Антагонист

Кровь брызнула рваной струей и осела алой росой на защитном хирургическом халате. — Разрыв артерии, — отрывисто бросила Мичиру и кивнула хирургу, стоявшему напротив нее за операционным столом: — Мамору. — Вижу, — лаконично отозвался он. — Подайте викрил номер восемь. Медсестра молниеносно передала ему шовный материал для перетягивания поврежденной артерии и, скользнув взглядом по одному из мониторов, отчиталась: — Систаллическое давление — девяносто. — Сейчас выровняется, — скупо ответила Мичиру, занятая сшиванием поврежденной артерии, пока Мамору ловко останавливал кровотечение из соседнего разорванного сосуда. Полностью погруженная в работу, она потребовала: — Больше света. От напряжения над бровями собирались бисерины пота, и Мичиру раздраженно нахмурилась, но тут же благодарно кивнула медсестре, быстро вытершей пот с ее лба. Она давно перестала нервничать во время операций, которыми руководила — вот уже полгода Мичиру регулярно назначали ведущим хирургом на операции средней сложности, поэтому времени привыкнуть к такой роли у нее было достаточно. Просто этот пациент не был обычным. — Подумать только: пройди нож буквально сантиметром левее — и парень остался бы без селезенки, — покачала головой одна из медсестер. — Уровень преступности в городе сильно вырос за последние месяцы. — Уличная шпана совсем распоясалась — напали на ребят прямо в разгар летнего фестиваля, — подхватила вторая медсестра. — Видели парнишку, который этого парня в больницу на себе притащил? Ладонь насквозь проткнута! — Не удивлюсь, если тем же ножом, — вздохнула первая медсестра. — Не отвлекаемся, — строго попросила Мичиру. — Подайте зажим. Операция продолжалась дальше без каких-либо осложнений — что не могло не радовать. Состояние парня усугублялось значительной потерей крови, более того — в больницу он попал далеко не сразу после получения серьезного ранения, что также негативно сказалось на его показателях. Но Мичиру собиралась бороться за его жизнь до последнего: эта операция закончится успешно, чего бы ей это ни стоило. Она знала, что поступила несколько непрофессионально, взявшись вести эту операцию и не сообщив никому, что лично знакома с пациентом. Но Мичиру не видела в этом проблемы: молодой человек был ее знакомым, это правда, но и только — она без усилий могла абстрагироваться от личных чувств, а из присутствовавших на сегодняшней смене абдоминальных хирургов именно она имела больше всего шансов отвоевать пациента у алчной костлявой старухи. Этот парень был слишком важен — для человека, очень дорогого самой Мичиру. Для двух дорогих ей людей. Она не собиралась рисковать и отдавать его в руки других хирургов. Мамору ассистировал ей сегодня в целях расширения хирургического опыта — обычно нейрохирурги не участвовали в операциях иного профиля, но по негласной практике их клиники врачи часто принимали роль ассистирующего хирурга с целью обретения насмотренности и опыта в операциях не их родной направленности. Спустя тридцать минут, трижды все перепроверив, Мичиру с облегчением в усталом голосе отдала долгожданную команду: — Все готово. Можно закрывать. Мамору кивнул и сосредоточенно принялся за кропотливую процедуру зашивания рабочей оперативной области, по установленной схеме еще раз перепроверив, что в брюшной полости не осталось никаких хирургических материалов. Теперь ассистировала уже Мичиру, которой эта передышка дала возможность выдохнуть и немного снизить концентрацию внимания и напряжения, обычно зашкаливающую, когда она руководила операцией. Пациента увезли в отделение интенсивной терапии, а усталые хирурги, сняв защитные стерильные костюмы, отправились в санитарный отсек операционной, чтобы вымыть руки. — Отлично постаралась сегодня, — похвалил Мамору, бросая использованные латексные перчатки в ведро для отходов. — Случай был действительно непростой. — Спасибо, — устало улыбнулась Мичиру и принялась тщательно намыливать руки дезинфицирующим мылом с резким запахом, от которого тянуло чихать. — Когда порвалась артерия, у меня сердце в пятки рухнуло. — И тем не менее, ты среагировала на осложнение безупречно, — возразил Мамору и подмигнул ей. — Ты отличный ведущий хирург, Мичиру. — Ты мне льстишь, — беззлобно фыркнула Мичиру, вытирая руки бумажным полотенцем, и картинно закатила глаза. — Может быть, совсем чуть-чуть, — ухмыльнулся Мамору и заговорщическим шепотом добавил: — Просто рассчитываю, что на следующей неделе ты не поскупишься на похвалу, когда будешь ассистировать уже мне в операции по удалению глиомы. — Ничего не обещаю, — пропела Мичиру и несильно подтолкнула его коленом в бедро. Это было опрометчивое решение, потому что она потеряла равновесие и едва не упала. Мамору предусмотрительно подхватил ее за локоть и неодобрительно покачал головой. — Ты буквально с ног валишься. Сколько ты уже на смене? Семнадцать часов? Восемнадцать? — Мичиру лишь неопределенно помахала рукой и направилась к выходу из операционной, устало разминая пальцами шею. Мамору бросил ей вдогонку: — Хочешь, я сообщу ожидающим результаты операции? А ты езжай домой и отдохни. — Нет, я сама с ними поговорю, — мягко возразила Мичиру. С людьми, ждавшими окончания операции, она хотела пообщаться сама. Особенно с некоторыми из них. — Увидимся завтра. В зале ожидания толпилась целая компания молодых людей, наиболее ярко среди которых выделялись две девушки в красивых, но уже слегка потрепанных слишком активным вечером кимоно. Заслышав шаги Мичиру, одна из них, с выбившимися из замысловатой прически светлыми локонами, поспешно развернулась, в панике хватая за руку вторую девушку. Медовые глаза уставились на Мичиру в исполненном ужаса и надежды ожидании. Все парни — потрепанные и покрытые свежими синяками и ссадинами — притихли, а светловолосая девушка отпустила руку своей подруги и порывисто шагнула к подошедшему к ним хирургу. — Мичиру? — тоненьким, звенящим голосом позвала она, и в этом тоне вибрировали все с таким трудом сдерживаемые эмоции. Обведя взглядом всех этих ребят, каждый из которых, казалось, затаил сейчас дыхание в напряженном ожидании, Мичиру засунула руки в карманы медицинского костюма и устало улыбнулась. — Операция прошла успешно. С ним все будет хорошо. На один короткий миг в помещении воцарилась оглушающая тишина. Сердце сделало один удар, а со следующим ударом рваный, полный облегчения всхлип светловолосой девушки скальпелем распорол вакуум этой тишины, вновь возвращая в реальность исчезнувшие звуки. Воздух наполнился протяжными вздохами и нервными, дрожащими от облегчения смешками, а девушка в розовом кимоно устремилась к Мичиру и заключила ее в порывистое объятие, блокируя ее все еще спрятанные в карманах руки. — Спасибо, спасибо, спасибо тебе, Мичиру, — сбивчиво лепетала девушка, прижимаясь лицом к ее плечу и размазывая слезы по темно-зеленой ткани медицинской формы. Мичиру, растерявшаяся всего на один короткий миг, поспешно вытащила руки из карманов и бережно обняла всхлипывающую девушку, успокаивающе похлопала ее по вздрагивающей спине. — Ну-ну, Эмма, будет тебе, все закончилось хорошо, — мягко приговаривала она, поглаживая плачущую девушку по растрепанным светлым волосам. Подняв глаза, Мичиру обвела взглядом облегченно переговаривающихся ребят и остановила его на застывшем посреди коридора светловолосом парне, чье молчание резко выделялось на фоне звенящей вокруг него болтовни. Он просто стоял неподвижно чуть в стороне от своих друзей, все еще сжимал пальцы в подрагивающие от напряжения кулаки и неотрывно смотрел на Мичиру, успокаивавшую его сестру. Поймав взгляд расширенных, блестящих отчаянно сдерживаемой влагой темных глаз, Мичиру кивнула ему и твердо повторила, глядя только на него: — С ним все будет хорошо. Блондин кивнул в ответ — сперва механическим, деревянным движением, а затем кивнул еще раз, будто наконец-то ожив и сбросив заклятие оцепенения со своего напряженного тела. Послав пареньку усталую, слабую улыбку, Мичиру вздохнула и прикрыла глаза, все еще обнимая подрагивавшую от всхлипов девушку. С самого первого раза, когда увидела их, она знала, что эта беспокойная парочка успеет не раз подкинуть ей проблем. Но Мичиру ни за что не отказалась бы от этих двоих. Она ни о чем не жалела.

***

Мичиру истово мечтала о своем диване, новом эпизоде зацепившего ее сериала и щедром бокале розового вина, любовь к которому несла с собой сквозь года еще со студенческих времен. Именно с этими мыслями она вышла из врачебной раздевалки, усталыми кивками прощаясь со встреченными в коридоре коллегами, и направилась к главным лифтам, спускающимся в фойе клиники. В последний момент Мичиру, несмотря на усталость, перестроила свой маршрут и свернула в коридор, где находилась нужная ей палата, желая перед уходом еще раз убедиться, что состояние и показатели ее сегодняшнего пациента все так же стабильны и оптимистичны. Обычно она так не делала, но сегодня был особенный случай. Дверь в палату оказалась приоткрыта, и Мичиру слегка нахмурилась. Свет внутри не горел, да и все друзья Кена Рюгуджи уже должны были разойтись. Неслышно толкнув дверь, она остановилась на пороге, охватывая палату настороженным взглядом. Впрочем, любые тревоги покинули Мичиру, как только она увидела девушку, сидящую на неудобном стуле возле кровати. Шпилек больше не было, и ее светлые волосы густыми волнами растекались по ткани розового кимоно и больничной простыни — голову девушка уложила на кусочек свободного пространства на кровати, не занятый пациентом. Она держала в руках широкую ладонь еще не пришедшего в сознание парня и осторожно поглаживала пальцем его костяшки. Что-то очень трепетное, почти интимное было в этой картине, отчего Мичиру на миг почувствовала себя лишней здесь. Поразмышляв секунду о том, стоит ли ей молча развернуться и уйти, она все же решила иначе и тихо позвала: — Эмма. Девушка меленько вздрогнула и испуганно подскочила, возвращаясь в сидячее положение. Обернувшись и узнав Мичиру, она тут же расслабилась, и плечи ее снова устало поникли. Заплаканные медовые глаза припухли и покраснели — девушка осторожно протерла их свободной рукой. — Мичиру, — просипела она. — Я не услышала, как ты вошла. Мичиру с понимающим вздохом кивнула и прошла внутрь палаты, тихо прикрыв за собою дверь. Подойдя к девушке, она осторожно погладила ее по плечу. — Что ты тут делаешь? Все остальные давно разошлись. Я была уверена, что ты уже дома. — Я пока что… ну, я не хочу пока уходить, — смущенно дернула острым плечом девушка. — Боюсь… боюсь оставить его одного. — Эй, перестань, — мягко попеняла ей Мичиру. — Я ведь тебе уже сказала: с твоим парнем все будет хорошо, опасности жизни и здоровью больше нет. — Дракен не мой парень, — тут же поспешно пролепетала Эмма, вся заливаясь жарким смущенным румянцем. Ну-ну. Мичиру закусила губу, пытаясь подавить просящуюся на лицо снисходительную ухмылку. Неловкие и пугливые танцы этих двоих друг вокруг друга казались ей такими милыми и забавными. Не верилось, что в их возрасте она сама была такой же. Осознав, что, сравнивая себя с Эммой, кажется самой себе едва ли не старухой, несмотря на то, что между ними было всего каких-то пять лет разницы, Мичиру недовольно нахмурилась. Удивительно, как сильно может поменяться восприятие себя и взгляд на жизнь всего за несколько лет — однако Мичиру и впрямь чувствовала себя слишком старой сейчас. Та девушка, которой она была три года назад, теперь казалась ей далекой, чужой — совсем другим человеком. Хрупким мыльным пузырем, который так легко можно лопнуть. Та девушка жила в глупой, наивной сказке. Теперешняя Мичиру в сказки уже давно не верила. — А где твой брат? — внезапно спохватилась она, запоздало осознав, что он так и не подошел к ней после завершения операции. Признаться, увидеть в палате именно его Мичиру ожидала даже больше, чем Эмму. — Он ушел куда-то, никому ничего не сказал, — пожала плечами Эмма. — Телефон отключил. С ним такое иногда бывает. Не то слово. Мичиру тяжело вздохнула и покачала головой. — Главное, чтобы не встрял ни в какие неприятности, — пробормотала она, придирчиво вглядываясь в обнадеживающе стабильные показатели на приборах, обступивших больничную койку. Мичиру все еще не могла выбросить из головы глаза старшего брата Эммы, когда она вышла к ним из операционной: никогда еще она не видела в них такого страха и беспомощной паники. У этого лоботряса был удручающий дар притягивать к себе неприятности, и Мичиру могла лишь надеяться, что сейчас он просто тихонько отсиживается где-нибудь в клинике, приходя в себя после пережитого стресса, а не пытается этот стресс выпустить, найдя себе проблем на одно беспокойное место. Вздохнув еще раз, Мичиру напоследок погладила Эмму по спине и улыбнулась ей. — Ладно, у тебя есть еще… — она бросила быстрый взгляд на часы на своем запястье, — пятьдесят две минуты до окончания приемных часов. А потом обязательно разыщи Майки, не иди домой одна. Не после ваших сегодняшних приключений, уж точно. Эмма рассеянно улыбнулась ей и кивнула, но все ее внимание уже совершенно явно вернулось к лежавшему на больничной койке молодому человеку. Оставив девушку сторожить сон ее «не-парня», Мичиру вышла из палаты и неслышно прикрыла за собою дверь. Эмму и Манджиро Сано она знала уже три года и за это время убедилась: эти двое нуждаются в присмотре. Не только потому, что большей частью они были предоставлены самим себе с юных лет, живя с пожилым дедушкой — Манджиро уже два года как был совершеннолетним, но временами все равно вел себя хуже ребенка. Нет, это была не единственная причина. Была и другая, та, о которой Мичиру не позволяла себе думать слишком много, — но не выпускала этих двоих из своего поля зрения. На всякий случай. Но сегодня она более чем заслужила спокойный вечер и возможность расслабиться в компании вина и телевизора. Хотя, позже она все равно собиралась позвонить Эмме и убедиться, что они с братом оба вернулись домо… Мимолетный всполох оранжевого огонька сбил мысли Мичиру, переводя на себя ее внимание. Она как раз направлялась к больничной парковке, путь к которой лежал мимо глухого дворика, куда обычно бегали курить водители машин скорой. Мичиру остановилась и прищурилась, вглядываясь в скудно освещенный фонарями полумрак. Огонек чиркнул еще раз, игриво лизнул темноту — этих пары секунд хватило Мичиру, чтобы узнать человека, сидящего прямо на земле в окутанном тенью уголке, устало привалившись спиной к стене. Сериал и вино откладываются, кто бы сомневался. Потому что Мичиру не могла просто так пройти мимо — не простила бы себе, если бы не убедилась сейчас, что он действительно в порядке. Обреченно вздохнув, она подтянула сползавший с плеча рюкзак и решительно зашагала в разгоняемый высокими фонарями полумрак, укрывавший собою парня, который стал слишком небезразличен ей за эти годы. Он никак не отреагировал на ее появление — просто продолжал неподвижно сидеть на земле, опустив выпрямленные руки на подтянутые к груди ноги. Его кисть расслабленно покоилась на содранном колене, уязвимо выглядывавшем из-под ткани старых шортов; он перекатывал между указательным и средним пальцами зажженную сигарету и сквозь свесившиеся на глаза светлые волосы загипнотизированно наблюдал за пляшущим оранжевым огоньком на ее конце. Мичиру сложила руки на груди и с протяжным вздохом привалилась плечом к стене, нависая над сидящим на земле парнем. — Я всегда знала, что эти игры в бандитов рано или поздно вылезут вам боком, — обронила она вместо приветствия. Тихо хмыкнула и вздернула одну бровь, буравя светловолосую макушку парня снисходительно-неодобрительным взглядом. — Так и случилось. Буквально, кстати говоря — Кен подтвердит. Ответом ей был тяжелый, усталый вздох. — Это не игры, — угрюмо буркнул парень, не поднимая головы. Будто решившись, он поднес к губам сигарету, однако так и не прикурил ее, в сомнении остановив руку в паре сантиметров от лица. В полумраке было плохо видно, но Мичиру могла поклясться, что разглядела влажные дорожки слез на его побледневших щеках. Вот же ходячее несчастье… — Вот и я об этом же, — мрачно отозвалась она. С шумным вздохом Мичиру сбросила рюкзак с плеча и решительно опустилась на асфальт рядом с парнем, копируя его позу. Положив рюкзак рядом с собой, она бесцеремонно выдернула сигарету из его слегка подрагивающих пальцев и глубоко затянулась — впрочем, тут же скривилась и отняла сигарету ото рта, разглядывая ее с отвращением. — Фу, Майки, где ты откопал это дерьмище? В нее же будто грязных носков напихали! Он тихо хмыкнул и пожал плечами. — Стрельнул у охранника на проходной. — Слегка поерзав, он наклонился и уложил голову на скрещенные на коленях руки, уперевшись щекой в свое запястье. Бросил на Мичиру косой взгляд через завесу растрепанных светлых волос. — Я думал, ты бросила. Мичиру возмущенно фыркнула и снова затянулась, продолжая морщиться и гримасничать от неприятного вкуса сигареты. — Да разве с вами, пиздюками, возможно бросить? — беззлобно пожаловалась она. — Сплошной стресс день ото дня. Сделай одолжение, Майки: уж если соберешься курить, то хотя бы покупай нормальные сигареты, лады? Майки неопределенно хмыкнул, и его пересохшие губы тронула слабая улыбка. — Кен-чин мне легкие через жопу вытянет, если спалит на куреве, — фыркнул он, а через миг побледнел еще сильнее — Мичиру смогла разглядеть болезненный цвет его лица даже в этом тусклом полумраке. Темные глаза вновь затянуло уже знакомым ей потерянным выражением, из-за которого Майки начинал казаться еще моложе, чем был на самом деле. Голос его предательски дрогнул на следующих словах: — То есть, когда он проснется… если он… Закончить он так и не смог, раздраженно тряхнул головой, поджимая губы. Мичиру бросила на него долгий, сочувственный взгляд — она без всяких слов поняла, что он пытался сказать и что за тревоги обгладывали сейчас его мысли голодными стервятниками. — Эй, Майки, — мягко позвала она и свободной от сигареты рукой ободряюще погладила его по напряженному плечу. — С ним все будет хорошо, я обещаю. Опасности для его жизни больше нет, и совсем скоро Кен пойдет на поправку, вот увидишь. Будет щеголять очень крутым шрамом и рассказывать о нем геройские небылицы. Майки шумно втянул воздух носом, а затем издал какой-то невнятный звук — то ли хмыкнул насмешливо, то ли всхлипнул. Дрожащая улыбка вновь неуверенно тронула его бледные губы, и он рвано кивнул, так и не подняв опущенную на колени голову. Еще раз погладив его по спине, Мичиру напоследок сжала до этого ласковые пальцы в кулак и ощутимо ткнула парня в плечо. Строго заявила: — Но если вы, безмозглые малявки, еще хотя бы раз встрянете в подобное дерьмо, то я… — Снова нас подлатаешь? — нахально перебил ее вдохновенную речь Майки и в ответ на грозный взгляд Мичиру улыбнулся озорной мальчишеской улыбкой, слишком очаровательной, чтобы на него можно было всерьез злиться. Мичиру беззлобно цокнула языком и закатила глаза. — Ты маленький говнюк. — Я так-то уже не маленький, — пожал плечами Майки, снова поднимая голову и выпрямляясь. Он уперся затылком в стену и вытянул перед собой ноги в дешевых шлепанцах со свежими ссадинами на коленях. — Мне через пару месяцев двадцать один, вообще-то. — Еще бы ты об этом вспоминал время от времени, — проворчала Мичиру, вновь затягиваясь гадкой сигаретой. — У нас Кен-чин за взрослого, — пробормотал Майки, принявшись рассеянно ковырять заусенец на большом пальце. — Пока он со мной, я все еще могу быть… — Он вдруг резко замолчал, прикусил нижнюю губу и уставился напряженным, застывшим взглядом на свои содранные колени. Пальцы, до этого нервно ощупывавшие загрубевшую кожу вокруг ногтей, замерли, а через миг сжались в тугие кулаки. Мичиру сочувственно поджала губы, глядя на его побелевшие от напряжения костяшки, а Майки севшим, слегка дрожащим и запинающимся голосом наконец озвучил все то, из-за чего забился в этот уединенный уголок, спрятавшись от сестры и друзей: — Я… правда испугался сегодня. Я представил свою… нашу с Эммой жизнь без Дракена, и это… Он издал непонятный звук, будто подавился слишком глубоким вдохом, и резко замолчал, смял губы в тонкую, бледную линию. Мичиру не подгоняла его, понимая, как тяжело ему дается каждое слово сейчас. Она просто сидела рядом с этим парнем, которого знала с тех пор, как ему было семнадцать, и молчала, не став предлагать ему поверхностных слов сочувствия. Он не нуждался в жалости — Майки всегда был сильным мальчиком, — поэтому Мичиру просто давала ему время, чтобы собраться с мыслями и сказать то, о чем он не решался рассказать сестре или лучшему другу. — Мне не нравится быть старшим, — наконец прервал затянувшееся молчание Майки. Мичиру повернула к нему голову и внимательно всмотрелась в его слишком юное, слишком уязвимое сейчас лицо. — У меня всегда был Шин. Он всегда был нашей с Эммой стеной, и я знал, что он встанет за нас горой, что бы ни случилось. А теперь… понимаешь, теперь я должен быть стеной. Для Эммы. И я не уверен, что мне это под силу. — Покачав головой, он тяжело вздохнул и вновь повторил устало: — Мне не нравится быть старшим. Я до сих пор к этому не привык, даже спустя несколько лет. Мичиру с напряженным вниманием вглядывалась в его лицо, борясь с целым вихрем эмоций, охвативших в этот момент ее душу. Потому что она знала секрет. Тайну, которая не предназначалась для ее ушей, но, тем не менее, открылась ей по воле случая, без ее на то желания. И даже сейчас, спустя годы, она все еще не знала, что ей делать с этим знанием, с этой тайной, оказавшейся слишком важной как для того, чтобы продолжать утаивать ее, так и для того, чтобы поделиться ею с тем, кому она предназначалась. — А если бы… — очень тихо, неуверенно проговорила Мичиру, гипнотизируя напряженным взглядом почти истлевшую до основания сигарету в своих пальцах. — Предположим, если бы тебе однажды рассказали, что у вас с Эммой есть еще один старший брат? Она затаила дыхание, ожидая ответа Манджиро — ждала со страхом, потому что подошла опасно близко к той черте, после которой тайное могло наконец-то стать явным. Сердце набрало ускорение, выстукивая взволнованную дробь по клетке ребер. Майки повернулся к ней, посмотрел растерянно, озадаченно сдвинул к переносице светлые брови, а затем… …тихо, коротко рассмеялся себе под нос. Мичиру удивленно вздернула брови в немом вопросе и уставилась на сидящего рядом парня. Совсем не такой реакции она ожидала на свой неоднозначный и слишком странный вопрос. — Хмм, это забавно, — пожал плечами Майки, все еще слабо улыбаясь. — Шин однажды спросил у меня то же самое. Ох. Мичиру подумала о том, что очень хорошо понимала причину, по которой Шиничиро когда-то решил спросить подобное у своего младшего брата. — И что ты ему ответил? — осторожно поинтересовалась она. А в следующий миг невольно затаила дыхание, тронутая неожиданно мягкой, щемяще светлой улыбкой, отразившейся теплыми искорками в его темных глазах. Снова пожав плечами, Майки ответил просто и до боли бесхитростно: — Что я обязательно полюбил бы его. Сигарета дотлела до самого фильтра, обожгла застывшие пальцы Мичиру. Даже если бы захотела сейчас сделать вдох — она не смогла бы. В груди защемило остро и болезненно, а в глазах против воли понемногу зарождалось горячее жжение. Вид Манджиро, смотревшего сейчас куда-то вдаль расфокусированным, усталым взглядом, окутывал ее сердце горечью, которая оседала разъедающей ржавчиной на цепях, удерживавших в безмолвии не принадлежавшую ей тайну. Почему Шиничиро ничего не рассказал ему? Ведь все могло быть… все могло бы быть иначе теперь. Могло бы? Или нет? Почему Шиничиро так ничего и не рассказал младшему брату… о нем? А теперь Мичиру вынужденно стала недобровольным хранителем чужого секрета, слишком важного, чтобы быть рассказанным ею — по сути, чужим человеком, никакого отношения не имевшим к их семье. Резко накатила головная боль, впилась раскаленными иглами в виски, вынуждая измученно зажмурить глаза. Даже спустя три года, в течение которых Мичиру молчала, не чувствуя себя вправе обрушивать на Майки знание, способное перевернуть его жизнь — даже сейчас она не знала, было ли это молчание верным решением. Особенно сейчас, после его слов. Возможно, действительно правильным, единственно правильным решением было бы рассказать ему. Сейчас она как никогда сильно склонялась к этой мысли. Но для настолько серьезного разговора необходим подходящий момент, — а сейчас он уж точно таким не был. Стресса и переживаний в этом дне и так было более чем достаточно. Поэтому Мичиру молча вдавила окурок в асфальт, окончательно туша его, а затем устало поднялась на ноги. Бросив окурок в стоявшую неподалеку урну, она отряхнула джинсы и натянула на плечо внезапно показавшийся слишком тяжелым рюкзак — будто он был набит не ее незамысловатым барахлом, а секретами, которые она вынуждена была хранить. — Не сиди тут долго, — тихо сказала Мичиру, кивнув все еще сидящему на земле Майки. — Эмма осталась в палате Рюгуджи, так что забери ее и шуруйте домой. Не заставляйте дедушку нервничать. Он кивнул ей и тоже принялся подниматься — в движениях его не было сейчас такой привычной легкости и энергичности. Махнув ему рукой на прощание, Мичиру побрела к парковке, на которой дожидалась хозяйку скромная «Тойота», но догнавший ее голос Майки заставил ее остановиться и обернуться к нему: — Мичиру? — Он улыбнулся ей — нехарактерной для него, смущенно-робкой, щемяще искренней улыбкой. — Я правда рад, что ты заговорила со мной и Эммой тогда, три года назад. Мичиру закусила губу, пряча собственную, слишком открытую улыбку, и склонила голову к плечу. — Потому что у вас появился новый человек в жизни, которому можно выносить мозги? — с наигранным подозрением уточнила она. Майки смешно хрюкнул, закатил глаза и неопределенно взмахнул руками. А Мичиру, пропустив все же на лицо эту широкую улыбку, мягко добавила: — Я тоже рада, что встретила вас обоих. Мичиру не лукавила. Брат и сестра Сано появились в ее жизни в тот самый момент, когда она подыхала от боли в разбитом сердце. Тогда она еще не догадывалась, насколько важной станет для нее эта встреча, насколько значимой. Даже сейчас, спустя три года, Мичиру помнила тот день так, словно это было вчера. Будто только вчера она угрюмо брела к своему посту за стойкой регистрации в клинике, когда услышала возмущенный, слишком громкий голос незнакомого мальчишки… Три года назад — Что ты прицепилась! Я сказал, что не пойду туда, со мной все в порядке! Мичиру затормозила на полушаге, остановленная этим слишком громким, сердитым голосом. Долго искать источник шума не пришлось: она очень быстро засекла возле бокового входа приемного покоя эту подозрительную парочку. Девочка лет шестнадцати на вид с густой пшенично-золотистой косой, перевязанной розовой лентой, пыхтела от натуги, стараясь затащить в фойе клиники упирающегося паренька с растрепанными светлыми волосами, распушившимися вокруг его головы, будто наэлектризовавшись от его негодования. Судя по недовольно насупившейся физиономии парнишки, он меньше всего хотел привлекать к себе чье-то внимание здесь, однако их возня и препирания, наоборот, притягивали к ним взгляды расположившихся в приемном покое пациентов и посетителей. Мичиру решительно зашагала к ним — ребята, заметив ее приближение, тут же бросили пререкаться и застыли, будто два зайчонка в свете фар автомобиля, синхронно моргая на нее огромными глазищами. — Я могу вам чем-то помочь? — осведомилась Мичиру, по очереди оглядывая их строгим взглядом. При ближайшем рассмотрении ей стало очевидно: у мальчишки что-то не так с рукой — она неестественно висела вдоль тела, скрытая бело-серой клетчатой рубашкой. — Нет, мы уже уходим, — пробубнел паренек себе под нос, опуская голову и стряхивая на лицо золотистые волосы, чтобы скрыть ссадины и синяки на щеках. — А вот и нет! — сердито отрезала девочка и уперла руки в бока, бросая на него испепеляющий взгляд. — У моего брата травмирована рука! — Это я вижу, — невпечатленно протянула Мичиру и картинно скрестила руки на груди. Заломив одну бровь, поинтересовалась: — Почему вы не хотите спокойно зайти и зарегистрироваться на прием к врачу? Девушка шумно, раздраженно фыркнула и подтолкнула локтем замявшегося паренька, который топтался на месте и упрямо смотрел в пол. — Я несовершеннолетний, поэтому если зарегистрируюсь, больница обязательно сообщит деду, — наконец нехотя пробубнел он, весь насупившись. — Если ему сообщат, дед станет волноваться. Я не хочу его тревожить. Мичиру удивленно вздернула брови, еще раз окидывая мальчишку оценивающим взглядом. Признаться откровенно, такого ответа она не ожидала. Девочка нетерпеливо цокнула языком и обреченно возвела к потолку медово-карие глаза. Парень же насупился пуще прежнего, метая в сторону сестры негодующие взгляды. — Довольна, Эмма? — ехидно процедил он и состроил ей рожицу. — И что же случилось с рукой? — уточнила Мичиру, переходя к делу и не давая надувшейся от возмущения девочке — Эмме — высказать брату все, что она о нем думает. Эта парочка неожиданно сумела отвлечь ее от угрюмых, давящих мыслей, безвылазно поселившихся в ее голове. — Манджиро встрял в потасовку один против целой оравы головорезов и отхватил по первое число, — охотно выпалила Эмма, игнорируя сердито зашипевшего на нее брата. — Он уже сутки не может рукой двигать, но в больницу его затащить невозможно! — Ладно, идемте со мной, — со вздохом решила Мичиру и кивнула им головой, приглашая следовать за ней. — Я не буду вас регистрировать и осмотрю руку неофициально. Одна из процедурных как раз была свободна в ближайший час, а у нее все еще не закончился перерыв. Ничего не случится, если она осмотрит руку парнишки и не будет беспокоить других врачей, и так занятых по самое горло. Невооруженным глазом видно, что у него самый обычный вывих, а во вправлении суставов Мичиру за прошедший месяц значительно поднаторела под присмотром доктора Савады. Это было против правил, и она могла заработать на свою пятую точку ненужные проблемы, самовольно решив заняться незарегистрированным пациентом, но Мичиру хотелось нарушать правила. Хотелось ломать свой правильный, слишком хороший образ. Тем более, что травма у парнишки незначительная. Будь там что-то посерьезнее рядового вывиха, Мичиру ни в коем случае не пошла бы на поводу у своего бунтарского настроения, но с такой пустяковой травмой об этом можно было не переживать. Включив свет в процедурной, она жестом велела Манджиро пройти к центру помещения, а сама вынула из коробки на столе пару стерильных перчаток. — Снимай рубашку, — скомандовала Мичиру, натягивая перчатки. — Сейчас посмотрим, что тут за страшная беда. — А вы врач? — прищурившись, уточнил Манджиро, неловко стягивая рубашку — ему мешала двигаться больная рука. Оставшись в одной майке, он неуверенно потер плечо, на котором красовался болезненного вида синяк. — Как-то сильно молодо выглядите. Едва ли намного старше нас самих. — Манджиро! — возмущенно шикнула на него Эмма, тут же бросая на Мичиру извиняющийся взгляд. — А я просто тщательно проспиртовываю свою тушку, чтобы она лучше хранилась, — невозмутимо обронила Мичиру монотонным голосом. — И нет, я еще не врач, заканчиваю последний курс медицинского. Манджиро с подозрением сощурил темные глаза и надул поцарапанные щеки, глядя на Мичиру с опаской, будто недоверчивый дворовой кот. Забавный парнишка. — А вам точно можно вправлять мне руку, если вы еще не врач? — с сомнением протянул он и тут же заработал этим смачный подзатыльник от возмущенно зашипевшей сестры. Что-то было в этом пареньке, удивительным образом располагавшее к нему, несмотря на ершистый характер. Решив немного подразнить его, Мичиру наигранно-зловеще улыбнулась и скрестила руки на груди поверх медицинского халата. — Официально — нельзя, — признала она, беспечно пожимая плечами. — Но у тебя вывих плечевого сустава, и если его не вправить в ближайшее время, он так и останется деформированным, в результате чего нарушится подвижность пальцев, и вся рука больше не сможет двигаться, как раньше. — Мичиру с веселым удовлетворением наблюдала, как испуганно расширяются глаза Манджиро, занимая половину его побледневшей мордашки, а Эмма за его спиной с тихим писком прижимает ладони ко рту. Сохраняя на лице непробиваемо-серьезное выражение, она добавила: — Здесь ты не найдешь больше никого, кто согласится заняться твоей травмой без регистрации карты пациента. — Манджиро натужно сглотнул, хлопая на нее выпученными огромными глазищами, и Мичиру наконец позволила себе крошечную ухмылку. — Так что, доверишь мне свою драгоценную конечность? — Вы только поаккуратнее там, — напыжился Манджиро, явно пытаясь скрыть нервозность под развязной бравадой. — А то вы такая маленькая, вдруг не получится с первого раза. — Ты можешь хотя бы сейчас не выеживаться? — накинулась на него рассвирепевшая Эмма, метая молнии из медовых глаз. Мичиру тем временем уже согнула руку парнишки под углом девяносто градусов и принялась аккуратно вращать ее, готовясь сделать одно четкое и резкое движение, которое поставит сустав на место. — Да что я такого сказал? — принялся защищаться Манджиро. — Это ж ведь правда! Я всего-то сказа-А-А-а-а блять! — взвыл он и дернулся, выпучивая заслезившиеся от боли глаза. Обиженно зыркнув на Мичиру, он защитным жестом приобнял только что вправленную руку здоровой и недовольно засопел. — Ну вы бы хоть предупредили, — возмущенно буркнул он. — Не стоит благодарности, — хмыкнула Мичиру, стягивая с ладоней использованные перчатки и отправляя их в мусорное ведро. Перестав улыбаться, она бросила на недовольно ворчащего себе под нос паренька серьезный взгляд. — Знаешь, глупо было ввязываться в драку с противником, превосходящим тебя силами. Манджиро упрямо поджал губы, не глядя на Мичиру и продолжая массировать больное плечо. Лицо его приняло хмурое, неожиданно взрослое выражение, странным образом не вязавшееся с его внешним видом. Помолчав еще пару секунд, он угрюмо пробормотал внезапно севшим, мрачным голосом: — Со слабыми противниками я не стану сильнее. Не смогу защитить тех, кто мне дорог. Мичиру нахмурилась, слегка растерявшись от его неожиданно серьезного ответа, но сказать на это ничего не успела, потому что Эмма вдруг резко крикнула истончившимся, дрожащим голосом: — Перестань! — Мичиру и Манджиро оба подскочили от ее крика и синхронно повернулись к ней. Она стояла, вся подрагивая и до скрипа сжимая маленькие кулачки, губы ее кривились в попытке удержать всхлип, рвавшийся наружу вместе со слезами, от которых влажно блестели ее потемневшие глаза. — Зачем ты так ведешь себя? Разве не понимаешь, как мне тяжело после… — она икнула, запнувшись на полуслове, мотнула головой и продолжила: — Мне тоже тяжело, понимаешь ты это? Не одному тебе плохо и больно после того, как его не стало! Но ты все лезешь и лезешь на рожон, как сумасшедший, словно тебе становится легче только в моменты, когда тебе начинает грозить опасность! — Под конец ее голос вовсе охрип и сорвался, поэтому закончила она совсем тихо, тоненько: — Я не хочу потерять еще одного брата. Мичиру неловко переступила с ноги на ногу, чувствуя себя некомфортно от того, что невольно стала свидетелем слишком личной семейной сцены. Ей было очевидно, что эти ребята, похоже, не так давно пережили утрату близкого человека. Судя по словам Эммы — брата. Будто заколдованная, эта мысль сразу же притянула в ее голову воспоминания об Изане и о той ночи, когда он лежал с ней в одной кровати, прижимаясь к ней всем телом, будто в ее тепле искал защиту от холода, охотившегося за ним после смерти Шиничиро. Манджиро, нахмурившийся и упрямо не смотревший на шмыгающую носом сестру, неожиданно напомнил ей Изану. Сейчас, глядя в его юное, но такое мрачное и хмурое лицо, Мичиру будто смогла разглядеть в нем опасно похожую тягу к саморазрушению — такую же, тень которой всегда таилась на дне глаз Изаны. В процедурной воцарилась гнетущая, заряженная напряжением тишина. Эмма тихонько шмыгала носом, Манджиро продолжал хмуриться и гипнотизировать взглядом пол, пахнущий хлоровым раствором после утреннего мытья. Чужая драма приоткрывала завесу на свою тяжесть перед Мичиру, будто напоминая ей, что в этом мире страдания и беды преследует не одну лишь ее. Тяжело вздохнув, она подошла к Манджиро и протянула ему его рубашку. — Рука может поболеть еще пару дней, не напрягай ее. Через неделю будешь как новенький. — Он молча кивнул, забирая рубашку, а Мичиру покачала головой и с новым вздохом добавила: — Это не мое дело, но, знаешь, не отталкивай от себя тех, кто хочет быть с тобой в тяжелые времена. Сильным тебя делают вовсе не враги, а близкие люди. И если разделить боль хотя бы на двоих, она потеряет часть своей тяжести. Манджиро бросил на нее неуверенный, хмурый взгляд исподлобья, неловко натягивая рубашку. Все еще тихонько шмыгая носом, Эмма подошла к нему и принялась молча помогать ему просунуть только что вправленную руку в рукав. — Говорите так, будто много думали об этом, — пробормотал он, сводя к переносице светлые брови. Мичиру закусила губу, наблюдая за братом и сестрой, и позволила знакомой боли снова уколоть ее. Должно быть, то, что с каждым новым разом эти уколы становились все более терпимыми, было хорошим знаком. — Просто я не успела вовремя сказать это другому человеку, — тихо произнесла она. — Поэтому говорю тебе. Обидно будет, если умная мысль пропадет зря и так и останется никем не услышанной. — Наверное, — отозвался Манджиро и впервые слабо улыбнулся. Слегка поклонившись Мичиру, он вежливо произнес: — Спасибо за помощь. Ну, мы теперь пойдем. Эмма тоже поклонилась, цепляясь пальцами за рукав брата, а Мичиру с легкой улыбкой кивнула им и открыла дверь процедурной. — Позаботься о сестре и не влезай больше в неприятности, — хмыкнула она. — Первое обещаю, второе не очень, — теперь уже совсем широко ухмыльнулся Манджиро, и эта хитрая мальчишеская усмешка на все лицо невольно вызвала новую ответную улыбку у Мичиру. Задумчиво глядя им вслед, она почему-то подумала, что еще обязательно увидит этих двоих.

***

Предчувствие не подвело Мичиру в тот день. Потому что спустя какое-то время Манджиро вновь объявился в клинике — с новыми синяками, но на этот раз уже один. Через несколько месяцев это снова повторилось — Мичиру отчитала нахального сопляка, заявив, что она ему не персональный врач, который будет тайком лечить его шишки и синяки, при этом не заводя карту пациента. Мальчишка имел совесть стыдливо потупиться, извинился по всем правилам… а через месяц снова притащился в клинику, на сей раз уже с другом — робким голубоглазым пареньком с безжалостно высветленными волосами, на котором места живого от побоев не было. Мичиру снова помогла ему в тот раз, не переставая ворчать и жаловаться на его наглость и дурацкую привычку ходить к ней в клинику, как к себе домой, но моментально заткнулась, как только второй мальчик обратился к ее малолетнему знакомому с каким-то вопросом, назвав его при этом… Майки. Было ли это совпадением? То, что… что он тоже упоминал человека по имени Майки. Насколько большой могла быть вероятность, что этот мальчишка был тем самым? Мичиру помнила, что при их самой первой встрече в их разговоре проскользнуло что-то слишком личное, что-то, касавшееся потери близкого члена семьи. «Я не хочу потерять еще одного брата», вот, что сказала тогда сестра Манджиро. Снедаемая болезненной потребностью либо подтвердить, либо опровергнуть сводящие ее с ума подозрения, Мичиру приняла переданное мальчиком приглашение от Эммы поужинать в их доме — в благодарность за то, что она бесплатно помогала непутевому Манджиро. Именно на этом ужине последние сомнения окончательно покинули Мичиру. Рассматривая фотографию, установленную на домашнем поминальном алтаре, на которой был изображен улыбающийся темноволосый парень с точно такими же, как у Майки, глазами, Мичиру спросила, как звали их брата, и, получив ответ, уже знала наверняка: судьба свела ее именно с тем человеком, которого так ненавидел Изана. И человек этот совершенно точно не заслуживал его ненависти — вот только рассказать ему об этом Мичиру больше не имела никакой возможности. Эта непрошенная дружба зародилась незаметно для всех троих: будто была чем-то таким же естественным и неминуемым, как восход солнца по утрам. Мичиру частенько ходила с Эммой по магазинам и часами просиживала с девушкой в кафе, получая искреннее удовольствие от их общения, но при этом каждый раз настороженно ожидая того, что Эмма могла хотя бы словом обмолвиться об Изане. Вот только Эмма не говорила о нем. Могло ли быть так, что она попросту его не помнила? Она ведь была тогда совсем малышкой. И Манджиро, и Эмму Мичиру познакомила со своим братом и подругой — все вместе они отмечали их с Кируко выпуск из университета и получение официальных назначений в больницу. Туда, кстати, Майки продолжал наведываться — иногда, по традиции, с привычными уже синяками, но чаще он просто приходил, чтобы поболтать с Мичиру и схомячить какой-нибудь десерт из больничного кафетерия. Особенно сильно ему нравились тайяки, даже несмотря на то, что здесь они всегда были пресными и зачерствелыми. Все больше сближаясь и привязываясь к этим двоим, Мичиру окончательно убедилась в том, что Майки понятия не имел о существовании Изаны. И для нее это стало изнуряющей моральной дилеммой: рассказать ему о сводном старшем брате или не лезть в чужую семью? Изана не объявлялся, о нем ничего не было слышно — хотя в первый год знакомства с Майки Мичиру изо дня в день чувствовала себя как на иголках: ее пожирали тревожные подозрения о том, что Изана мог что-то задумать, чтобы отомстить сводному брату, которого упрямо винил в смерти Шиничиро. Но время шло — и ничего не происходило. Поэтому Мичиру продолжала молчать. Она не знала, как подобраться к разговору на настолько щепетильную тему. Да и стоит ли вообще? Имеет ли она — чужой человек — право обрушивать на Майки такое знание? Вполне возможно, что Изана вообще покинул страну — Манджиро даже не сможет найти его. Так к чему бередить ему душу? Шло время, недели складывались в месяцы, а те собирались в годы — смазывали, стирали собою боль и страхи, сшивали по кусочкам разбитое сердце. Лишь одного они стереть не могли — воспоминаний. И они жили в душе Мичиру спрятанным под семью замками секретом, зарубцевавшейся раной, шрам от которой остался с нею вечным напоминанием о том, что могло бы быть — в другой жизни, с другими людьми. Но не с ними. Не с ними. Мичиру так и не рассказала Майки о сводном брате. Она убедила себя, что это бессмысленно. Изана не объявлялся. Он ушел из ее жизни, и так и не появился в жизни Манджиро. Его мир больше не пересекался с их мирами. И Мичиру не оставалось ничего, кроме как заново отстраивать свой пошатнувшийся мир, в котором никогда больше не будет Изаны Курокавы.

***

— Прости! Ты давно ждешь? Я сильно задержалась, — с придыханием выпалила запыхавшаяся Мичиру и неэлегантно рухнула на шаткий стул больничного кафетерия напротив уже сидящего за столиком Мамору. — Это все госпожа Шинода! Представляешь, полчаса допрашивала меня во время дневного обхода: ей, видите ли, кажется, что мы не полностью удалили ей воспалившийся аппендикс позавчера. Пфф! Да эта старушенция всех нас переживет! — Выдыхай, — снисходительно усмехнулся Мамору и заботливо подвинул к Мичиру дожидавшуюся ее чашку с уже подостывшим американо — за эти годы он так и не избавился от привычки покупать ей кофе. — Я сам только недавно подошел. — Мамору, ты лучший! — благодарно простонала Мичиру, с удовольствием делая щедрый глоток. Американо Мамору всегда покупал в киоске у входа на территорию клиники, поэтому кофе был неизменно вкусным — не чета той отвратительной бурде, которую выплевывал из себя кофейный автомат в больничном кафетерии. — Говори мне это почаще, — картинно приосанился нейрохирург, и Мичиру с ухмылкой возвела глаза к потолку. — Но в этот конкретный момент лучше скажи мне вот что. — Мамору вынул телефон и повернул его экраном к Мичиру, демонстрируя фото с двумя совмещенными для сравнения оттенками цветов. — Бежевый или пудровый? Быстро, не думай! — Бежевый! — выпалила Мичиру и укоризненно выпучила глаза на Мамору. — И что это такое было сейчас? У меня и без тебя хватает стресса в жизни, держу в курсе. — О, ничего особенного, — с показной небрежностью пожал плечами Мамору, убирая телефон. — Ты всего лишь выбрала сейчас цвет для убранства зала, где будет происходить свадебная церемония. Мичиру, в этот момент как раз отпивавшая из стакана свой кофе, подавилась и едва не выплюнула весь американо на белый халат сидящего напротив молодого мужчины. Мамору лишь расплылся в широкой улыбке, без тени раскаяния наблюдая за ее паникой. — Ты сдурел? — возмутилась Мичиру, отставляя стакан с кофе подальше — на случай, если ее собеседник решит вывалить на нее еще какую-то слишком важную информацию. — Кто так делает? Это слишком большая ответственность для меня! — То есть, операции ты проводишь на раз-два, а выбрать цвета для праздничной церемонии — это уже «слишком большая ответственность»? — с ухмылкой подначил ее Мамору, откидываясь на спинку стула. — Это даже не моя свадьба! — буркнула Мичиру и рассеянно кивнула в ответ на приветствие проходящего мимо коллеги. Мамору тоже кивнул знакомому врачу, а затем обезоруживающе улыбнулся Мичиру и невинно развел руками. — Мы с Саюри никак не могли определиться с цветом. Чуть не поссорились из-за этого, честно! Ты только что, считай, спасла мою свадьбу, гордись этим. Твой выбор Саюри точно примет без возражений, она твоему вкусу доверяет. — Ты что-то слишком радостный, — с подозрением сощурилась Мичиру. — Дай угадаю: ты тоже голосовал за бежевый цвет? Мамору лишь театрально развел руками, мол: каюсь, грешен. Мичиру добродушно хмыкнула и, покачав головой, вновь принялась за свой американо. — Знаешь, — вдруг заговорил Мамору, и она слегка приподняла брови, удивленная его внезапно серьезным тоном. — Я рад, что у нас с тобой так ничего и не вышло тогда, в универе. — Мичиру медленно вернула на стол так и не донесенный до губ стакан. Пожалуй, она поторопилась и лучше не рисковать: забрызгать Мамору она все-таки не хотела, а он явно нарывался на такую опасность, затеяв подобный разговор. Заметив ее настороженность, он улыбнулся и подмигнул ей: — Вернее, я просто хотел сказать тебе спасибо за то, что ты тогда так и не приняла мои ухаживания и прямо сказала, что хочешь остаться только друзьями. Ведь иначе я бы не встретил Саюри и не был бы так счастлив сейчас. И я правда благодарен тебе за то, что ты… ну, не воспользовалась мною тогда. Хотя другая на твоем месте не погнушалась бы вниманием такого чудака, как я, чтобы заглушить боль от расставания с другим человеком. — Увидев, как переменилась в лице Мичиру, Мамору улыбнулся ей сочувственно и немного грустно. — Я видел, что у тебя тогда был непростой период с тем… ну, с тем парнем. Я же не слепой. В общем… спасибо, что тогда поступила со мной по достоинству. Я давно хотел тебе об этом сказать, да как-то все не получалось. Мичиру, огорошенная его словами, опустила взгляд, цепляясь им за вазочку с цветами на их столе. Такие стояли на всех столиках, но почему-то именно на их столе в вазе оказались декоративные подсолнухи. Слишком яркие, слишком солнечные цветы для пропахшего лекарствами, страхами и надеждами места. Подсолнухи… Вот уже три года эти цветы преследовали Мичиру, в самых разных ситуациях попадаясь ей на глаза ненамеренно, но с завидным постоянством. Мичиру одновременно любила и ненавидела эти цветы. Очень похожие чувства она когда-то испытывала и к человеку, о котором они неизменно напоминали. Заметив перемену в выражении ее лица, Мамору выпрямился, встревоженно нахмурился, а затем досадливо хлопнул себя по лбу. — Ах, черт. Мичиру, прости. Вечно я и мой длинный язык создаем неловкие ситуации. Извини, если задел неприятные воспоминания своей дурацкой болтовней. — Не парься, Мамору, все отлично, — поспешно ответила Мичиру. Она решительно отвела глаза от начавших уже увядать подсолнухов в вазе и перевела взгляд на обеспокоенного и смущенного Мамору, просияла улыбкой, которая была почти настоящей. С уверенной небрежностью в голосе отмела его тревоги: — Это все давно уже в прошлом. И Мичиру делала все от нее зависящее, чтобы это прошлое не ломало ее настоящее.

***

Мичиру подавилась глотком белого вина и закашлялась до слез, которые принялась неловко вытирать под глазами вместе с осыпавшейся с ресниц тушью. Макото, как раз проходивший мимо нее, неся грязные после ужина тарелки в посудомоечную машину, участливо, но чересчур сильно постучал сестру по спине. Все еще кашляя, Мичиру отогнала его взмахом руки и бросила недовольный взгляд на Кируко, которая сидела напротив за обеденным столом и прожигала ее исполненным тоскливой жажды взглядом. — Ты там порчу на меня насылаешь, признавайся? — пропыхтела Мичиру, отставляя подальше свой бокал. — Как же я хочу выпить, — жалостливо проныла Кируко, со страдальческим видом подпирая щеку ладонью. — Я уже семь месяцев не пью! Мичиру насмешливо хмыкнула, с удобством откидываясь на спинку своего стула. Макото громко тарахтел тарелками, которые все никак не мог впихнуть в посудомоечную машину, но этот звон перекрывался ненавязчивой музыкой, которую они включили для фона перед тем, как сесть ужинать. — Я как будто с закодированной алкоголичкой разговариваю, — закатила глаза Мичиру и строго подняла указательный палец, безмолвно отчитывая свою совсем скисшую подругу. — И не будешь пить еще столько же, вообще-то! — Ты меня сейчас должна была утешать, а не добивать, — сварливо пробубнела Кируко. Тоже откинувшись на спинку своего кресла — для нее Макото поставил к столу именно удобное кресло, а не стул, — она рассеянно погладила ладонью свой округлившийся живот, прикрытый тканью просторного зеленого платья. Неодобрительно зыркнув на улыбающуюся Мичиру, Кируко укоризненно цокнула языком. — И вообще, хватило же наглости притащить на ужин эту бутылку и теперь издеваться надо мной! — Мако тоже его пил! — Мичиру подняла руки в шутливо-защитном жесте. — Эй, тюлька! Меня не приплетать! — тут же занял оборонительную позицию Макото. Он наконец-то победил несговорчивую посудомоечную машину и теперь отошел к панорамному окну их с Кируко пентхауса, чтобы включить протянутую над ним гирлянду. Через миг разноцветные огоньки уютно подсветили мягко скользившие за окном снежинки. Погрозив сестре пальцем, Макото вернулся за стол и сел рядом с женой, положив ладонь ей на плечо, которое принялся по привычке разминать. — Да, да. Ты свое подлое дело уже сделал, — беззлобно проворчала Кируко, продолжая поглаживать свой живот и жмурясь разморенной кошкой от касаний Макото. — Когда-нибудь, Ми, ты меня поймешь и войдешь в мое положение. Мичиру скептически хрюкнула и вновь потянулась за своим бокалом. — Это вряд ли, Киру, — пробормотала она, делая новый глоток вина. — Я не создана для материнства. Кируко бросила в ее сторону прищуренный, хищный взгляд и вдруг ни с того ни с сего приторно-невинным голоском протянула: — Макото. Я хочу свежей клубники. Мако ошалело вытаращился на жену: лицо его так вытянулось, что круглые очки поехали на самый кончик носа. — Но сейчас уже десять вечера, — робко заикнулся он. — Все ближайшие магазины уже закрыты и… Звенящие серебрянные колокольчики мигом исчезли из голоса Кируко, сменившись звоном наточенных ножей, когда она непреклонным тоном отчеканила: — Я сказала. Я хочу. Свежей. Клубники. Любимый. — Уже бегу! — пискнул Макото и подорвался с места. Мичиру в открытую рассмеялась, глядя на свою любимую парочку, и покачала головой, вновь пригубив вино. — Подумать только, — протянула она, наблюдая, как ее брат торопливо натягивает пальто и наматывает шарф, готовясь совершить турне по всем круглосуточным супермаркетам в округе ради своей беременной жены. — Я вспоминаю, как ты врезал нашему папеньке и пригрозил бросить семейный бизнес, когда тот не давал разрешения на брак с Киру, а теперь посмотрите-ка, куда только подевалась вся эта брутальность. — Все еще тихо посмеиваясь, она патетически вздохнула. — Да-а, влюбленный волк уже не хищник. Кируко самодовольно хмыкнула, а Макото состроил сестре кривую рожицу, уже открывая дверь. — Вы с Киру четыре года жили вместе в общаге, ты знаешь, какая у нее тяжелая рука! С этими словами Макото проворно скрылся за входной дверью, в которую толкнулось брошенное ему вслед возмущенное «Эй!» от Кируко. Впрочем, она быстро забыла об отправленном на нелегкую миссию муже и мигом перевела все свое внимание на удобно расположившуюся на стуле Мичиру. — Рассказывай! — железным тоном потребовала Кируко, впившись в подругу алчным взглядом. — М-м? — непонимающе промычала Мичиру, принявшись гонять по тарелке пару оставшихся после ужина горошин. Кируко нетерпеливо цокнула языком и возвела глаза к потолку. — Ты установила приложение, про которое я говорила? Мичиру озадаченно моргнула пару раз, затем, поняв, чего хочет от нее подруга, досадливо поморщилась. — А-а… — неохотно протянула она и небрежно помахала рукой, будто отгоняла назойливую муху. — Ну, да. Но от него толку нет, поэтому я его уже удалила, чтоб память на телефоне не жрало. — В смысле, от него нет толку? — захлебнулась возмущением Кируко. Выпрямившись на своем царском кресле, она неверяще всплеснула руками. — Это самое модное и раскрученное приложение для знакомств! Мичиру скептически закатила глаза и вновь схватилась за свой бокал, но, обнаружив, что он уже опустел, разочарованно поставила его назад и презрительно цокнула языком. — Ага, расскажи это всем тем мужикам с обвисшими брюшками и сиськами побольше моих, которые все еще живут с мамой и ищут себе самодостаточную, обеспеченную, спортивную порно звезду, у которой никогда не болит голова. — Мне кажется, ты просто не прилагаешь достаточно усилий, — с подозрением в голосе протянула Кируко. Поднявшись с кресла, она вразвалочку перекочевала в соединенную со столовой кухню и клацнула кнопкой электрического чайника. Мичиру через миг присоединилась к ней и без какой-либо подсказки от подруги принялась вынимать из шкафчика чашки и коробку с травяным чаем. — А я должна? — снисходительно заломила она одну бровь, насыпая в чашки ароматные листья. Кируко тяжко вздохнула и прислонилась поясницей к кухонному прилавку. Чайник уже сердито шипел, закипая. — За эти три года ты всего один раз попробовала завести отношения, и то — они продлились от силы шесть месяцев, — расстроенно напомнила Кируко о том, про что Мичиру и так не забывала. Слегка нахмурившись, она на миг поджала губы, а затем отрывисто качнула головой. Кируко была права: Мичиру и полгода не провела в отношениях с тем парнем. Он работал графическим дизайнером и был слишком милым, слишком общительным, слишком исполненным энтузиазма касательно их совместного будущего. Энтузиазма, которого Мичиру так и не смогла отыскать в себе, сколько ни пыталась. — Мне сложно совмещать работу и личную жизнь, — пожала она плечами. Взяв источающий горячий пар чайник, Мичиру принялась осторожно наливать кипяток в чашки. — Я слишком устаю для того, чтобы уделять свободное время партнеру — мне этого свободного времени на саму себя не хватает, не то что тратить его на мужчину. — Но у меня же это как-то получалось, — заметила Кируко, поднеся свою чашку к лицу и легонько подув на потихоньку набирающий оттенок чай в ней. — Киру, — устало вздохнула Мичиру, на миг прикрывая глаза. Этот разговор все больше тяготил ее. — Ты проработала вместе со мной два с лишним года, в течение которых уже встречалась с Мако, а его ты и так давно знаешь, как облупленного. Как и он знает тебя и особенности нашей работы. Тебе не нужно было притираться к нему, узнавать его и давать ему время узнавать тебя. У вас это все уже было, поэтому даже с нашей рабочей загрузкой ваши отношения работали. У меня такой волшебной палочки в виде уже давно знакомого и любимого парня — нет. — На этих словах Кируко посмотрела на нее как-то странно, испытывающе, и Мичиру, неожиданно почувствовав себя еще более некомфортно, будто нечаянно выболтала тщательно скрываемый секрет, торопливо добавила: — И потом, я действительно не хочу отношений сейчас. Мне двадцать пять, и я еще успею построить личную жизнь. Сейчас я хочу заняться своей карьерой. Правда. Кируко передернула губами, затем сделала осторожный глоток чая и полностью развернулась к Мичиру. Слегка склонив голову набок, она очень тихо, серьезно спросила: — Ты уверена, что причина только в этом? Встретить ее взгляд оказалось неожиданно сложно, но Мичиру не отвела глаза, упрямо и твердо глядя в лицо своей посерьезневшей подруги. Она знала, на что намекает Кируко. На кого она намекает. Конечно же, она знала. Но он был запрещенной темой. Мичиру сама наложила табу на его имя, которое не произносила даже мысленно. Память о нем больше не имела над нею никакой власти. Она приложила все усилия, чтобы исцелиться и вырвать из своей жизни те давние страницы, исцарапанные зачеркнутыми чувствами. — Конечно, — уверенно и непринужденно отозвалась Мичиру и одарила подругу беззаботной, широкой улыбкой. — Не переживай обо мне, Киру. Тебе теперь есть, о ком беспокоиться, помимо меня. Все еще не выглядевшая убежденной, Кируко все же улыбнулась ей и машинальным, трепетно-бережным жестом накрыла ладонью свой живот. Мичиру ласково смотрела на свою лучшую подругу, будто светившуюся сейчас изнутри особенным, мягким светом. Ей хотелось, чтобы Киру перестала волноваться о ней. Поэтому Мичиру никогда не призналась бы ей, что не была с ней до конца откровенной. Она даже с собой не была полностью честна. Ведь, даже лишенный имени, этот призрак в темных глубинах ее памяти все еще оставался неупокоенным.

***

Шум и слишком громкий гул голосов в приемном покое захлестнули Мичиру какофонией звуков, сигнализируя о чрезвычайном происшествии, и она моментально перестроила свой изначальный маршрут в раздевалку. У нее было очень стойкое подозрение, что ее сегодняшней смене не суждено закончиться вовремя. Пройдя торопливым шагом в приемный покой, Мичиру на миг застыла, оглушенная, и впитывала потрясенным взглядом открывшуюся перед ней картину. Самыми первыми ей бросились в глаза представители телевидения: громко тараторившая хорошо поставленным голосом журналистка и вертлявый оператор, сновавший между врачами, чтобы поймать лучшие кадры — эти двое привлекали к себе слишком много внимания. Своей глупой суетой отвлекали это внимание от того, что было по-настоящему важным. Пациентки. Сосредоточенные санитары уже проворно укладывали девушку на каталку — журналистка с видеооператором продолжали мельтешить вокруг них в охоте за удачными ракурсами. Мичиру же видела лишь кровь — так много крови, измазавшей спутавшиеся светлые волосы. Шок и потрясение даже не позволили ей сразу узнать слишком знакомое лицо под всей этой страшной кровавой росписью. А затем взгляд Мичиру остановился на стоящем в отдалении парне — и пол поплыл у нее под ногами, шок невидимыми нитями выдергивал реальность из-под ее пальцев. Она никогда прежде не видела Манджиро таким. Да, окровавленным Мичиру его заставала часто — вот только сейчас на нем была чужая кровь. Он стоял один, в стороне от суетящихся медсестер и репортеров, застывший, будто пораженный темным колдовством, с мертвенно-бледным лицом, блестящими от слез щеками и огромными провалами выцветших глаз, неотрывно устремленных на безжизненно лежавшую на каталке девушку. Его сестру. Это была Эмма! Реальность ожила, задвигалась, взревела вокруг Мичиру, подгоняя ее, бросая вперед. Она грубо протолкнулась к каталке, оттеснила от нее жадных до сенсаций стервятников с камерой и микрофоном. За ее спиной все еще продолжала лопотать неуемная журналистка: — Покушение на жизнь девушки было совершено сегодня утром двумя неизвестными на мотоцикле в районе городского кладбища. Полиция просит всех возможных свидетелей обращаться по телефону… — Прекратите снимать! — не своим голосом рявкнула Мичиру, уже ощупывавшая голову лежавшей без сознания девушки затянутыми в перчатки пальцами. — Здесь больница, а не развлекательное шоу! Освободите помещение! Медсестры суетились рядом; на бледное, окровавленное лицо Эммы уже натянули дыхательную маску. Рана быстро обнаружилась: она была на голове, сзади, слишком серьезная. Эмма теряла опасно много крови. — У нас открытая черепно-мозговая! — отрывисто крикнула Мичиру, на ходу продолжая обследовать девушку на предмет других повреждений — каталку уже торопливо катили по коридору. — Немедленно вызвать доктора Мамору Окамото, и готовьте третью операционную, живо! Мамору был отличным нейрохирургом, и ему Мичиру без сомнений доверила бы спасение этой девочки, ставшей ей слишком дорогой за прошедшие годы — главное, чтобы не было поздно. Только бы не было поздно! В очередной раз приложив пальцы к шее Эммы, Мичиру похолодела. — Остановка сердца! Тело задвигалось само: годы работы и подобных ситуаций въелись в саму мышечную память, руководя всеми действиями в погоне за одной-единственной, имевшей первостепенное значение целью — спасти, во что бы то ни стало. Мичиру проворно взобралась на каталку, которую санитары быстро толкали по коридору по направлению к операционным, и, не теряя ни единой драгоценной секунды, начала сердечно-легочную реанимацию. Не было времени ждать, пока Эмму подключат ко всем приборам, пока доставят сюда дефибриллятор — сердце остановилось сейчас и спасать ее тоже нужно было немедленно. Заученная последовательность действий, привычное положение рук и пальцев, знакомое усилие, необходимое для закрытого массажа сердца — Мичиру приходилось проделывать все это бесчисленное множество раз за прошедшие годы, но никогда еще она так сильно не боялась, что это не сработает. Она не могла этого допустить, только не с этой девочкой! Только не когда ее брат стоял потерянным, разбитым ребенком в коридоре клиники, провожая врачей мучительно-безмолвным, но таким громким взглядом, сочившимся ужасом пред лицом потери едва ли не последнего члена своей разрушенной семьи. Легкий, едва заметный толчок под пальцами, жадно притиснутыми к сонной артерии, стал самым прекрасным, единственно важным и драгоценным ощущением в жизни Мичиру, шумно выдохнувшей от болезненного облегчения. — Готовьте пациентку, — раздался резкий голос Мамору, на ходу снимавшего с себя белый халат — ему предстояло сменить его на хирургический. Проходя мимо Мичиру, застывшей у входа в операционную, он замедлился на один короткий миг, должно быть, обеспокоенный бледностью ее исказившегося лица. Она лишь тряхнула головой, без слов подгоняя его, и бросила вдогонку нейрохирургу требовательное, бескомпромиссное: — Ты должен спасти эту девочку, Мамору. Он не ответил, лишь коротко кивнул и скрылся за массивными дверями операционной. Мичиру заставила себя сделать глубокий вдох, до отказа наполняя легкие кислородом, задержала дыхание и медленно, размеренно выдохнула, приказывая себе успокоиться. Мамору был талантливым нейрохирургом, и если кто и имел все шансы выцарапать Эмму из алчных костлявых лап смерти — это был он. Мичиру принимать участие в такой операции не могла: не говоря уже о том, что подобные травмы не являлись ее профилем, она была слишком привязана к пациентке эмоционально, а это могло повлиять на объективность ее суждений во время операции. Политика клиники запрещала врачам участвовать в операциях на близких им людях именно по этой причине. Мамору справится — Мичиру верила в него. И пока ее коллега боролся в операционной за жизнь Эммы Сано, ей самой предстояла не менее ответственная и непростая задача. Манджиро по-прежнему стоял на том же месте посреди приемного покоя, не сдвинувшись ни на шаг. Его плечо ощущалось вырезанным из камня, когда Мичиру осторожно тронула его ладонью. Майки медленно, заторможенно поднял голову, устремил на нее тусклый безжизненный взгляд. Его щеки все еще были мокрыми от слез, губы побелели, сливаясь тоном с остальной кожей. Отдельные пряди его взлохмаченных светлых волос пестрили алыми мазками — ладони тоже были измазаны в крови его сестры, и он механически, бездумно перебирал свои пальцы, нервно царапая кожу ногтями до воспаленно-красных полос. — Это моя вина, — прохрипел Манджиро скрипящим, чужим голосом. — Это все моя вина. У Мичиру болезненно сжалось сердце от одного взгляда на него. Она не знала, что случилось, но понимала лишь одно: произошло что-то слишком важное, слишком страшное. — Идем со мной, — мягко велела она и, приобняв меленько подрагивавшего парня за плечи, настойчиво увлекла его за собой. Манджиро безропотно повиновался, позволяя ей увести его в комнату отдыха врачей — сейчас там никого не было, а для подобного разговора отсутствие лишних глаз и ушей было критически важным. Ей необходимо было привести в чувство пребывавшего в шоковом состоянии Майки и попытаться выяснить у него, какого черта вообще произошло. Усадив его на диван, Мичиру быстро нашла в одном из шкафчиков мягко действующее успокоительное и заставила парня принять его. Майки даже не поинтересовался, что она дала ему — просто доверчиво проглотил таблетку и запил ее водой, которой тут же подавился и закашлялся. Мичиру аккуратно постучала его по спине и присела рядом. Руку так и не убрала, продолжая успокаивающе поглаживать начинавшего все сильнее дрожать парня между лопатками. — Что случилось, Майки? — мягко спросила она. Манджиро издал какой-то невнятный звук, зажмурился. Его окровавленные пальцы снова сжались в побелевшие кулаки. Мичиру поджала губы и поднялась, отошла к крошечному кухонному прилавку с раковиной, возле которой ютились микроволновая печь и чайник. Смочив в прохладной воде тканевую салфетку, она вернулась к застывшему на диване парню. — Это все моя вина, — сдавленно повторил Манджиро все те же слова. — Это я уже слышала, — очень спокойно ответила Мичиру, принявшись осторожно вытирать кровь с его подрагивающих ладоней. — А теперь расскажи мне, что случилось, Манджиро. Несколько секунд он молчал: сидел очень прямо, глядя в одну точку и кусая потрескавшиеся губы. Первые слова ему пришлось почти выдавливать из себя — Мичиру видела, как мучительно тяжело они давались Майки. Но эти же первые слова будто прорвали невидимую дамбу у него внутри — и Манджиро начал говорить, глотая окончания, захлебываясь гласными, выталкивая свой надорванный голос в тишину застывшей комнаты с таким лихорадочным отчаянием, будто уже не мог остановиться по собственной воле. — Я знаю, что он замешан в происходящем, — выпалил Майки в завершение своего рассказа о нападении на Эмму, от которого у Мичиру давно уже встали по стойке смирно все тонкие волоски на коже. — Этот парень, Курокава, он стоит за всем случившимся. Я уверен. Даже гром, раздавшийся посреди закрытого помещения, не смог бы поразить Мичиру сильнее, чем эта фамилия, прозвучавшая сейчас оглушительнее буйства самой неистовой стихии. — Изана? — потрясенно выдохнула Мичиру, роняя окровавленную салфетку из вмиг онемевших пальцев. Его имя, которое она так долго запрещала себе произносить даже в мыслях, вырвалось на волю израненным, окровавленным фантомом, по пути раздирая в клочья ее гортань и оставляя привкус пепельной горечи на губах. Она так долго ничего не слышала о нем — так долго, что почти убедила себя: он просто уехал, оставил позади свое горе, свою ненависть, свою месть, оставил позади ее и не строил никаких опасных, слишком страшных планов. Она ошибалась. Она так сильно ошибалась. Майки несколько раз отрывисто кивнул, все еще глядя немигающим взглядом в одну точку, пока подошва его правого ботинка выстукивала нервозную дробь по кафельному полу. — Да, Изана Курокава, это все он, я уверен, и… — машинально пробормотал он, бездумно кивая в такт своим словам, но на середине предложения осекся, застыл — остановилась его тарабанящая по полу нога, замерли нервно перебирающие друг друга пальцы. — Подожди, — прошептал он неожиданно просевшим голосом, а Мичиру затаила дыхание, осознавая, как сильно, как бесповоротно прокололась только что. Ведь Майки ранее не упоминал при ней об Изане и уж тем более не называл его по имени. Она даже не знала до этого момента, что Манджиро стало известно о его существовании! — Подожди. Мичиру, ты… Манджиро повернул к ней голову с таким усилием, что застывшая на диване Мичиру почти услышала скрип его одеревеневших мускулов. Его глаза расширились, зрачок потерялся на фоне темной радужки, превращая глаза в два бездонных колодца, наполненных опасными вопросами, которые больше нельзя было оставлять без ответов. Сдавленно сглотнув, Майки прохрипел: — Ты знаешь его? — и тут же повторил, полностью растеряв вопросительную интонацию, уступившую место потрясенной уверенности в его голосе: — Ты знаешь его. Мичиру напряженно поджала губы. Отнекиваться было поздно — да и смысла в этом она больше не видела. Разговор, к которому она так долго боялась подступиться, сам подкрался к ней со спины и столкнул в пропасть упущенных возможностей и непринятых вовремя решений — и на дне этой пропасти не было места ничему, кроме оголенной правды. Поэтому Мичиру лишь кивнула единожды — медленно, устало, готовясь к таким непростым вопросам, чьи тени уже видела в настороженных глазах Манджиро. Она кивнула — Майки же, наоборот, протестующе покачал головой, будто отрицая ее признание, затем нахмурился. — Откуда? — требовательно спросил он. Мичиру тяжело вздохнула. Она чувствовала себя так, будто стояла на пустынном берегу, крошечная и хрупкая, за миг до того, как ее накроет огромным цунами, безжалостно крушащим все на своем пути. — Я познакомилась с ним три года назад, — очень тихо призналась Мичиру. Смотрела при этом не на Майки, а на свои сцепленные в замок руки на коленях. Так было легче. Легче выцарапывать из своей памяти эти воспоминания, которые затаились хищными акулами под самой поверхностью, терпеливо ожидая своего часа. — Мы тогда жили с ним в одном доме. Были соседями. Мы были… — Воздух в легких неожиданно закончился, и Мичиру пришлось остановиться, сделать прерывистый вдох. Она продолжала смотреть на свои пальцы — они побелели от силы, с которой она их сжимала. — Я думала, что мы были кем-то друг другу. Я ошибалась. Майки молчал — просто сидел, не шевелясь, и смотрел на Мичиру так, будто впервые видел ее. Она чувствовала себя так паршиво под этим его недоверчивым, настороженным вглядом. Манджиро машинально облизнул пересохшие губы, с усилием сглотнул. Кровь отлила от его и без того бледных щек, превращая тон его кожи в почти мертвенно-синеватый, отчего лишь ярче проступали мелкие светлые шрамики на его лице, в обычное время остававшиеся неразличимыми. — Он знал обо мне тогда? — глухо спросил Майки пустым, механическим голосом. — Говорил обо мне? Голос застрял в глотке комком несказанных слов, бесполезных — потому что они все равно были так удручающе недостаточными, неспособными передать все те чувства, что кружили в душе Мичиру стаей голодного воронья, алчного до крови этих вновь открывшихся ран. Так и не совладав с голосом, она снова лишь молча, побежденно кивнула. Майки вдруг поднялся с дивана — подскочил так стремительно, будто внутри него распрямилась прежде согнутая тугая пружина. Мичиру невольно дернулась от его слишком резкого движения. Он отошел от дивана, стянул с себя окровавленную светлую куртку торопливыми, рваными движениями, оставшись в темных джинсах и сером свитере. Сжимая в руках снятую куртку, Майки развернулся и устремил на Мичиру колючий, наполненный уязвленной обидой взгляд. Этот взгляд резанул ее тонко и больно — так острый край бумаги вспарывает мягкую кожу. — А ты? Мичиру, ты знала? — похолодевшим, отстраненным тоном задал ей вопрос Манджиро. — Знала, кто он? Кто он мне? Мичиру подавила неосознанное желание поморщиться от его слов, закрыться от них, но не позволила себе этой трусости и вместо этого подняла голову, твердо встретила его настороженно-возмущенный взгляд. — Я не знала — тогда, — медленно и раздельно произнесла Мичиру. — Изана называл тебя просто «Майки», и кроме этого прозвища я больше ничего не знала о тебе. И, отвечая на твой еще незаданный вопрос: нет, я не знала, кто ты такой, когда познакомилась с тобой и Эммой. — При звуке имени своей сестры, находившейся сейчас на зыбкой грани между жизнью и смертью, Майки слегка дернулся, поменялся в лице, но тут же усилием воли взял под контроль свое выражение. Мичиру между тем продолжала: — Но потом я просто… поняла. Когда узнала имя твоего старшего брата, когда услышала твое прозвище. Это стало очевидным. Майки поджал губы, кивнул несколько раз — скорее самому себе, чем Мичиру. Раздраженным, злым движением бросил свою куртку на стоявший рядом стул. — Почему ты мне не рассказала? — обвиняюще потребовал он. И, как ни странно, именно услышав эти первые обвиняющие ноты в его окрепшем голосе — Мичиру неожиданно перестала чувствовать себя виноватой. Собственное внезапно пробудившееся раздражение и изнурительная усталость подступили к горлу желчной кислотой. Манджиро имел все основания злиться, но Мичиру все еще не считала себя правильным человеком для того, чтобы рассказывать ему настолько деликатную, неоднозначную правду. Она любила и заботилась о Манджиро и Эмме Сано, но она не была их семьей, — а такие вещи человек должен узнавать от своей семьи, не от посторонних людей. — Почему? — переспросила Мичиру и раздосадованно всплеснула руками. — Как это выглядело бы, сам подумай? Я, по сути, чужой человек твоей семье. Изана исчез три года назад, я понятия не имела, где его искать, а ты понятия не имел о его существовании. Даже если допустить, что я имела право обрушивать на тебя настолько важную информацию, что было бы? — Увидев, что Майки уже запальчиво открывает рот, Мичиру жестко перебила его, не позволяя встрять в ее монолог: — Что, хочешь сказать, ты разыскал бы его? Ты слишком наивный, Майки, и ты ни черта не знаешь об Изане Курокаве. Ты бы не смог его разыскать и лишь разбередил бы себе душу знанием о том, что у тебя есть сводный брат, который не хочет быть твоим братом! — Уязвленное, болезненное выражение на лице Манджиро моментально охладило ее пыл. Мичиру выругалась про себя. Она перегнула палку, сказав в сердцах слишком жестокие вещи. Это не было ее целью, черт возьми, она не хотела делать ему еще больнее, чем ему уже было сейчас. Куда более спокойным, смягчившимся тоном Мичиру добавила: — Майки, ты не представляешь, сколько ночей я не спала, пытаясь понять, какое решение было бы правильным в этой ситуации! Я промолчала, потому что не хотела сделать еще хуже. — Но хуже стало! Если бы ты сказала, ничего этого не было бы! — помотал головой Манджиро, судорожно сжимая кулаки. — Тогда Эмма бы… — А что было бы? — грубо оборвала его Мичиру, мрачно нахмурившись. — Если бы я рассказала тебе, ответь мне, где ты искал бы его? — Майки упрямо насупился, поджал губы, засопел сердито — но так ничего и не сказал. Потому что Мичиру была права: он понятия не имел, где искать. — Изана не позволил бы тебе найти его, пока он сам бы этого не захотел. Манджиро взволнованно открыл рот, но через миг закрыл его, так ничего и не сказав. Рвано тряхнув головой, будто пытаясь вытолкнуть из нее мельтешащие надоедливой мошкарой мысли, он раздосадованно запустил пальцы в волосы, оттянул светлые пряди у корней, вытаскивая их из резинки — освобожденные волосы тут же посыпались ему на лоб, закрыли глаза. Мичиру молча наблюдала за ним, в напряжении кусая губы. Внутри тянуло и сдавливало тяжестью этой слишком сложной ситуации. — Летом ты спросила меня, что было бы, если бы у нас с Эммой появился еще один брат, — очень тихо, уже куда более спокойно проговорил Майки. Все еще не выпуская волосы, оттягивая их пальцами у корней, он принялся наматывать нервные круги по комнате. — И Шин… Шин тоже это спрашивал у меня. Шиничиро. Почему… — голос его надломился, и Майки замер напротив дивана, опустил руки вдоль боков, и плечи его поникли, ссутулились. Его голос прозвучал уязвимо, почти по-детски тонко, когда он бросил в тишину комнаты вопрос, на который уже никогда не сможет получить ответ: — Почему он ничего не рассказал мне? Почему он не познакомил меня с ним еще в то время, ведь тогда я бы… Я не… А сейчас… Манджиро весь словно сдулся, обмяк — все силы и энергия, бурлившие в нем так яростно еще несколько секунд назад, будто вытекли все до капли. Тяжело переставляя ноги, он вернулся к дивану и грузно опустился на него, наклонился вперед и спрятал лицо в ладонях, упираясь локтями в колени. Он выглядел сейчас таким юным, таким растерянным и раздавленным обрушившимся на него знанием и горем, что от одного взгляда на него у Мичиру тоненько, остро тянуло глухой болью где-то глубоко в груди. Безжалостным усилием воли она выключила, отрезала свои собственные мысли и чувства по поводу всей этой ужасной ситуации. Она подумает об этом позже, когда останется наедине с собой и своим растревоженным сердцем. Сейчас же ее куда больше волновало состояние сидящего рядом парня — его самого и его сестры. Мичиру хотелось утешить его, но она не решалась коснуться его сейчас — боялась сделать только хуже. Майки между тем с усилием повернул голову и устремил на нее тяжелый, усталый взгляд сквозь пряди свесившихся на его лицо волос. — Ты знала его, — повторил он выцветшим голосом, в котором больше не осталось ни следа былой злости и возмущения — лишь бесконечная усталость. — Какой он? Изана… — Майки в секундной нерешительности закусил губу, прежде чем спросить совсем тихо, едва ли громче выдоха: — Какой он, мой брат? Мичиру поджала губы, нахмурилась. На языке собралась горечь, которую она никак не могла сглотнуть — этой горечи суждено было пропитать любые слова, которые она найдет для ответа. Потому что Манджиро задал ей самый сложный, самый болезненный вопрос. Знала ли она на него ответ? Знала ли, каким был Изана Курокава? Знал ли сам Изана себя, по-настоящему? Мичиру открыла рот, помедлила. Позволила своим чувствам, своим воспоминаниям об Изане обрести форму, воплотиться в слогах тех слов, что приходили на ум самыми первыми, когда она позволяла себе вспоминать о нем. Майки хотел знать, какой он? Мичиру вряд ли была тем человеком, который мог бы показать ему сводного брата с наилучшей стороны. Была ли она у него вообще, эта лучшая сторона? — Он жестокий, — тихо проговорила Мичиру, не узнавая свой внезапно охрипший голос. — Запутанный. И запутавшийся. С колючим чувством юмора. В нем все колючее, если быть точнее. — Она облизнула неприятно пересохшие губы — срывавшиеся с них слова будто осушали кожу, выпивали все соки из ее души. — Не терпящий слабостей, бегущий от привязанностей. Отталкивающий всех и все, чего не понимает. — Мичиру закрыла глаза, вздохнула и совсем тихо озвучила ту самую глубинную правду, которую поняла о нем: — Одинокий. Мичиру замолчала, и Манджиро не стал прерывать воцарившуюся в комнате тишину, просто кивнул безмолвно и продолжил сидеть в той же позе, устало склонив голову и спрятав лицо в ладонях. Эта тишина тянулась и тянулась, звенела всеми невысказанными словами и чувствами, и Мичиру все сложнее становилось игнорировать навязчивые мысли, одолевавшие ее разум, подпитываемые этой ядовитой тишиной. — Ты уверен, что он причастен к нападению на Эмму? — наконец, не выдержав, задала она мучивший ее вопрос. Майки ответил не сразу. Одну невыносимо долгую минуту он молчал, будто потерявшись в своих мыслях. — Да, я так думаю, — наконец глухо проговорил он. — Но я не знаю… я не могу понять его мотивы. Мичиру закусила губу, чтобы не дать вырваться словам, которые ей не стоило произносить. Манджиро требовал от нее правды, и он заслуживал правды, как никто, — но правда также бывала разной. Правдой можно убить, уничтожить другого человека. Она не могла сказать Манджиро, что Изана винил его в смерти Шиничиро, потому что Майки и сам без конца ощущал свою вину в этой трагедии, несмотря на то, что она была делом рук других людей. Манджиро взвалил на себя слишком непомерный груз вины, не принадлежавшей ему. Ведь даже сегодня его первыми словами о случившемся с Эммой были «Это моя вина». Мичиру просто не могла рассказать ему о том, что Изана винил его в смерти старшего брата, винил за то, что Майки просто был на свете. Изана был неправ, так сильно неправ, но Майки не увидел бы этого сейчас, скажи она ему правду. Что он увидел бы — лишь очередное подтверждение своей добровольно принятой на плечи вины. И поэтому Мичиру сказала лишь: — Пожалуйста, будь осторожен. Изана сложный человек. Сложный и опасный. Тебе нельзя его недооценивать. Манджиро поднял голову, впервые за прошедшие двадцать минут, что он неподвижно сидел на диване, повернулся к Мичиру. В его взгляде плескалось что-то новое, тень эмоции, которую Мичиру не смогла опознать. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но его прервал скрип открываемой двери. На пороге возник Мамору, изможденный и взъерошенный, но уже вновь сменивший хирургический халат на обычный, белый. — Вот вы где, — устало проговорил он. Манджиро весь напрягся, поднялся с дивана, не в силах усидеть на месте от волнения, и впился в Мамору безмолвным, требовательным взглядом. Мичиру тоже поднялась, чувствуя, как распирает сердце от тревоги и напряжения. Раньше она всегда была на другом, безопасном конце подобных разговоров — способных как убить чужие надежды, так и возродить их пламенным фениксом из пепла страха и неопределенности. Сейчас же она впервые оказалась с другой стороны — и это чувство раздирающей на части беспомощности разъедало кислотой ее нервы. Но Мамору был отличным врачом, не растерявшим за годы работы эмпатии и сочувствия, поэтому никогда не томил близких своих пациентов ожиданием ответа. — Операция прошла успешно, — просто сообщил он. — Прогноз на реабилитацию оптимистичный. Майки шумно выдохнул, почти всхлипнул, и осел обратно на диван, вновь закрывая лицо руками. Плечи его содрогались то ли от волнения, то ли от подавляемых слез, вызванных этим сбивающим с ног, колоссальным облегчением. Мичиру впервые за все это время смогла сделать полноценный вдох — легкие будто расправились, напитались до предела кислородом, который до этого попросту не могли принять. Она кивнула уставшему Мамору, благодарно улыбнулась и одними губами прошептала искреннее «Спасибо». Ее друг кивнул, ответил ей слабой улыбкой и тихо вышел из комнаты отдыха, тактично оставляя их наедине. Делая глубокие, размеренные вдохи, чтобы успокоить прыгавшее по всей грудной клетке сердце, Мичиру присела на диван и, теперь уже не сомневаясь, осторожно положила ладонь на подрагивающее плечо Манджиро. Он не отодвинулся, наоборот — поднял руку и накрыл дрожащей ладонью ее пальцы. Мичиру с облегчением выдохнула. Теперь самое страшное было позади — по крайней мере, ей хотелось на это надеяться. Тихо пиликнул телефон в кармане брюк Манджиро, сигналя о входящем сообщении, и он машинально вынул его, бросил взгляд на экран. Его брови сосредоточенно сдвинулись к переносице, губы сжались в прямую побелевшую линию. Мичиру нахмурилась, ощущая неприятное покалывание дурного предчувствия на загривке — она случайно успела разглядеть имя Кена Рюгуджи на дисплее телефона. Он, вероятно, уже знал о случившемся с Эммой — тем страннее было, что Дракен до сих пор не маячил на пороге отделения реанимации угрюмой долговязой тенью. — Что такое? — настойчиво спросила Мичиру, всматриваясь в лицо Манджиро, ставшее внезапно пугающе непроницаемым. — Мне нужно идти, — отстраненно бросил он и поднялся на ноги. — Пожалуйста, сообщи мне, если что-то изменится в состоянии Эммы. Мичиру нахмурилась еще сильнее, пристально вглядываясь в лицо Майки. Она видела это новое, пугающе решительное выражение в его глазах — и ей это совершенно не нравилось. — Давай я отвезу тебя домой, — настойчиво предложила она. — Нет, мне нужно встретиться с Кен-чином, — туманно отказался Манджиро. Мичиру нутром чувствовала подвох, и это тревожное, изнурительное, неподвластное логике предчувствие беды танцевало на ее коже призрачными разрядами тока. — Все равно, я тебя отвезу, просто скажешь мне адрес, — не терпящим возражений тоном отрезала Мичиру. Майки посмотрел на нее как-то странно, непривычно закрытым, непривычно взрослым взглядом. Что-то мелькнуло в его лице — что-то нетерпеливое, упрямое, отчаянное, а уже через миг его выражение превратилось в пустую, безликую маску, от которой у Мичиру мороз пробежал по коже. Этот мальчишка что-то задумал, она могла поклясться в этом — поэтому Мичиру не собиралась никуда отпускать его одного. Оберегать Манджиро Сано не было ее обязанностью и заботой, — но почему-то она просто не могла иначе. А он внезапно улыбнулся ей и кивнул — Мичиру даже растерялась на миг от такой резкой смены его настроения. — Хорошо, — покладисто согласился Майки. — Только я сначала загляну в уборную. Подожди меня тут, ладно? Растерянно кивнув, Мичиру проводила его настороженным взглядом. Усталость огромным невидимым зверем подступала к ней на мягких лапах, туманила мысли. Возможно, она слишком накрутила сама себя и надумала то, чего нет. Манджиро тоже вымотался, ему нужен отдых. Возможно, он просто хочет поговорить со своим другом, который сейчас тоже должен был пребывать в ужасе от случившегося с нравившейся ему девушкой. Возможно, разговор с Дракеном пойдет ему на пользу — все-таки, у Рюгуджи была голова на плечах, и в этой голове благоразумия было на порядок больше, чем в лохматой башке лидера Токийской Свастики. Кен не даст ему встрять в неприятности. Вот только Майки все не возвращался. Занервничав, Мичиру вышла из комнаты отдыха и двинулась по направлению к уборным — именно в этот момент на ее телефон пришло новое сообщение. «Мичиру, прости, я тебя обманул. Езжай домой и отдохни. Все будет хорошо. Пожалуйста, позаботься об Эмме». Мичиру споткнулась, сбившись с шага, и вытаращилась на подсвеченное сообщение на дисплее. Затем громко, заковыристо выругалась. Вот же паршивец! Вся кипя от негодования и тревоги, Мичиру торопливо набрала номер Манджиро — лишь затем, чтобы услышать равнодушный голос автоответчика, сообщивший, что абонент не может сейчас принять звонок. Мичиру снова выругалась, на этот раз еще более заковыристо. Мелкий засранец обвел ее вокруг пальца, а она повелась, как последняя идиотка! Дурное предчувствие, до этого лишь перебиравшее холодными липкими пальцами по шее, теперь сдавило ее горло, будто железными тисками. Мичиру чувствовала: сегодня что-то случится. Что-то, что перевернет их жизни с ног на голову.

***

Голова просто взрывалась от тревоги, прочно укоренившейся где-то на подкорке. Так и не уйдя из больницы, Мичиру потратила полвечера на бесполезные звонки Манджиро и Дракену — телефоны у обоих оставались демонстративно отключенными. Бессовестные бестолочи — если только она узнает, что Майки сам встрял в неприятности и потянул за собой своего друга, она снесет к чертям его белобрысую башку. И это все в то время, когда Эмма находится в больнице! После длительных размышлений Мичиру решила не звонить дедушке Сано — она не знала, сообщила ли уже больница пожилому мужчине о состоянии его внучки, и не хотела еще больше усугублять стресс Мансаку сообщением, что его тупоголовый внук, возможно, встрял во что-то опасное. Звонить в полицию Мичиру тоже не стала. Что она сказала бы им? Что переживает о взрослом двадцатилетнем парне, который мог сознательно нарываться на опасную ситуацию в компании своего приятеля? Ее даже слушать не стали бы. К тому же она ведь действительно была не уверена, что Майки задумал что-то безрассудное. Хотя нет, к черту это. Конечно, Мичиру была в этом уверена — уж зная Майки. Но и что-либо сделать сейчас она тоже не могла, поэтому лучше было занять свою голову и саму себя чем-то полезным. Взглянув на часы в какой-то момент, Мичиру решила, что не стоит даже возвращаться домой. Ей не хотелось надолго покидать больницу, когда Эмма все еще находилась в нестабильном состоянии — поэтому она зашла в кабинет заведующего отделением и взяла на себя дополнительную ночную смену. Ее сегодняшняя утренняя смена была совсем короткой, Мичиру чувствовала в себе достаточно энергии, чтобы продолжить работать, а на ночной смене к тому же не хватало хирургов: один из врачей ушел на больничный. Совершая вечерний обход своих пациентов, проходивших постоперационную реабилитацию, она всеми силами старалась очистить свой разум от мельтешащих в нем сумбурных мыслей — голова ее сейчас походила на улей, заполненный растревоженными пчелами. Привычный маршрут обхода завершился в неминуемой точке, которую Мичиру не могла пропустить. Пройдя в палату Эммы Сано, она проверила показатели всех приборов, а затем просто продолжила стоять у кровати, задумчиво вглядываясь в бледное, осунувшееся лицо девушки. Неужели Изана и впрямь стоял за нападением на Эмму? От этой мысли Мичиру испытывала самую настоящую, физическую тошноту: казалось, что чьи-то невидимые пальцы скручивали ее желудок и выдавливали его к горлу, будто полупустой тюбик зубной пасты. Она не хотела верить в это. Не хотела признавать, что он действительно мог быть способен на такое. Насколько же сильной должна была быть его ненависть, чтобы пойти на подобный непростительный поступок? Куда еще могла завести его эта отравленная ненависть, которую он сам взрастил в себе? На какие ужасные вещи могла его толкнуть? И куда сбежал из больницы дурацкий Манджиро? Голова отозвалась пульсирующей болью в ответ на эти тревожные мысли. Тяжело вздохнув, Мичиру бросила последний обеспокоенный взгляд на лежавшую без сознания Эмму и вышла из палаты. Вечер неторопливо перетек в ночь — пока что остававшуюся сонной и спокойной. Это ленивое спокойствие было как нельзя кстати: двое врачей полчаса назад серьезно отравились едой из доставки и плавно перекочевали с рабочих мест в палаты, оставив Мичиру единственным абдоминальным хирургом на смене, если не считать молодого парня, только-только окончившего университет и проработавшего в клинике от силы месяц, ассистируя в операциях более опытным коллегам. Мичиру сидела в рабочем кабинете, который делила с еще тремя коллегами, и заполняла отчеты, параллельно накачиваясь кофеином, чтобы взбодриться — именно тогда ее телефон ожил, тренькнул сообщением из приложения, которым пользовались все врачи. Срочный вызов к новому пациенту, чья жизнь находилась под угрозой. Видимо, все же надеждам на спокойную ночь не суждено было оправдаться. Этот срочный вызов неожиданно взорвал болезненной кульминацией ту изнурительную, неясную тревогу, что одолевала Мичиру вот уже несколько часов подряд: позвоночник закололо призрачными иглами, руки покрылись гусиной кожей от пробежавшего по всем нервным окончаниям мороза. Не теряя ни секунды, Мичиру бросила недописанные отчеты и сорвалась с места, тут же перейдя на бег, едва оказавшись в коридоре. Сейчас что-то случится. Сейчас. Что-то. Случится. Эти слова тревожным набатом гремели в ее ушах, громыхая в мозгу в такт ударам сердца. В приемном покое царила суматоха: парамедики толпились над каталкой, которую только что ввезли в фойе, к ним уже сбегались медсестры, гул резких голосов и команд создавал зудящий шум в воздухе. Пытаясь как можно быстрее охватить всю представшую перед ней картину целиком, Мичиру расслышала брошенное кем-то из парамедиков отрывистое «огнестрел» в ответ на вопрос медсестры. Спины парамедиков пока что скрывали от нее лежавшего на каталке пациента, однако Мичиру уже знала, что это будет непростой случай: огнестрельные ранения зачастую оказывались слишком непредсказуемыми и коварными. Она решительно двинулась к каталке, торопливо натягивая на руки стерильные перчатки, но на полпути сбилась с шага, зацепившись взглядом за мужчину в красном плаще, раздраженно отгонявшего от себя двоих медсестер, которые пытались подобраться к его раненой руке. Кровь отлила от лица Мичиру, пока ее взгляд будто приковало к лицу этого человека. Она оторопело вглядывалась в обострившиеся, но все еще знакомые черты, в разномастные глаза под насупленными бровями, сходившимися к переносице под перечеркнутым давним шрамом лбом. Она… спит? Бредит? Мичиру не могла уложить в своем мозгу ситуацию, в которой могла бы сегодня, сейчас, в этот самый момент смотреть на взволнованного, испуганного Какуче Хитто с простреленной окровавленной рукой. Однако галлюцинация не могла побледнеть, внезапно заметив ее. У галлюцинации не расширились бы так изумленно глаза, на лице галлюцинации не появилось бы такого отчаянного, молящего и в то же время требовательного выражения. В глазах галлюцинации не отразилось бы такое болезненное узнавание. Мичиру не бредила. Перед ней действительно стоял Какуче Хитто. И такое выражение лица всегда появлялось у него из-за одного-единственного человека во всем мире. И это значило, что там, на каталке, лежит… Воздух выдавило из легких Мичиру, словно их пропустили через пресс для отжимания белья. Приемный покой больницы в одночасье будто вырвало из земной атмосферы и зашвырнуло в вакуум глубокого космоса, где не было кислорода, не было гравитации, не было жизни. Мичиру не чувствовала своих ног, которые переставляла механически, бездумно, словно робот — каждый новый шаг к каталке будто продавливал ее через густую толщу воды. Шаг. Спины парамедиков раздвинулись, подобно морским волнам, покорным воле Моисея, и образовали просвет, через который она смогла увидеть лежавшего на каталке человека. Шаг. Его волосы были все такими же белоснежными, хоть и куда короче, чем она помнила. Алые мазки пылали кармином на отдельных прядях. Она помнила, какими мягкими они были под ее пальцами — его волосы. Шаг. Его глаза были закрыты — тонкие веки скрывали озера фиолетового огня, о который она столько раз обжигалась, но продолжала лететь на его пламя, подобно мотыльку, зачарованному этим опасным сиянием. Шаг. На его теле — красный плащ. На его коже — красная кровь. К а к      м н о г о      н а      н е м      к р о в и. «Мне идет красный». С л и ш к о м      м н о г о      к р о в и. Шаг. Мичиру застыла, вросла ступнями в кафельный пол приемного покоя, как дерево врастает корнями в твердый грунт — забыла свое имя, забыла все слова, разучилась мыслить и чувствовать. Уставшие секунды соединяли отрезки остановившейся вечности, будто жвачка, которую растянули пальцами — и продолжали тянуть, проверяя ее предел, достигнув которого она порвется. Мичиру тоже казалось, что она с минуты на минуту порвется — нити ее рассудка истончались, звенели от нечеловеческого напряжения. Мысли скомкались в голове, потеряли всякий смысл. Кажется, ее кто-то звал. Раз, два. Две дыры. Две дыры было на его черной кофте. Два отверстия в его теле, через которые вместе с кровью вытекала его жизнь. Раз. Два. Две раны. На счету была каждая секунда. Она врач. Она не может просто стоять замеревшим истуканом, не имеет права, она не может терять драгоценное время, она не может… Она не может его оперировать. Слишком потрясена, слишком привязана эмоционально, а эмоциональная связь с пациентом может стать причиной множества ошибок… — …иру! …множества неразумных решений, принятых под влиянием этих турбулентных эмоций, а не холодного рассудка — об этом четко сказано в уставе клиники, запрещающем врачам участвовать в операциях на их близких. Но ведь она… — Мичиру! …ведь она осталась единственным абдоминальным хирургом на смене, не считая новичка (Кенджи? Кажется, его зовут Кенджи...), стоявшего сейчас поодаль с испуганным лицом, застывшего в растерянной нерешительности. Что ей делать, ведь она не может… — Мичиру! — голос Манджиро вспорол эту набитую неповоротливой ватой тишину в ее голове, наконец сумел пробиться сквозь заслон оглушающего шока, заставил перевести на него расфокусированный, размазавшийся от потрясения взгляд. Она даже не удивилась, увидев его — почему-то таким логичным, таким естественным казалось его присутствие здесь и сейчас, рядом с ним. Майки стоял перед ней — окровавленный, взъерошенный, в мятой черной униформе Токийской Свастики, с лицом таким же белым, как и волосы Изаны. На этом напряженном, осунувшемся лице темные глаза Манджиро казались двумя бездонными пропастями, на дне которых плескалось что-то отчаянное, первобытное, мучительное. А затем каждая из этих эмоций — отчаянных, первобытных, мучительных — просочилась из напряженных глаз в его голос, впиталась в каждое требовательное слово звенящей от эмоций мольбы-приказа: — Пожалуйста, спаси моего брата! …ведь она не может дать ему умереть. Она не может дать ему умереть! К черту правила, к черту непристрастность, к черту холодный рассудок! Мичиру должна была сделать это. Именно она. Потому что она не собиралась отпускать его — не в этот раз. Он не отделается так легко, так просто. Не посмеет. Она ему не позволит. Протолкнувшись к каталке, Мичиру буквально вырвала из рук ближайшей медсестры новые гемостатические повязки, сорвала уже пропитанные кровью бинты с его тела и четкими, точными движениями принялась плотно заклеивать обе раны на его торсе. Одна из пуль пробила грудь насквозь, уходя в правую половину — там было стопроцентное повреждение легкого. Вторая — вошла в живот, где и осталась: выходного отверстия Мичиру не обнаружила. — Хирокава-сан, что нам… — растерянно пролепетал подошедший к каталке интерн, впившийся в Мичиру испуганным взглядом широко раскрытых глаз. — Что мы будем делать? Руки Мичиру уверенно накладывали гемостатические повязки, но перед ее внутренним взором призраками проплывали слова, написанные им три года назад на клочке бумаги, ставшим единственным, что он позволил ей сохранить в память о себе. Слова, термитами въевшиеся в ее память и оставшиеся в ней навсегда. «Меня не нужно спасать, я не скажу тебе за это спасибо». Что же. Что ж. Какая удача, что ей кристаллически похер на его благодарность. Не глядя на бледного интерна, все еще неуверенно топтавшегося рядом, не зная, как помочь, Мичиру прорычала злое, почти мстительное: — Мы будем его спасать. Готовить пятую операционную! Санитары зашевелились, растормошенные ее приказами, вновь обретшими такую нужную сейчас, уверенную властность. Каталку спешно покатили по коридору, ведущему к указанной ею операционной, в том же направлении побежал и выглядевший уже куда более собранным интерн Кенджи. Мичиру зацепила взглядом перемазанного в крови, бледного Манджиро, но не позволила себе углубиться в размышления о том, что случилось. И без объяснений было ясно, что Майки все-таки встрял в неприятности — неприятности, которыми был Изана Курокава. Они встретились, и встреча эта закончилась трагично — умирающий от тяжелых ранений Изана на ее операционном столе был тому доказательством, — тем не менее, Манджиро тоже стоял сейчас здесь, в фойе больницы, с побелевшим испуганным лицом и взглядом, молившим ее спасти жизнь человеку, которого еще несколько часов назад он сам готов был убить. Уже разворачиваясь, Мичиру столкнулась взглядами с Какуче. Он стоял прямо и неподвижно, не обращая никакого внимания на запыхавшихся медсестер, пытавшихся сдвинуть его с места, чтобы заняться его простреленной рукой. Лицо его было серьезным и мрачным, но глаза блестели от подавляемых эмоций. Мичиру показалось, что она прочитала их все — эти обнаженные до уязвимого нутра эмоции — за тот короткий миг, что они смотрели друг другу в глаза. Не произнеся ни слова, Мичиру лишь коротко кивнула ему и, развернувшись, почти бегом понеслась к операционным. На счету была каждая минута. Подготовка к операции всегда была для Мичиру рутинной процедурой, сродни медитации: настраивала на нужный лад и успокаивала нервы. В этот раз привычные действия не принесли ей покоя: Мичиру бездумно повторяла заученные на уровне мышечной памяти движения, но с трудом осознавала реальность. Изана Курокава лежит в ее операционной. Ей предстоит проникнуть внутрь него в самом буквальном, примитивном смысле — она окажется по локоть внутри его тела в то время, как его душу смогла задеть лишь по касательной, пустив по поверхности зыбкую рябь, не тронувшую ее глубин. Мысль показалась философской настолько же, насколько и дурацкой, и Мичиру потрясла головой, вытряхивая оттуда все эти неуместные глупости. На операционном столе лежит не Изана. Это просто безликий, безымянный человек с прошитым пулями телом и жизнью, висящей на волоске, за который она во что бы то ни стало должна ухватиться. Это не Изана. Это. Не. Изана. Бесполезно. Мичиру не могла заставить себя забыть об этом. Поэтому оставалось лишь взять себя в ежовые рукавицы и сделать все возможное и невозможное, чтобы он снова открыл глаза. Он задолжал слишком многим — задолжал слишком многое. И Мичиру не позволит ему так просто уйти, не даст ему сбежать в небытие — ни за что. Не в этот раз. Она выцарапает его из голодной пасти смерти и заставит жить. Заставит принять ответственность за все, от чего он так упорно бежал. В операционной все уже было подготовлено. Ассистирующий хирург — тот самый интерн — и медсестры стояли полукругом возле операционного стола, ожидая ее. Мичиру подошла, встала на положенное ей место. Усилием воли остановила свой взгляд, так и норовивший скользнуть к его лицу, наполовину закрытому наркозной маской, и вперила его в открытый участок торса, над которым ей предстояло работать. Сбоку на животе виднелся старый шрам от ножевого ранения. Того самого, которое она зашивала три года назад. По которому трепетно проходилась пальцами, изучая его тело той единственной ночью, когда они в первый и последний раз принадлежали друг другу. Вдох. Выдох. Вдох. — Скальпель номер десять, — монотонно скомандовала Мичиру, протягивая руку. Хирургическая сталь привычно легла в ее ладонь, возвращая уверенность. В первую очередь Мичиру занялась раной в животе — сквозное пулевое ранение в грудь представляло меньшую опасность и могло подождать, в брюшной же полости все еще находилась пуля, повредившая органы и затерявшаяся среди них. — Кенджи, — обратилась она к интерну. — Установи ретрактор Бальфура в брюшине. Кенджи кивнул и принялся торопливо исполнять команду. Когда расширитель встал на место, открывая доступ к внутренним органам, Мичиру нахмурилась. Пуля нанесла большой урон: селезенка разорвана, и ее совершенно точно не спасти. — Больше света, — попросила Мичиру, ни на секунду не прерывая работу. — Селезенку придется удалить. Вижу повреждение поперечной ободочной кишки. Кенджи, зажми здесь. Интерн послушно выполнил ее команду. Усилием воли Мичиру выбросила из головы любые мысли, не имевшие отношения к тому, чем она была сейчас занята. У нее еще будет время поизводить себя. Возможно, даже поплакать. Да, она совершенно точно поплачет — безобразно, надрывно, со всхлипами и соплями. Потом. Сейчас же в операционной не было места потрясенной и травмированной Мичиру-Женщине, здесь нужна была только Мичиру-Хирург — хладнокровный и опасный противник Смерти, побеждавший ее уже бесчисленное количество раз. — Кровотечение! — напряженно отрапортовал Кенджи. — Вижу, — скупо отозвалась Мичиру. — Разрыв селезеночной артерии. Зажим и марлю! Держи здесь, не отпускай. Через несколько секунд кровотечение прекратилось, и Мичиру продолжила работу. На лбу собирались капли холодного пота — стоявшая рядом медсестра услужливо вытерла их салфеткой, и Мичиру молча кивнула ей, благодаря. Наконец она нашла ее — эту проклятую пулю. Она с глухим металлическим стуком ударилась о стеклянное дно контейнера, в который Мичиру сбросила ее. Такой крошечный кусочек свинца, покрытого сталью. Такие огромные повреждения от его попадания в человеческое тело. — Перетягиваю селезеночную артерию, — отчиталась Мичиру, приступая к работе. — Кенджи, зажми здесь. Резко запиликал один из приборов, долбя ритмичным пронзительным писком по барабанным перепонкам. — Систаллическое давление — семьдесят, — взволнованно доложила одна из медсестер. — Гемоглобин упал до сорока. Проклятье! Такими темпами его тело попросту откажет еще до окончания операции. Такой критический спад в показателях мог означать лишь одно. — Где-то открылось кровотечение, — процедила Мичиру, осторожно исследуя инструментами обнаженные органы. — Я его не вижу. Дайте больше света! — Давление сорок, — сообщила медсестра, перекрывая голосом не унимающийся писк приборов. Твою мать, да где же оно? Могла ли она что-то упустить? Удары крови разрывали виски, глаза жгло от напряжения. Мичиру до скрипа сцепила зубы, продолжая методично проверять органы в поисках скрытого повреждения. И наконец… вот оно! — Пуля пробила левую наивысшую межреберную артерию, — отрывисто проговорила Мичиру. — Стенка порвалась, кровь скапливается прямо под бифуркацией. Зажим! Она работала быстро. Все сделала правильно: артерию удалось быстро перетянуть и сшить поврежденную стенку. Кровотечение остановилось. Кровотечение остановилось, но его жизненные показатели продолжали стремительно падать — все ниже и ниже, до того предела, когда… — Остановка сердца! — взволнованно озвучил побледневший Кенджи. Мичиру и сама это знала — изменившийся звук приборов, до этого ритмично пульсировавший, а теперь слившийся в сплошной, раздражающий нервы писк, говорил сам за себя. — Дефибриллятор! — лаконично потребовала Мичиру. Проворно присоединив электроды к открытой груди, она резко скомандовала: — Всем убрать руки! Разряд. Тело Изаны на операционном столе конвульсивно дернулось — насильное, недобровольное, неживое движение. Приборы продолжали заходиться в истерическом писке, насквозь прогрызавшем барабанные перепонки. — Ввожу адреналин, — Мичиру быстро отбросила использованный шприц на стол с инструментами. — Руки. Разряд! Никаких изменений. Отвратительный писк, казалось, заполнил собою все мироздание, сожрал все остальные звуки, стер их из реальности. Сердце не запускалось. Изана лежал на операционном столе неподвижной, сломанной куклой, чье сердце оказалось не подделкой, а сотканным из живой плоти и крови — и оно не желало биться. Словно оно вобрало в себя слишком много непосильной тяжести и оттого устало — устало поддерживать жизнь в человеке, так мало ее ценившем. У Мичиру шумело в ушах. Ее собственное сердце готово было лопнуть, разорваться от умопомрачительной скорости, до которой разогналось за эти несколько минут. Если бы только она могла выдавить всю эту скорость и жажду жизни из своего сердца и влить, вдавить, впечатать их в его, заставить его биться, вспомнить, что ему есть, ради чего биться. Отказываясь принимать поражение, будто в трансе, Мичиру вновь упрямо взялась за электроды дефибриллятора, но рука Кенджи в окровавленных перчатках мягко накрыла ее пальцы. — Прошло уже шесть минут, Хирокава-сан, — сочувственно прошептал он. — Это слишком долго. Мичиру застыла с зажатыми в руках электродами. Мышечные волокна высохли и истончились, превращая ее мускулы в иссушенное дерево, готовое треснуть от малейшего движения. Время замедлилось, вытерлось, остановилось. В уши будто натолкали плотной ваты, и даже омерзительный, застрявший на одной ноте писк приборов будто бы затих, приглушился. Это не может быть конец. Не может. Ведь она еще не сказала ему, как была зла на него — за его упрямство, за его своенравность, за его дурацкую, глупую месть, которой он отдал всего себя, ради этого отобрав себя у нее. Она еще не сказала ему, что его сводный младший брат был таким же упрямым и своенравным, как и он сам, даже без пресловутой кровной связи, на которой для него свет сошелся клином настолько, что он не сумел разглядеть, как на самом деле она не важна. Она еще не заставила его понять, что младший брат, которого он так ненавидел, не заслуживал ни капли его ненависти. Лицо Манджиро — испуганное, отчаянное, молящее — все еще стояло перед ее глазами. Изана не мог отобрать этого у него — у них обоих: шанса на запоздалое, но такое нужное обретение друг друга. На исцеление. Она еще не сказала ему, как много он для нее значил, какой неизгладимый след оставил в ее судьбе. Она еще не увидела его улыбку: настоящую, искреннюю, прекрасную — такую, какой он, одиннадцатилетний, улыбался на фотографии, которую Мичиру однажды нашла в старом альбоме тетушки Акимару и выпросила ее себе. Она еще не… Она еще не готова его потерять. Кенджи тем временем уже тянул руку к кнопке беспрерывно пищавшего прибора, намереваясь его выключить. — Время смерти, — глухим голосом начал он, — двадцать три часа пятьдес… — Не смей, сукин сын, — прорычала Мичиру себе под нос, грубо перебивая его, не обращая внимания на встревоженные косые взгляды медсестер и испуганный — интерна Кенджи, решившего, что она обращается к нему. Вот только Мичиру не видела сейчас никого из коллег, окруживших операционный стол. — Не смей уходить. Я тебе не позволю, слышишь ты? Ты никуда не сбежишь, мерзавец. Не в этот раз. Ожесточенно выдернув из рук вздрогнувшей от неожиданности медсестры электроды дефибриллятора, она со злостью вновь приложила их к его неподвижной груди. — Разряд! — потребовала Мичиру. — Н-но, Хирокава-сан… — заикнулась было одна из медсестер. — Я сказала: разряд! — рявкнула на нее Мичиру таким взбешенным голосом, что женщина не посмела ослушаться. Тело Изаны вновь изломала конвульсивная судорога от запущенных в него импульсов тока. Проклятый прибор продолжал уничтожать разум своим беспощадным писком, который всегда был самым страшным звуком в операционных — он знаменовал собою поражение. — Еще! — прорычала Мичиру, не глядя на обеспокоенно переглядывающихся коллег. Пускай пишут на нее жалобы заведующему отделением, пускай боятся, пускай обсуждают, пускай даже от работы отстранят — все это не имело для Мичиру никакого значения сейчас. Весь ее мир сузился, схлопнулся, сконцентрировался в одном-единственном, всепоглощающем чувстве яростного протеста, которое ревело в ней разбуженным от долгой спячки драконом. Неизменный писк продолжал выедать душу по чайной ложке, с корнями выдирая из нее надежду, за которую Мичиру цеплялась из последних сил. — Еще раз! — исступленно приказала она, чувствуя, как от нечеловеческого напряжения начинает крошиться ее разум, мысль за мыслью, ломаясь и сгорая, сдаваясь на милость подступающему отчаянию, и тогда… … этот убийственный писк споткнулся, звук будто провалился на миг в невидимую яму, а когда выбрался из нее — устало, неохотно перестроил свои частоты в короткий, долгожданный, робкий… …Бип. Еще раз. И еще. И еще — чаще, увереннее, ритмичнее. Невидимый кипяток ошпарил Мичиру с головы до пят. Ноги задрожали, грозя сломаться под тяжестью тела. Кожу облепили взбудораженные мурашки. В глазах на миг потемнело, воздух скомкался в горле неповоротливым ватным шаром, но через оглушающий шум крови в ушах, Мичиру, неспособная сейчас даже узнать голос говорившего, все же расслышала это недоверчиво-изумленное, заветное, с боем вырванное из алчных лап смерти: — Есть пульс!