо дня в день с этой зияющей дырой в груди. Он не имел права использовать Мичиру и делать ее пластырем для этой смертельной раны. Не имел права пятнать ее некрозом разложения, царившего в его душе. Он все сделал правильно. Изана не мог сомневаться в этом — ведь пути назад уже не было. Больше нет. — Я не уверен, что этот Мадараме потянет Драконов, — обронил Какуче, деликатно меняя тяжелую тему, за что Изана позволил себе ощутить слабую благодарность к своему… своему заместителю. — Он хотел заполучить группировку — и он ее получит, — пожал Изана плечами, вспоминая недавнюю встречу с Шионом Мадараме и напряженный разговор о передаче группировки в его руки. Это было частью его многоуровневого плана, который он пазл за пазлом складывал в своем сознании. — И сыграет свою роль, как лидер Черных Драконов. Я об этом позабочусь. — Ты действительно уверен, что хочешь отказаться от Драконов? — тихо спросил Какуче и повернулся к нему, обращая на него пытливый, проницательный взгляд. — Ведь это же… — Он облизнул пересохшие на ветру губы и неловко, почти смущенно пожал одним плечом, после чего закончил тихо: — Их создал Шиничиро. На один короткий миг Изана так плотно сжал зубы, что от этого неприятно заныло в висках. Все еще было больно. Слышать его имя — до сих пор больно. Перестанет ли память о брате когда-нибудь болеть в его душе? — Именно поэтому я больше не хочу быть их лидером, — выцветшим голосом признался Изана и поднял голову, устремляя взгляд на темнеющее небо, где уже зажигались первые робкие звезды. — Тем не менее, ты уже отобрал бывших членов банды для новой группировки, — заметил Какуче. Создание новой банды они обсуждали уже не раз и не два. Она должна была стать чем-то совершенно новым. Мощным. Внушающим страх и трепет. Изане нужна была новая сила, которую никогда не дали бы ему Черные Драконы. Какуче наклонился вперед, опираясь локтями на колени, и поинтересовался: — Ты уже придумал нам новое название? Изана ответил не сразу. Перебирал один за другим многослойные уровни мельтешащих мыслей в своем разуме. Прислушивался к себе, в надежде услышать внутри что-то кроме свиста промозглого ветра. Одну за другой выпрямив ноги, он медленно поднялся и засунул руки в карманы старой кожаной куртки, надетой поверх темно-красного свитера. Под его рукавом спряталась обвившая запястье красная резинка, почти не отличавшаяся цветом от ткани свитера. Какуче выжидающе смотрел на него снизу вверх, а Изана глядел на горизонт, разглядывая всплывавших перед его глазами призрачных фантомов, чье время ушло навсегда. — Помнишь, как в детстве мы мечтали о великом королевстве? — неожиданно ответил он вопросом на вопрос. Какуче в недоумении свел к переносице темные брови и, понаблюдав еще пару секунд за парнем, которого в детстве называл своим королем, вздохнул с тихой ностальгией. — Хорошие были мечты, — пробормотал он потеплевшим голосом. Изана лишь хмыкнул в ответ, чувствуя, как кривятся в усталой, колючей усмешке его губы. — Они были глупыми, — отрезал он, подставляя лицо холодным касаниям осеннего ветра. — Как и мы. Мечтами тешатся только дураки и слабаки. Сильные же ставят перед собой цели и достигают их. Хитто снова вздохнул и, медленно распутав ноги, поднялся, становясь рядом с Изаной. Тот не смотрел на него, обратив все свое внимание к небу, искусанному светлячками подмигивающих звезд. Они казались такими необъятными, эти небеса. Но Изана чувствовал в себе силу противостоять даже им. — Не слишком ли высоко ты пытаешься взлететь, опираясь на эти цели? — с сомнением пробормотал Какуче, тоже поднимая голову к небу. Изана с шумом выдохнул задержанный в легких воздух и позволил тонкой, острой усмешке тронуть его пересохшие губы. Под внимательным взглядом Хитто он медленно шагнул к самому краю, остановился у парапета, за которым простиралась асфальтированная бездна, но взгляд его был все так же устремлен в иную пропасть, распластавшуюся над их головами и захватывающую дух. — В самый раз, Какуче, — охрипшим голосом проговорил Изана и вытащил из кармана одну руку, вытянул ее вверх, указывая пальцем на самую яркую звезду, погибшую много лет назад, но все еще оставшуюся сверкающим шрамом на исполосованном огнями теле небес. — Мои цели исполнятся все до единой. В Поднебесье.

***

Он потерял счет дням. Позволил им проноситься мимо с бешеной скоростью, складывать недели в месяцы, а месяцы — в годы. Время притупляло боль. Накрывало плотной вуалью память. Прошедшие три года держали в заложниках воспоминания о горе и утрате, о почти забытом тепле, обо всем несбывшемся, что он вычеркнул из своей жизни собственными руками. За эти три года Изана сумел вознести Поднебесье до высот, соответствовавших названию его группировки. В его руках собралась невиданная прежде власть, открывавшая перед ним неограниченные возможности и, вместе с тем, уводившая его все дальше и дальше от света, блеска которого он уже даже не мог толком вспомнить. Поднебесье стало широко известно в подпольных кругах темной стороны города; за их услугами обращались далеко не последние люди страны. Изана не гнушался далекими от нравственности заказами от приходивших к нему клиентов, однако на выполнение заказных убийств он с самого начала наложил беспрекословное табу. Этот грех он берег в своей душе для особенного часа. Но даже это не помешало ему заслужить уважение, известность и страх в нужных кругах, потому что все знали: к Поднебесью обращаются, когда необходимо решить проблему быстро и без шума, грубой силой. Потому что ни одна другая группировка не могла похвастать силой Поднебесья. И Изана отчаянно топил себя в этой силе, отравлял и напитывался ею. Он топил себя и в женщинах, которых никогда не запоминал и на чьи лица никогда не смотрел, приказывая им всем разворачиваться к нему спиной, когда он брал их — так, чтобы ему были видны только лишь их темные волосы. Теперь он всегда выбирал исключительно брюнеток. Потому что так, видя перед собой лишь их темноволосые затылки, он мог отпустить свое воображение и представить… Но это были лишь минуты слабости, которые Изана безжалостно выдавливал из своего разума. В его руках наконец-то собралась такая власть, с которой он мог не страшиться никаких уязвимостей. За эти три года он накопил столько силы и обрел такую мощь, что знал: цель, ради которой он делал все это, близка, как никогда. Момент настал, и он наконец-то обрушит на своего заклятого врага месть, варившуюся в его душе на медленном огне до той температуры охлаждения, что была наиболее опасной. Опасной для него же самого. Потому что бывали дни, когда Изана уже не мог вспомнить, каким был тот яростный огонь ненависти, которая подпитывала его все эти годы. Он двигался по инерции, машинально воплощал в жизнь все намеченные планы, ведущие к кульминации возмездия, ставшего смыслом его существования — однако иногда не мог ответить даже самому себе, горит ли в нем еще это ядовитое пламя. Но это было неважно. Другого пути все равно не оставалось — он слишком глубоко погряз в трясине тьмы, в которую решительно ступил обеими ногами, и обратная дорога была перекрыта для него непроходимой чащей совершенных грехов. Пусть так. Пускай. Изана привык не оборачиваться назад. За эти годы он пристально наблюдал за всем, что происходило в жизни Манджиро Сано. Одним из первых он узнал о создании Токийской Свастики, которую маленький сученыш основал со своими прихвостнями, чтобы дать отпор окончательно слетевшим с катушек Черным Драконам под предводительством Шиона Мадараме. Этот отбитый на голову псих очень быстро доказал, что ставка Изаны на него была верной и расчет подтвердился: как и предполагалось, Мадараме не замедлил встрять в неприятности и залупился с Майки, вынудив того создать собственную группировку, чтобы противостоять агрессии, направленной на него и его дружков. Одним из основателей вместе с ним стал и тот патлатый ублюдок, который участвовал в ограблении магазина Шиничиро три года назад. Который был там с тем сукиным сыном, от чьих рук погиб Шин. И пока убийца гнил в колонии, идиот Майки подарил свое ебучее прощение парню, которого должен был ненавидеть за роль, сыгранную им в случившейся трагедии. Что ж, в таком случае, Изана будет ненавидеть за двоих. Его ненависти хватит на них всех, а Манджиро он утопит в ней с головой и погрузит до самого дна. Ведь Майки уже должен был провалиться под этот темный лед сегодня утром. Потому что сегодня не стало Эммы Сано. Кисаки Тетта появился из ниоткуда, вполз в отшлифованные планы Изаны коварным змеем, сеющим раздор и сомнения, но и оказавшимся на удивление полезным. У него совершенно точно были свои планы на Манджиро, которыми он не спешил делиться — но Кисаки недооценил проницательность Изаны, видевшего его насквозь. Этот скользкий тип намеревался использовать его пешкой в своих скрытных планах, и Изана не собирался показывать ему, что понимал куда больше, чем тот предполагал, позволяя Кисаки считать, будто он не видит двойного дна в его сладких речах. Пока Тетта был полезен, Изана планировал использовать его со всей безжалостностью. А он пускай тешит себя иллюзией собственной всеведущести — почему бы и нет. Ведь Кисаки мог вплотную подвести его к Майки, как никто другой. Его идеи и планы были поистине ювелирными в своей подлой коварности — Изана признавал это с толикой неохотного уважения. Кисаки Тетта оказался безжалостным, лишенным какой-либо человечности ублюдком. Изана будто увидел в нем свое изуродованное отражение, как никогда ясно осознав, что сам он был еще бóльшим моральным уродом. Ведь он не остановил Кисаки, когда тот приступил к воплощению плана, на который они поставили все, что имели. Не остановил его, когда Кисаки без единой эмоции в голосе объявил, что для окончательного слома Манджиро первой должна умереть Эмма Сано. Его сестра. Но разве оставалась она его сестрой спустя столько лет, наполненных ее безразличием к его судьбе? Изана все еще помнил ту маленькую девочку, что цеплялась за его футболку и плакала, когда Карен, не моргнув глазом, отправляла его в детский дом, не желая более терпеть у себя под боком присутствие лишнего ребенка, который даже не был ей родным. Однако та девочка выросла — и отвернулась от него. Он стал чужим для нее — фальшивыми оказались те слезы, что она проливала по нему в детстве. Эмма ни разу не присоединилась к Шину, чтобы навестить его в приюте. Ей было все равно. Эмма больше не была его сестрой. Теперь она была сестрой Майки. А значит — чужой для него. И поэтому Изана не стал препятствовать кровожадным планам Кисаки, в которых предавшая его девочка должна была сыграть одну из главных, трагичных ролей. Он принял это решение. Сделал его одним из многочисленных шрамов на своей изуродованной совести. Вот только… Почему этот шрам не затягивался? Почему продолжал кровоточить весь сегодняшний день, начиная с самого утра, и вынуждал Изану каждую минуту спрашивать себя: это уже случилось? В эту самую минуту или в предыдущую? Или это случится через секунду? Когда остановится сердце девочки, певшей ему шепелявые колыбельные в раннем детстве, а затем полностью вычеркнувшей его из своей памяти с появлением нового, лучшего брата? Эти мысли заевшей пластинкой крутились в его сознании весь день, который он провел в корпоративной квартире Поднебесья в одном из дорогих жилых комплексов, использовавшейся в качестве «офиса» его группировки. Вот уже второй час Изана сидел в своем кабинете, развалившись на двухместном кожаном диване перед висящим на стене телевизором, в котором он предусмотрительно выключил звук, и потягивал дорогой бренди, балансируя на тонкой грани опьянения. Сегодня он мог себе это позволить. Сегодня был особенный день. Потому что сегодня Изана праздновал почти гарантированно успешное завершение первого этапа плана, выстроенного с помощью Кисаки Тетты. Он праздновал. Или скорбел? Изана не хотел выбирать между этими двумя поводами, чтобы выпить. Сегодня была годовщина создания Черных Драконов — день, в который однажды все началось. День, в который теперь все закончится. Изана вновь поднес к пересохшим губам наполненный алкоголем стакан, невидящим взглядом уставившись в пестрящий хаотичными кадрами экран телевизора. Он праздновал сейчас или скорбел? Щелчок двери подсказал ему, что в комнату зашел посетитель, а терпкий запах парфюма помог безошибочно опознать его — Кисаки вернулся с задания, которое назначил себе сам, а Изана так и не остановил его. Тетта безмолвно постоял какое-то время за его спиной, не торопясь прерывать молчание. Изана тоже не нарушал эту тяжелую тишину. Смотрел пустым взглядом в телевизор, запрещая себе вызывать в памяти заплаканное лицо маленькой девочки, со слезами обещавшей всегда помнить его и просившей его вернуться за ней. Она не сдержала своего обещания. Он ничего не был ей должен. Они были чужими друг другу. Эмма сама так решила. Эмма… — Дело сделано, — раздался позади монотонный голос Кисаки. Дело сделано. Вот так просто. Всего лишь еще одно задание. Всего лишь еще одна жизнь, которая оборвалась раньше времени. Всего лишь… — Я вот чего не могу понять, — протянул Изана слегка заплетающимся языком. Похоже, алкоголь все-таки добрался до его нервной системы. — На кой черт ты решил действовать сам? Тебе ведь необязательно было марать руки. Так почему же? Ярость, неожиданно прозвучавшая в собственном голосе опасным подтоном, удивила его самого. Еще больше удивило понимание, что он не может заставить себя обернуться, чтобы посмотреть на мужчину, застывшего за его спиной. Потому что Изана с растерянным непониманием в душе чувствовал, что если обернется сейчас — то просто убьет его. Голыми руками выдавит из него эту гнилую жизнь, которая продолжалась, в отличие от… — Это единственное, что ты хочешь спросить у убийцы твоей сестры? — лишенным каких-либо эмоций голосом спросил Кисаки, и Изана явственно услышал скрип, с которым болезненно сжались его зубы. Убийца. Кто из них был настоящим убийцей: Кисаки, отнявший жизнь Эммы собственными руками, либо же он сам, позволивший ему это сделать? Незнакомое доселе чувство, безымянное, но сокрушающе мощное, поднялось в душе Изаны обезумевшим ураганом, ломало кости, расплющивало внутренности, выворачивало его наизнанку, вытягивая наружу всю ту тьму, что обосновалась в нем ненасытным паразитом. Кровь шумела в ушах морским прибоем, оглушала, давила все мысли, оставляя в голове лишь пожирающий все звуки колокольный звон. Пальцы все крепче сжимались на толстом стекле пузатого стакана, так невовремя опустевшего. Кожа под ногтями белела от этого неистового давления, и стекло вибрировало, будто предчувствуя звон, с которым разлетелось бы на осколки, впиваясь в ладонь. Изана ждал этого. Хотел почувствовать, как хлещет из прорезанных стеклом ран его черная кровь, хотел почувствовать эту боль, такую несоизмеримо ничтожную в сравнении с болью, которую сейчас должен был испытывать Майки, с болью, причиненной стоящим позади него человеком, которого он имел низость называть союзником, маленькой девочке из его воспоминаний перед ее последним вздохом. Что-то хрупкое и обезображенное в самой глубине его души осыпа́лось сейчас пропитанным безысходностью прахом. Кисаки молчал. Тишина пронзительно звенела в загустевшем воздухе. Мельтешащие картинки сменяли одна другую на экране телевизора, но Изана не способен был уловить их смысл. И все равно продолжал смотреть. Не находил в себе сил отвести глаза и позволить себе думать. Осознавать. Развлекательная программа сменилась выпуском новостей. Короткий ролик о близящейся предвыборной кампании. Очередной обвал акций. Крупная авария на одном из скоростных шоссе. Репортаж из больницы об утреннем нападении на девушку… Мир остановился. Мир затих. Изана почувствовал, как наливаются ледяным холодом его пальцы, которыми он слепо шарил по сидению дивана в поисках проклятого пульта. Этот же лед покрыл тяжелой коркой сердце, мешая ему биться, пробрался в легкие, наполняя их колючим инеем. Наконец пальцы нащупали чертов кусок пластика, и Изана с лихорадочной поспешностью включил звук, повышая его до некомфортной высоты. Кисаки произнес что-то позади него, но он не слушал — все его внимание было приковано к экрану, где команда врачей деловито суетилась над лежащей на каталке девушкой с окровавленной светловолосой головой, которую только что ввезли в приемный покой угрюмые парамедики. — Покушение на жизнь девушки было совершено сегодня утром двумя неизвестными на мотоцикле, в районе центрального городского кладбища, — с приличествующим ситуации постным лицом вещала на камеру журналистка, загораживая собой медиков, сноровисто оказывавших первую помощь пострадавшей.— Полиция просит всех возможных свидетелей обращаться по телефону… — Прекратите снимать!— перебил журналистку суровый женский голос, от звука которого моментально встали по стойке смирно все тончайшие волоски на коже Изаны. — Здесь больница, а не развлекательное шоу! Освободите помещение! А затем он увидел ее. Прямо там, на экране. С собранными на затылке темными волосами, отдельными прядями все равно спадавшими на ее чистый лоб. С сурово сведенными к переносице тонкими бровями и темными кругами под светло-серыми глазами. Выражение ее лица было таким строгим, раздраженным и таким мучительно знакомым. Сколько раз она точно так же смотрела на него в, казалось, совсем другой, прожитой миллион лет назад жизни? Воздух закончился — или просто его легкие разучились его принимать. Кисаки бубнел что-то позади него, но Изана не слушал. Будто завороженный, он жадно вглядывался в экран, на котором девушка, чье сердце он разбил, спасала жизнь его сестры — и умирал изнутри. Умирал — и тут же возрождался. — Этого не может быть, — потрясенно шелестел Кисаки за его спиной. Кожа Изаны зудела от его голоса, будто под ней сновали полчища обезумевших муравьев. — Она не должна была выжить, это какая-то… — Убирайся, — прорычал Изана, до треска сминая в пальцах пульт от телевизора, но всей душой мечтая, чтобы на его месте была шея стоявшего позади него человека. — Пошел вон, сейчас же. Должно быть, в его голосе прозвучало что-то воистину пугающее в этот момент, потому что Кисаки подчинился беспрекословно и тенью покинул его кабинет. И только тогда Изана смог сделать первый, так необходимый ему вдох. Сюжет на экране давно уже сменился, но он продолжал пялиться в чертов телек, будто загипнотизированный. В висках стучало, и этому лихорадочному стуку неистово вторило сердце. Эмма жива. А она почти не изменилась. Изана успел позабыть, насколько яростной была энергия этой девушки, когда она видела перед собой цель и возможность вылечить пострадавшего человека. Было время — такое мучительно короткое, — когда он смог ощутить и на себе исцеляющую силу горевшего в ней пламени. И сейчас он не видел перед собой стены с висящей на ней дорогой плазмой. Перед его глазами стояло лишь ее лицо, такое ясное в каждой своей забыто-прекрасной черточке. В груди кусалась незваная боль, но легкие будто впервые полностью расправились за эти три года. Мичиру Хирокава спасла его сестру. Снова вмешалась в его планы и скомкала их, перестроила, перекроила одним своим существованием. Тихий, немного безумный смешок вырвался из горла Изаны и обжег губы одновременно с незнакомой, жгучей резью в глазах. Все еще растягивая пересохшие губы в широкой, граничащей с гримасой улыбке, Изана откинулся на спинку дивана и прикрыл ладонью глаза, выдавливая из них это неуместное жжение. Влагу, оставшуюся на кончиках пальцев, он проигнорировал. Звук в телевизоре Изана так и не выключил, и сейчас диктор на экране с фальшивым энтузиазмом вещал о погоде на ближайшие три дня. Его идеально поставленный голос почти полностью заглушил прошелестевшее в пустоте кабинета, невесомое и усталое: — Спасибо.

***

— Задам тебе один вопрос, — произнес Манджиро Сано надтреснутым, низким голосом, тяжело дыша в висок Изаны, к которому почти прижимался своим, этим движением то ли пытаясь уйти с траектории его занесенного кулака, то ли, наоборот, безрассудно подставляясь под этот удар. — Почему ты пытался убить Эмму? Его голос остро заточенным ножом проходил сквозь плотное масло колокольного звона, бесновавшегося в висках Изаны с самого момента появления этого парня на пристани. Зрение двоилось, а тщательно выстраеваемый самоконтроль трещал по швам, кирпичик за кирпичиком обваливаясь в бурлящую бездну невыносимых чувств, которая разверзлась внутри его души. Что-то сломалось в нем с появлением Майки на этой битве. Изана ждал его, с нетерпением ждал того выстраданного часа, когда они наконец столкнутся лицом к лицу в этом финальном противостоянии, к которому он шел все эти годы, по пути растаптывая последние остатки своей крошившейся прахом души. Какая-то крошечная, глубоко сокрытая внутри часть Изаны предательски надеялась, что он не придет. Что он останется в больнице с Эммой, и этот финальный аккорд в симфонии его мести, которую Изана кропотливо создавал нота за нотой все эти годы, придется отложить. Как будто он хотел этой отсрочки. Но ведь он не хотел. Нет. С этим нужно было покончить раз и навсегда, сейчас. И освободиться — любым способом. Изана почти не участвовал в сражении. Он наблюдал — хладнокровно и расчетливо. Исход этой битвы был ясен ему: Тосве ни за что не выстоять. У них было ничтожно мало шансов против Поднебесья даже вместе с Майки, а уж при его отсутствии их потуги были воистину жалким зрелищем. Они проигрывали, но все равно из последних сил вгрызались окровавленными зубами в последнюю надежду не сломаться под напором противника. Это даже вызывало некоторое уважение. Однако Изана быстро потерял интерес к этому сражению, когда стало ясно, что Манджиро не появится. Поэтому он просто наблюдал издалека и с налетом усталой скуки ждал, когда это месиво закончится — победой Поднебесья, в которой не было ни малейших сомнений. Лишь один-единственный раз он вмешался — когда ублюдок Кисаки совсем потерял голову и принялся размахивать пушкой, предварительно пустив пулю в ступню мелкого белобрысого усерыша, чьего имени Изана не помнил и помнить не хотел. Конечно же, он знал, что Кисаки пронес пистолет на эту битву, вот только использовать его он должен был в совсем иной ситуации — но что-то в этом тощем слабаке заставляло Тетту моментально срывать тормоза. Изана предполагал, что их связывала какая-то личная история, вот только чужим личным счетам не было места в этом сражении. Поэтому он встал между ними, когда белобрысый с животным воплем попытался вломить Кисаки, и отбил его отчаянный удар — не потому, что хотел защитить скользкого подонка за своей спиной, а потому, что этих двоих нужно было развести, пока они не создали проблем. А белобрысый был проблемой, Изана хорошо видел это. Его необходимо было вывести из игры немедленно, поэтому он не сдерживался, нанося парню жестокие удары — вот только пацан каким-то чудом упрямо продолжал оставаться в сознании. Но дальше все это стало неважным, таким же неважным, как пыль на ветру. Потому что он все-таки пришел. Почему-то весь избитый, но от этого вовсе не казавшийся слабым, нет — он выглядел благоговейно устрашающим в своей суровой непоколебимости, мрачной печатью застывшей на серьезном лице. Изана с неохотой признавал, что мог понять, почему Токийская Свастика так боготворила своего лидера. Вот только для него он никогда не был богом. Для него Майки был тем, кого он поклялся уничтожить даже ценой собственной жизни — и Изана собирался выполнить данное себе обещание. Он чувствовал слабость своего врага. Чувствовал, как тот уступает ему, когда они наконец схлестнулись в этой долгожданной схватке под наполненными благоговением и почти священным ужасом взглядами толпы. И даже испытал невольное разочарование, на миг поверив, что сумел сломать его раньше времени. Но потом Манджиро сделал то, что сделал. Вырвал для себя паузу в их поединке и задал ему этот вопрос. И мир потерял свою четкость, расплылся перед глазами Изаны вихрем размазанных красок. Как он смел. Как смел этот сопляк задавать ему такие вопросы с этим своим постным ебалом измученного святого, пытавшегося проявить лицемерное понимание к пропащему грешнику. Обнажив зубы в диком, почти животном оскале, Изана все же нанес задержанный ранее удар и отступил на шаг, испепеляя ненавидящим взглядом стоящего перед ним хмурого парня. — Почему? — вкрадчиво повторил он, сопроводив свои слова тихим, издевательским смешком, так пугающе не вязавшимся с убийственной темнотой в его глазах. — Ладно, раскрою тебе свой секрет, Майки. Когда твой гнилой дружок убил Шиничиро, я пообещал себе, что превращу тебя в пепел. Сделаю из тебя пустое место. Майки моргнул, сдвинул к переносице светлые брови. Облизнул разбитые губы и через секунду тихо уточнил: — И потому ты захотел убить Эмму? Просто чтобы мне отомстить? Кровавая пелена алой вуалью застлала зрение Изаны, пальцы его непроизвольно сжались в такие тугие кулаки, что даже стоящий напротив парень должен был услышать протестующий скрип его костей. Чтобы просто отомстить? Да что этот молокосос знал о мести? Что он знал о потерях? Он, который даже не подумал отомстить за убийство родного брата. Брата, который ради него был готов на все, для которого в этом мире не существовало никого важнее. Брата, для которого самого Изаны по-настоящему тоже не существовало, несмотря на то, что для него Шиничиро стал центром мира в далеком, недолюбленном детстве. Но для Шина центром мироздания был этот мальчишка, отобравший у Изаны все и даже не понимавший этого. Ярость раскалывала его виски, собиралась жгучим ядом на языке, когда он прорычал утробным, вибрирующим голосом: — Ты ничего не знаешь о мести, ублюдок. Ты ничего не знаешь обо мне. — Чувствуя, как потряхивает все тело от этой волны жгучей ненависти и чего-то еще, распирающего изнутри, чему он не мог подобрать названия, Изана размашисто шагнул ему навстречу. — Ты все у меня украл, Манджиро! И сегодня ты расплатишься за это самой высокой ценой. Изана размахнулся и нанес удар такой силы, что другой человек рухнул бы замертво на месте, но Майки выстоял — отбивал его атаки одну за другой и не падал, даже когда пропускал самые мощные выпады. Но почему-то все еще не бил в ответ, уйдя в глухую оборону. И его поведение распаляло гнев внутри Изаны все сильнее. Что возомнил о себе этот сопливый ублюдок? Какого черта он не атакует? — Прикалываешься, Майки? — прошипел Изана, нанося ему новый удар, который парень не смог отбить и свалился на одно колено от его напора. — И это — вся твоя сила? Я же тебя убью сейчас, без шуток. — Ты можешь попытаться, — прохрипел Майки и сплюнул кровь. Тяжело поднявшись на ноги, он откинул упавшие на глаза растрепанные волосы и с вызовом спросил: — Но что будет с твоими людьми, если ты повесишь на себя убийство и сядешь за решетку? Изана растерянно моргнул в ответ на это по-детски смешное заявление, после чего рассмеялся зло, колюче. Что несет этот мелкий выблядок? Он что, вообще не отстреливает, что здесь происходит? — Да мне похер на это, ты что, не понял до сих пор? — Говоришь, тебе похер на остальных, — мотнул головой Майки и размашистым жестом указал на притихшую за спиной Изаны кроваво-красную толпу. — А как же твои товарищи, которые сражаются ради тебя? От очередной порции околесицы, которую выдал этот придурок, новый болезненно-распирающий пузырь полуистеричного смеха всплыл в пересохшее горло Изаны. Майки просто не мог быть настолько наивным, Изана отказывался верить в это. Не мог же он говорить подобные глупости всерьез? Товарищи? Да какие к чертям товарищи — за его спиной застыла облаченная в кровавую ткань свора лютых шакалов, готовых разорвать своего вожака при первом же намеке на слабость. Изана собственными руками сделал их такими. «Я думаю, что ты очень жестокий и циничный, Изана. А еще — одинокий». Он раздраженно мотнул головой, вытряхивая из нее полузабытый голос, который после вчерашнего случайно увиденного выпуска новостей возвратил себе утерянные краски в его памяти. Но сейчас было не время и не место вспоминать девушку, которая была для него чересчур опасна — потому что могла стать его смертельной слабостью. — Сражаются ради меня? — издевательски процедил Изана с ядовитым смешком. Искривив губы в злой усмешке, презрительно сощурился, смеривая стоящего напротив парня ледяным взглядом. — Они сражаются, потому что боятся, идиот. Потому что Поднебесьем правят страх и корысть. Потому что это — настоящая сила. А доверие, любовь и дружба — просто глупые сказки для детей. До тебя еще не дошло? Майки утер сочащуюся из носа кровь и шагнул к нему, намереваясь ударить, но снова — не кулаком, а словом: — Я понял все, что нужно, Изана. Скажи мне только вот что. Сколько еще ты собираешься себя изолировать? — Изолировать? Я? — ощерился Изана и одним резким выпадом протянул руку, ухватил Майки за ворот и подтянул к себе. Тот все еще не сопротивлялся, будто так и не поверил в серьезность озвученных Изаной угроз, и это бесило его все сильнее. Он прошипел в его окровавленное лицо: — Даже если и так, разве лишь я один отдалил себя от всех вокруг? Шиничиро мертв, а Эмма на грани смерти в эту самую минуту. Ты одинок точно так же, как и я, скажешь нет? Что-то дрогнуло в выражении глаз Манджиро, едва заметная рябь пробежала по темным радужкам при упоминании о брате и сестре. А затем он нахмурился упрямо и перехватил запястье Изаны, будто хотел отцепить его пальцы от своего ворота, но вместо этого только сжал сильнее его кисть, не торопясь отрывать от себя его руку. — А вот тут ты ошибаешься, Изана, — с какой-то почти торжественной интонацией в окрепшем голосе проговорил Майки, не мигая глядя в его сузившиеся от злости глаза. — Потому что даже без них у тебя все еще есть младший брат. А у меня остался еще один старший. Позволь мне спасти тебя. «Каждый человек заслуживает спасения», — легким ветерком среди руин его мыслей прошелестел исполненный уверенности в своих словах голос Мичиру. Разъяренно тряхнув головой, Изана оттолкнул мальчишку от себя с такой поспешностью, будто тело Манджиро за миг раскалилось до невыносимой температуры и опалило бы его, касайся он его еще хотя бы секундой дольше. Отвратительный звон в ушах заглушал все звуки вокруг — кроме голоса Мичиру в его голове и слов этого проклятого сопляка, которого Изана в этот момент ненавидел так истово и самозабвенно, что почти терял себя в этом чувстве, бившемся в жестокой агонии на развалинах его души. Он ненавидел его и должен был продолжать ненавидеть еще сильнее, еще яростнее — не имел права позволить этой взращиваемой годами ненависти расколоться и обнажить прятавшиеся в ее глубинах другие чувства, слишком постыдные и уязвимые, чтобы быть показанными миру. Кем он был без своей ненависти, заменившей ему цель существования? Пустым, бессмысленным, мертвым. Изана не мог позволить этому мальчишке отобрать у него эту ненависть. — Заткнись! — прорычал он чужим, охрипшим голосом, отступая на шаг от Майки, будто тот был прокаженным. Но этот мелкий настырный придурок упрямо шагнул вперед, за ним, вновь сокращая расстояние между ними. — Почему так произошло? — резким голосом спросил Майки, глядя в его лицо настойчивым, неожиданно властным взглядом. — Почему ты не можешь просто любить своих близких? Если бы ты открылся нам, мы с Эммой с радостью приняли бы тебя! — Заткнись. Заткнись. Заткнись! — Изана усилием воли заставил себя перестать повторять этот приказ, гремевший сейчас в его голове подступающей на мягких лапах истерикой. — Не говори так, будто все знаешь! Он разваливался на части. Раскалывался, как скорлупа ореха под тяжелым молотком, вот только вместо сердцевины внутри него была гудящая пустота, которая пожирала его сознание мысль за мыслью. Пусть он просто заткнется. Пусть заткнется и перестанет лить ему в уши эту чушь. Майки не имел на это права. Не имел права посягать на ту тьму, которая была для Изаны единственной причиной, чтобы открывать глаза по утрам. Он не имел права предлагать ему… что? Прощение? Принятие? Семью? Для этого было уже слишком поздно. Изане не нужно было это, потому что если бы он принял эту подачку, то… ему пришлось бы отступиться от бурлившей внутри ненависти, окончательно погасить ее пламя. Изана понятия не имел, как ему жить без этой ненависти, ставшей его неотъемлемой частью. Давно забыл, каким человеком был до того, как это чувство взяло под контроль его жизнь. Если он перестанет ненавидеть Майки, то тогда зачем было все это? — Почему, Изана? — не отставал этот въедливый придурок, все больше сокращая расстояние между ними. Если он перестанет ненавидеть Майки, то тогда все это было зря. Он зря сломал все, что имел. Зря отказался от того, что мог сделать своим. Зря покинул… «Майки больно и одиноко точно так же, как и тебе сейчас. Разве нет возможности того, что вы оба смогли бы закрыть эту дыру друг для друга? Стать друг для друга спасением от этой тьмы?» Ее голос звенел в его разуме мелодией позабытой детской колыбельной, такой мягкий и нежный — но почему же тогда ранил так жестоко? Слишком поздно. Для него уже было слишком поздно. Майки не смел вынуждать его перестать ненавидеть. Без этой ненависти в существовании Изаны не было никакого чертового смысла. Повинуясь ревущему безумию, поглотившему его разум тяжелой волной, поддавшись панике, разгоравшейся в его разоренной душе ярче любой сверхновой, перестав отличать реальность от лихорадочных видений — Изана развернулся и одним резким движением выхватил пистолет из вялых пальцев все еще маячившего за его спиной Кисаки Тетты. Смертоносное дуло пистолета в его побелевших пальцах ощерилось на застывшего Майки голодной пастью, в опасной черноте которой потерялась заблудившаяся смерть. — Сдохни, — проскрежетал Изана не своим голосом, не чувствуя земли под ногами, а под веками жгло-жгло-жгло раскаленным железом что-то постыдное, чуждое ему, запрещенное. Майки шагнул к нему, не отводя от его лица твердого, упрямого взгляда — дерзко игнорировал направленное в его сторону оружие. — Несколько лет назад один человек сказал мне, что сильными нас делают не враги, а близкие, — тихо сказал Майки, не мигая глядя в его глаза. — И я думаю, что она была права. Я хочу сделать тебя сильным, Изана. Но если ты предпочитаешь оставаться слабым в одиночестве, то — стреляй. — Он сделал еще один шаг и поднял голову, бесстрашно подставляя исцарапанный лоб под направленное на него дуло пистолета. — Стреляй, если тебе от этого будет легче. Буря невыносимых эмоций внутри Изаны ревела, возносясь до мучительной кульминации, и палец его дрожал на курке. Он ожидал, что эта беснующаяся боль, достигнув своего пика, разорвет его на кровавые лохмотья, станет новым Большим Взрывом, который принесет его личной вселенной не новую жизнь, а погибель, давно уже тянувшую к нему костлявые пальцы. Но взрыва не произошло. Эмоциональное инферно внутри него достигло наивысшей точки — и неожиданно потухло, будто огонек свечи, схлопнутый чьими-то уверенными пальцами. Тысячелетняя усталость кислотой просачивалась в каждую мышцу, парализовала волю, отнимала чувства. В голове звенела изможденная пустота, неожиданно воцарившаяся там вместо трусливо умолкнувших демонов, что бесновались в его мыслях еще минуту назад. Всепоглощающее чувство усталой обреченности сковало сознание. Палец Изаны дрогнул на курке, завис над ним, а затем медленно отодвинулся в сторону, отпуская рычаг, удерживавший под контролем саму смерть. А в следующий миг кости в руке пронзило резкой болью от удара, и оружие вывалилось из его онемевших пальцев. Все еще глядя на Майки остановившимся, потухшим взглядом, Изана не увидел, но почувствовал Какуче сбоку от себя. Глубоко под ребрами вспыхнула и погасла искорка тепла от его присутствия. Все чувства, мысли, сознание — заледенели внутри него. Сейчас хватило бы одного удара, чтобы разбить его на осколки. Какуче ногой отшвырнул выбитый из его рук пистолет и осторожно положил широкую ладонь на плечо Изаны, вынуждая его развернуться к нему и выпустить из поля зрения Майки, который сейчас занимал собою весь расколовшийся надвое мир перед его глазами. — Хватит, Изана, — надтреснутым голосом прошептал Какуче, пытаясь поймать его плывущий взгляд. — Прошу тебя, хватит. Я сражался сегодня ради тебя. И я знаю, что ты тоже всегда сражался за меня, как умел, всю нашу жизнь. Поэтому я не могу просто наблюдать за тем, как разрушаешь себя и дальше. Остановись, прошу тебя. Все кончено. Изана перевел на него потухший взгляд, и даже это ничтожное движение потребовало от него почти нечеловеческих усилий. Злость, ненависть, энергия, сама жизнь — они будто вытекли из него капля за каплей, как вытекает вода из треснувшего сосуда, и он остался иссушенным и полым внутри. Не знал, чем занять эту пугающую пустоту, которая образовалась под сердцем, покрыв собою рубцы, оставленные всеми теми жгучими чувствами, чьим пленником он был все эти годы. Изана и сам не понимал, что чувствует. С трудом мог вспомнить, кто он такой. Чувствовал такое опустошение и обнуление внутри, что напрочь терял связь с реальностью. Он не выстрелил. Сознательно не сделал этого, хотя жизнь Майки была в его руках. Почему? Почему он не сделал этого? Разве этот выстрел не был его главной целью, смыслом его существования, ради которого он разрушил свою душу до основания за прошедшие три года? И будто в ответ на эту мысль стылый зимний воздух разорвал оглушительный грохот выстрела. Заторможенный пережитым потрясением, разум Изаны вначале даже не смог воспринять его, посчитав слуховой галлюцинацией. Однако последовавший за звуком толчок оказался вполне реальным — вытолкнул его из пузыря зациклившихся мыслей. Изана с запоздалым потрясением уставился на окровавленную руку тяжело дышавшего Какуче, который только что оттолкнул его с траектории пули, подставившись при этом сам. Его взгляд зацепился за кровь на алом рукаве Какуче. Красное на красном. Наверное, это было даже красиво. Неправда, что кровь на красном не видна. Она горела на ткани рукава его слуги… его друга, не отпускала взгляд. Но Изана все же поднял глаза, все еще будто в трансе, и уставился поверх плеча Хитто в изуродованное безумным выражением лицо Кисаки Тетты. В его пальцах ходил ходуном направленный в их сторону пистолет. Рука его дрожала так сильно, что невозможно было понять, в кого из троих он целился. Будто в замедленной съемке Изана наблюдал, как трясущийся палец Кисаки вновь ложится на курок, как напрягается в предчувствии движения его рука. И время окончательно остановилось, зависло липким киселем вокруг них. Все звуки вытекли из мира, оставляя его глухим и безмолвным. Изана смотрел, как раскрывается в уродливой гримасе рот Кисаки, смотрел, как белеет от напряжения его палец на курке пистолета. Тело задвигалось самостоятельно. Чистый животный инстинкт. Он не думал о том, что делает. Думать и не надо было: его действиями руководило непреложное знание, что этого он не допустит любой ценой. Однажды он уже не смог уберечь Какуче. Этой ошибки Изана больше не повторит. Боли не было — лишь ноги неожиданно перестали держать вес его тела. Припорошенная чистым снегом земля устремилась ему навстречу, раскрывая свои неласковые объятия. В груди пекло и давило все сильнее. Секунды с хрустальным звоном падали в пропасть бесконечности, которую распахнуло над ним хмурое зимнее небо. Снежинки холодными мотыльками целовали дрожащие веки. — Вот же… — прохрипел Изана и закашлялся на полуслове, когда из его рта хлынуло что-то мокрое, горячее, оставлявшее тошнотворный привкус металла на языке. — Сколько проблем из-за тебя, дурак… Зрение расплывалось. Изана упорно пытался сморгнуть снежинки, от которых ресницы слиплись и мешали видеть — пока не понял, что зрение тускнеет вовсе не из-за снега. Он чувствовал на себе дрожащие руки, в панике касавшиеся его неожиданно онемевшего тела — они порхали по его груди переполошенными бабочками, пачкая пальцы багрянцем вытекающей из него жизни. — Зачем ты это сделал? — срывающимся голосом хрипел Какуче, чье лицо было таким смутным и расплывчатым на фоне бескрайней небесной пустыни. — Зачем, Изана? Какого черта! Я ведь просто твой слуга! Ты всегда так говорил! Зачем ты… — Заткнись, Хитто… — прошептал Изана, борясь со свинцовой тяжестью в веках, которые так хотелось закрыть. Уснуть. Он мог бы уснуть сейчас и освободиться от той пустоты, в которой робкими ростками сожалений всходили выпущенные из темницы чувства, ранее безжалостно задушенные им без права на существование. — Какой же ты дебил, все-таки… Не понял до сих пор? — Что-то горячее, обжигающее текло из его глаз. Жалило раскаленными иглами воспаленную кожу век. Но почему-то таким правильным и успокаивающим, нужным было сейчас это жжение. Давясь кровью, заливавшей горло, Изана с отчаянной поспешностью вытолкнул из себя слова, которые боялся так и не успеть произнести: — Прости, Какуче… Но у меня ведь… кроме тебя никого нет. Со мной остался только ты. Потому что только тебя у меня не получилось оттолкнуть. Я так хотел бы… В глазах потемнело на миг — слова высохли на окровавленных губах, теряясь в его угасающем сознании. И неожиданно пришел покой. Пришло принятие. Его покинула жившая в нем ненависть, но, кажется, ему и не придется учиться жить без нее. Все к лучшему. Так будет лучше. Так будет… наверное, так будет правильно. Изана отпустил свою ненависть, позволил ей разжать те стальные тиски, в которых она держала его избитое сердце. Он знал, всегда чувствовал, что все закончится именно так. Изана не был мечтателем и не лелеял бессмысленных надежд — он и не рассчитывал на иной финал для себя. Этот был не таким уж и плохим. Наверное? Ведь Какуче будет жить. Вот, что на самом деле имело значение. Говорят, в такие моменты вся жизнь проносится перед глазами. Сплошное наебалово. Потому что сейчас Изана видел перед собой лишь тоскливое февральское небо, набухшее серой пустотой далеко в вышине. Он не двигался, замер, растворился в окутавшей мир стылой тишине. Смотрел и смотрел в безучастное небо, прислушивался к себе — но боли не было. Ему должно было быть больно, и то, что боль не приходила — уже говорило само за себя, он знал это. …Ее глаза тоже были серыми — совсем как это под завязку набитое снегом зимнее небо. С той лишь разницей, что февральские тучи были холодными и тусклыми, а в ее глазах он всегда видел тепло и свет — даже когда она злилась, даже когда кричала на него, даже когда она плакала. Изана научил себя никогда не жалеть о содеянном. Но сейчас, в этот пустой и холодный момент его истекающей жизни, сожаления стали его навязчивыми, въедливыми спутниками. И он сожалел — так о многом. Сожалел о том, на что у него так и не хватило смелости и силы духа. Если бы он выбрал тогда ее — какой могла бы стать его пропащая жизнь? Прошлое не проносилось перед его тускнеющими глазами — но ее он видел как никогда четко. Она стояла посреди бескрайнего поля подсолнухов, выкупанная в золоте летнего солнца, целовавшего теплом серый утренний туман ее глаз. Они глядели в его душу — эти глаза. Что они видели там? — Все еще думаешь, что меня можно спасти, принцесса? — прошептал Изана ее призраку на фоне безразличного серого неба. А может, это была всего лишь последняя затухающая мысль в его сознании. Снег таял на его щеках, превращаясь в прозрачные капельки-слезы, серые небеса продолжали сыпать на землю холодные белые хлопья, будто желая полностью скрыть его грязь под этой чистейшей белизной. Он и сам был этим холодным февральским снегом, опадавшим на пролитую кровь. Изана находил успокоение в вере в то, что поступил правильно, не подпустив Мичиру слишком близко к себе. Потому что он хорошо знал, какая судьба уготована даже самому плотному снегу. Он тает с приходом весны. Для снега губительно ее нежное тепло и первые робкие цветы. И даже понимая это, Изана все равно сожалел, что не позволил этому теплу сжечь его дотла. Но для такого, как он, исчезнуть из картины бытия в объятиях весны было бы слишком милосердным даром. Снег все кружил над ним в последнем прощальном танце. Изана еще секунду ловил ускользающим зрением его чарующие пируэты, безмолвно вверяя хрустальным снежинкам сокровенную тайну каждого своего сожаления. А затем он закрыл глаза. И наступила тьма.