Антагонист

Мичиру заглушила мотор своей старенькой Тойоты, но выходить из машины не торопилась. Продолжала сидеть на месте, задумчиво барабаня пальцами по обтянутому потертой кожей рулю, и неуверенно, почти опасливо разглядывала видимый через лобовое стекло подъезд дома, который был ей хорошо знаком. Слишком хорошо. Она не бывала здесь четыре года — с тех пор, как спешно выехала из квартиры на восьмом этаже, сбегая, спасаясь от кровожадной боли, кислотой разъедавшей разбитое сердце. А сейчас так легко оказалось воскресить в памяти… в с ё. Будто это было только вчера. Ее дурацкие засады в подъезде ради нескольких минут разговора с ним, заряженные искрящим электричеством поездки в лифте, испорченные клеем кеды на ее пороге, глупые надписи на его двери, старый надувной матрас на крыше, дурманящий вкус пряного рома и сводящий с ума — его губ… Мичиру торопливо потрясла головой, испугавшись своих распоясавшихся мыслей. Ей было неспокойно. Эти слишком долгие и в то же время слишком короткие шесть месяцев, которые Изана проводил за решеткой, она, в свою очередь, проводила в нескончаемом душевном раздрае, вновь потеряв с таким трудом обретенное внутреннее равновесие. А вот теперь она была здесь. Еще раз перепроверив и так наизусть выученное сообщение от Майки о том, что они с Эммой ждут ее в субботу — сегодня, — чтобы отметить новоселье Изаны в старую-новую квартиру и его первую неделю на свободе, Мичиру тяжко вздохнула и скосила взгляд на привязанную ремнем к пассажирскому сиденью банку с двумя рыбками-петушками: белой и красной. — Вы тоже считаете, что это идиотская затея? — кисло спросила она рыбок и тут же фыркнула. — Забейте, можете не отвечать. Даже приехав сюда, Мичиру все еще не была уверена, что ее присутствие сегодня будет уместным. Между Изаной и нею неразрешенным ребусом протянулись все сказанные ими слова — их было слишком много и все равно недостаточно. Она лишь надеялась, что он в курсе о ее приходе. Одна только мысль о том, как удивленно Изана округлит глаза и растеряется, увидев ее на своем пороге, поднимала внутри Мичиру жаркую волну паники, а внутренний голос истерически требовал утопить в пол педаль газа и гнать отсюда на предельной скорости. Но это было глупо. Глупо и трусливо. Еще тогда, в больнице, Мичиру пообещала ему, что не станет его отталкивать. Она пообещала, что постарается стать ему… другом? Черт, как же абсурдно это звучало теперь. О какой к ёкаям дружбе между ними могла идти речь — после всего? Но Мичиру пообещала ему. И она не готова была нарушать обещание, идя на поводу у своей трусости. Потому что понимала: сейчас Изане критически важно видеть, что от него не отворачиваются. Что он не один на один со своими проблемами. И, хоть у него были Майки, Эмма и Какуче, Мичиру считала своим долгом сдержать и свое собственное данное ему обещание. Да, все именно так. Это было ее долгом, как честного и сопереживающего человека. Ни больше ни меньше. Точно. Рыбки бездумно лупали на нее своими выпученными глазами из стоящей на сиденье банки, и Мичиру вдруг показалось, что они подмигивают ей как-то совсем уж снисходительно и насмешливо. — Чего вылупились? — буркнула она и едва сама не рассмеялась с крохотной долей истеричной нервозности, осознав, что упорно пытается вести диалог с созданиями, ни в каком виде к разговорам не пригодными. Эти рыбки одним своим видом возвращали Мичиру к тому дню несколько месяцев назад, когда она пришла к Изане в тюрьму. Она не могла выбросить из головы ту их встречу — не могла забыть его слова, не могла забыть его измученное осунувшееся лицо, из-за которого потом неделю не могла нормально спать. И, как ни странно, именно это воспоминание сейчас придало ей решимости все же вытолкать себя из машины и запихнуть куда подальше свою неуверенность. Мичиру обошла автомобиль кругом, чтобы высвободить банку с рыбками из объятий удерживавшего ее ремня. Красно-белая парочка тут же засуетилась в воде, разнервничавшись от пришедшей в движение банки. — Ну тихо, тихо, не мельтешите, — как можно ласковее пробормотала Мичиру, не уверенная, как ей успокоить запертых в импровизированном аквариуме рыбок, которых даже погладить нельзя. Мичиру впервые приносила кому-то живых существ в качестве подарка. Она всегда твердо отстаивала свое мнение о том, что животные — не игрушки, и дарить их с бухты-барахты другому человеку — верх безответственности, как по отношению к самим зверюшкам, так и к их новоиспеченному, не ожидавшему такого подвоха хозяину. Но сейчас был особенный случай. Ведь Мичиру знала абсолютно точно, что Изана хотел этих рыбок и вскоре обязательно завел бы их даже без ее участия. Он сам сказал ей об этом в тот день, когда смотрел на нее через стекло усталыми, покрасневшими от простуды глазами. А она глядела на него в ответ — и ее сердце разрывалось от сочувствия, с которым Мичиру не могла ничего поделать, потому что она… …она совсем не ожидала увидеть его в настолько плохом состоянии. Решение прийти в тюрьму, чтобы встретиться с ним, и без этих потрясений далось Мичиру нелегко. Она не знала, как Изана отреагирует на ее визит — говоря начистоту, даже опасалась его реакции. А собственная реакция волновала ее еще больше, уж если быть совсем откровенной. С момента его заточения в колонию строгого режима прошло уже несколько месяцев — такой ничтожный на самом деле срок, однако его хватило, чтобы разрушить то хрупкое душевное спокойствие, которое Мичиру так скрупулезно и старательно выстраивала в себе в течение нескольких лет. Она успокаивала себя тем, что пришла сюда по делу. В ее сумке покачивался вдоль и поперек изученный охраной старенький альбом с фотографиями, который тетушка Акимару попросила ее отправить Изане. Пожилая нянечка обрадовалась до слез, когда Мичиру, краснея от стыда за свою ложь, сказала ей, что возобновила общение с ним. Акимару-сан не стала допрашивать ее о том, где именно сейчас находится Изана, не стала просить его номер телефона, нет — тетушка Сатоми просто посмотрела на Мичиру как-то по-особенному тепло и попросила ее выслать ему этот альбом, чтобы одиночество в чужом краю не было для него таким тяжким. Мичиру подозревала, что тетя Акимару не поверила ее сбивчивым и путанным объяснениям — и тем не менее, женщина, едва ли не заменившая им с Изаной мать, тактично не стала требовать от нее никаких подробностей. Именно поэтому Мичиру и сидела теперь в этом промозглом помещении, сжимала вспотевшими пальцами потертую трубку переговорного телефона и под ошалевшее биение своего сердца во все глаза смотрела на Изану через это плотное, звуконепроницаемое стекло. Ее потряс его вид. Изана выглядел осунувшимся, измученным и тяжело больным. Тюремная роба висела на исхудавшем теле, смуглые щеки посерели и оттого еще более яркими казались на них пятна лихорадочного румянца, вызванного высокой температурой. Ей пришлось сжать в кулак свободную руку, загоняя ногти в кожу до красных отметин, пока она наблюдала, как он выкашливает легкие в нахлынувшем на него удушающем приступе. Сердце ныло и сжималось, отзываясь на каждый надрывный хрип, долетавший до нее через эту чертову красную трубку. — Тебя осматривали врачи? — смогла она выдавить из себя, с трудом удерживая за зубами поток других слов, рвавшихся наружу. Ты не в порядке! Ты слишком болен! Тебе нужна помощь! Но Мичиру смолчала — и одни боги знают, каких трудов ей это стоило. Изана же лишь улыбнулся ей вымученно, криво, и торопливо выдал явную ложь в ответ на ее вопрос. Она никак не могла ему помочь. И это поганое чувство бессилия выло внутри нее раненым зверем, отчаянно царапая острыми когтями грани ее сочувствия. Он спрашивал ее о чем-то. Она машинально что-то отвечала. Функционировала на чистом автоматизме, потому что просто не могла оторвать от него глаз. Что-то незаживающее, ранимое, болезненно скрежетало под ребрами, когда Мичиру смотрела, как бережно, как трепетно он касался длинными пальцами потертой обложки альбома. Хотелось коснуться этих пальцев, ощутить их тепло на своей коже вместо этой неодушевленной книжки, наполненной драгоценными воспоминаниями. Хуже всего было, когда Изана смотрел на нее. Потому что его взгляд — жадный, распахнутый до живой души — лишал ее последних крох самообладания, высасывал из нее дыхание через это непробиваемое замызганное стекло. Он заметил отсутствие одной фотографии — ее любимой, той, где он, совсем крошечный и улыбающийся так искренне и счастливо, держал в руках маленький аквариум с двумя рыбками-петушками: красной и белой. — Тех рыбок подарила мне Акимару-сан, — поделился он с ней, и Мичиру против воли приклеилась взглядом к грустной, но такой мягкой улыбке, изогнувшей его потрескавшиеся губы. Она впервые видела, чтобы он улыбался вот так. Не могла заставить себя отвести взгляд от его лица — впрочем, Мичиру не слишком-то и пыталась. А Изана продолжал: — Это был первый такой подарок в моей жизни, я места себе не находил от счастья. И аквариуму тоже не мог подыскать место, поэтому он бесконечно кочевал по всей комнате, где мы спали с пацанами в детдоме. С трудом сглотнув, отчаянно борясь с облепившими душу беспорядочными эмоциями, Мичиру выдавила из себя хриплое: — Раньше у тебя тоже были рыбки. — Ей нужно было хоть что-то сказать, смягчить этот невидимый ток электричества, кусавшего ее нервные окончания от одного взгляда на него. — С тех пор, как Акимару-сан подарила их мне, я всегда заводил именно этих рыбок, — тихо проговорил Изана, едва ли не прошептал, и его хриплый голос, даже искаженный старым механизмом переговорной трубки, все равно заставил все тонкие волоски подняться над кожей Мичиру. — Они почему-то всегда приносили в мой дом ощущение… ну, дома. Мне сильно не хватает их сейчас. «Заведешь рыбок снова, когда выйдешь отсюда», — вот что Мичиру сказала ему тогда напоследок. Изана лишь кивнул ей, вновь растягивая губы все в той же грустной, показавшейся ей какой-то обреченной улыбке. Он не надеялся на что-то хорошее для себя, она видела это в его глазах. Казалось, будто он даже не хотел, чтобы его жизнь менялась к лучшему. Как будто не верил, что ему найдется место в мире после выхода из тюрьмы. Изана ошибался. Мичиру надеялась, что он и сам уже понял это или, по крайней мере, начинал понимать — стараниями Майки, у которого энергия и энтузиазм играли в одном месте. Он уже прожужжал ей все уши о своих планах на «интеграцию в общество» блудного сводного брата. И этих рыбок, переступив через свои принципы, Мичиру несла ему сейчас тоже в надежде показать, что, даже изменившись, окружающий мир все равно готов был его принять. Потому что Изана и сам изменился, она видела это. Эти рыбки были ее молчаливым подтверждением — «Я услышала тебя. Я запомнила. Мне не все равно». Мичиру воспользовалась своим старым магнитным ключом от двери, чтобы пройти в подъезд. Почему-то она так и не избавилась от него после переезда, и вот теперь он неожиданно ей пригодился — отчего-то ей было неловко звонить в его квартиру через домофон и ждать, пока ее пропустят внутрь. Время словно застыло в этом доме — фойе перед лифтом выглядело точно таким же, как она помнила, вплоть до трещин на старых кафельных плитах, которые даже спустя несколько лет так и не удосужились заменить. Вода, в которой беспечно плавали рыбки, волновалась в банке при каждом шаге — и так же волновалось сердце в груди Мичиру, бросалось на ребра с той же отчаянной безрассудностью, с какой морские волны бросаются на прибрежные камни. Со скрипом разинул пасть старенький лифт, пропуская ее внутрь. Палец Мичиру на секунду завис над такой знакомой кнопкой восьмого этажа, а затем двинулся выше, к девятке — не менее знакомой. Нужно было успокоиться. Она дышала и потела так, будто не в лифте на этот чертов этаж поднималась, а бежала кросс по лестничным пролетам. Мичиру ужасала сама мысль о том, чтобы появиться перед Изаной такой нервной и раздерганной. Он не должен знать, как сильно выбило ее из колеи его возвращение — относительное, конечно же — в ее жизнь. Она должна была предстать перед его глазами спокойной и безмятежной — эталоном уверенности в себе и своих решениях. Он ни в коем случае не должен был догадаться, что ее сердце предательски пропускало удары из-за мыслей о нем — до сих пор. Этот факт неимоверно раздражал Мичиру, и она ни за что не допустила бы, чтобы Изане стало об этом известно. Она не могла позволить себе выглядеть уязвимой перед ним. Больше нет. Коридор неожиданно вытянулся в длине — словно жевательная резинка, которую растянул забавляющийся ребенок, — и Мичиру бесконечно шагала по нему, но нужная дверь будто бы совсем не становилась ближе. А затем она выросла перед ней неожиданно и резко, эта знакомая дверь — словно до этого кто-то замедлил ход времени, как податливую киноленту, а теперь без предупреждения вернул ему привычную скорость. Мичиру с усилием сглотнула, крепче прижимая к себе вспотевшими руками ставшую почему-то удивительно тяжелой банку с рыбками. За этой дверью не только Изана. Там еще будут Майки, Эмма, Какуче — она не окажется с ним наедине и не будет выглядеть так, будто ожидает, что пол в любую секунду разверзнется под ее ногами, проглотит, облизнется и схлопнется над ее головой. В конце-то концов, Мичиру сложнейшие операции проводила с поистине буддийским спокойствием — и это зная, что на кону жизнь другого человека. Не так уж и сложно после такого позвонить в этот треклятый звонок, верно? Неверно. Вдох. Выдох. Кнопка звонка, казалось, обожгла подушечку пальца, а мелодичная трель внутри квартиры резанула по ушам слишком громким звуком, заставляя Мичиру поморщиться. Сердце долбило в горло, пиная гортань пульсирующими толчками. За дверью что-то грюкнуло, зашуршало, а следом донесся слабо различимый звук шагов. Мичиру перестала дышать. Крепче прижала к себе отчего-то подрагивающую в ее руках банку, будто щит. А за дверью, становясь все отчетливее по мере его приближения, прозвучало раздраженное: — Да блять, серьезно, Майки, хватит шастать ко мне каждый день! Сердце, до этого пытавшееся сбежать в рот через горло, застыло на один короткий миг, а затем камнем ухнуло куда-то в желудок. Паскудное предчувствие подставы облепляло каждую мысль вязкой плесенью, соединяя логические цепочки, в которые Мичиру не хотела верить, — но в ее голове все громче надрывалась сирена, панически завывавшая: дело дрянь. Щелкнул замок, едва слышно скрипнули дверные петли — и бежевое деревянное полотно сдвинулось с места, являя Мичиру застывшего на пороге Изану. На нем были линялые спортивные штаны серого цвета и растянутая черная футболка, небрежно облеплявшая острые плечи. Белоснежные волосы растрепаны, отдельные пряди слегка наэлектризовались, порхая в воздухе над его головой. Тонкие губы растерянно приоткрыты, а в фиолетовых глазах — удивление. Именно то искреннее, растерянное удивление, которое Мичиру так панически боялась увидеть, когда уговаривала себя покинуть безопасность своей машины и прийти сюда. Мучительно долгие секунды сыпались в колодец вечности капельками хрусталя. Изана забавно заморгал пушистыми светлыми ресницами, облизнул губы, явно пытаясь вытряхнуть себя из потрясенного ступора, в который его загнало появление Мичиру на его пороге. Она и сама пребывала в не меньшем ступоре. — Мичиру? — недоверчиво выдохнул Изана. — Я не… Как ты… — его голос сел, и он неловко прочистил горло. Уточнил нервозно: — Что ты тут делаешь? Шок отступал, сменяясь жгучим возмущением — оно проступало неровными пятнами пристыженного румянца на щеках Мичиру, разгоралось пламенем негодования в ее глазах. Изана был дома один и, судя по его внешнему виду, не ждал никаких гостей. В его квартире не было ни Какуче, ни Эммы, ни тем более этого тупого оболтуса Майки. Майки, совершенно очевидно навравшего ей об этом «новоселье»! — Ах ты мелкий ушлепок, — с чувством прошипела Мичиру сквозь стиснутые зубы, совсем потеряв контроль над языком. Она прибьет этого безмозглого пацана! В самом деле, что за идиотские шуточки?! Изана ошарашенно моргнул и растерянно вскинул брови — его лоб со спадающими на него светлыми прядями прорезала тонкая морщинка. Мичиру с ужасом осознала, что только что сморозила и как это должно было выглядеть с его стороны: она ни с того ни с сего объявляется на его пороге с рыбками в пузатой банке и, не размениваясь на приветствия, тут же сыплет необоснованными оскорблениями. Мичиру испытала настойчивое желание завыть. Тоненько так, протяжно, с надрывом. Пятнистый румянец кислотой прожигал ее щеки, а ладони вспотели так сильно, что стенки банки с рыбками опасно заскользили вдоль кожи. Это было в сто раз хуже ее самых худших опасений! Изана, до этого выглядевший растерянным и ошарашенным, неожиданно изменился в лице — глаза его слегка сощурились, пуская тонкие лучики морщинок у внешних уголков, а приоткрытые губы дрогнули, ломаясь в мягкой, беззлобно-насмешливой улыбке. — Справедливо, — признал он с добродушным смирением в голосе. Закусил уголок нижней губы и слабо повел одним плечом. — Хотя, насчет «мелкого» я бы поспорил. Его пропитанный осторожным поддразниванием тон на самую малость расслабил натянутые до предела нервы Мичиру. Но градус охватившего ее стыда и смущения все равно не снизил. Перехватив поудобнее банку с рыбками одной рукой, она поднесла освободившуюся ладонь к лицу и накрыла ею глаза, наплевав на то, каким детским выглядел этот жест. — Я готова сквозь землю провалиться, — простонала она, страдальчески скривившись. — Прости, я совсем не тебя имела в виду, это просто… — С обреченным вздохом Мичиру отняла руку от лица и раздраженно цокнула языком. — Этот тупой баран Манджиро подставил меня. На лице Изаны появилось сочувственно-понимающее выражение. Он кивнул, задумчиво сдвигая губы к правому уголку рта, и прислонился плечом к дверному косяку, скрестив на груди руки. — Совру, если скажу, что удивлен, — протянул он с нотками вселенской усталости в голосе. — Он сказал, что вы отмечаете твое новоселье сегодня, — попыталась сбивчиво объясниться Мичиру, мысленно проклиная и не думавший сползать с ее щек румянец. — С Эммой и Какуче. Позвал меня, и я… — неожиданно для себя она зависла, приклеившись взглядом к его открытым предплечьям. Изана довольно сильно исхудал за эти полгода, но его руки по-прежнему оставались крепкими и жилистыми, с выступающими над кожей тугими венами. Мичиру торопливо захлопнула рот и мотнула головой, резко поднимая взгляд на черную ткань его футболки. Слабым голосом промямлила: — И я подумала, что будет некрасиво отказываться. В его глазах что-то мелькнуло, какая-то неразборчивая тень, которая исчезла сразу же, как только он моргнул, опуская тонкие веки. — Они действительно были у меня, только вчера. Видимо, этот мелкий ушлепок, — Изана ухмыльнулся одним уголком рта, цитируя ее слова, — решил подшутить над кем-то из нас. Или над обоими сразу. Вполне в его духе. Не то слово! Какая муха укусила Манджиро, заставляя выкидывать подобные фокусы? Чего он добивался, так глупо и по-детски (и, черт возьми, эффективно!) подстраивая для них эту неловкую встречу? Кое-какие догадки у Мичиру имелись, и она собиралась основательно поговорить об этом с Майки и потребовать, чтобы не лез в их с Изаной личную жизнь. Потому что никаких «их с Изаной» больше не было, и Манджиро следовало перестать мнить себя главным героем глупых фильмов в стиле «Ловушки для родителей». Неожиданно на Мичиру накатила расплавляющая мозг усталость, тянувшая за руку мявшуюся на пороге головную боль. — Извини, что я так нагрянула, — выцветшим голосом проскрипела она, избегая встречаться взглядом с молча глядевшим на нее Изаной. По нему было видно, как отчаянно он старался контролировать свой взгляд, но в нем все равно сквозили слишком знакомые ей волнение и жадность — те же самые, что совершенно точно отражались и в ее глазах, Мичиру была в этом уверена. Уровень неловкости застрял на критической отметке и даже не думал понижаться. — Это получилось… ужасно глупо. — Набрав побольше воздуха в легкие, Мичиру одним решительным движением протянула Изане банку с рыбками. Он машинально принял ее, отлепляясь от дверного косяка, и Мичиру, пользуясь его растерянной податливостью, всучила ему еще и висевший на ее локте маленький пакет с коробкой рыбьего корма. — В общем, это тебе. Надеюсь, ты не передумал заводить рыбок. — «Вручив» подарок, она отступила на шаг назад, торопясь увеличить расстояние между ними, и нерешительно закусила нижнюю губу. — Я рада, что ты наконец-то на свободе. М-м… ну, я лучше пойду. Еще раз извини. Мичиру развернулась и двинулась к лифту, кусая губы от ощущения его растерянного взгляда на своем затылке. Как же глупо и по-дурацки все получилось! Не надо было ей приезжать. В итоге она просто выставила себя дурой перед Изаной — и это давно позабытое ощущение безжалостно отшвырнуло ее на несколько лет назад, когда подобные чувства стыда и неловкости перед ним были нормой ее жизни. Сейчас она поедет домой, откроет припасенную на черный день бутылку вина и позвонит Манджиро, чтобы от души наорать на него за этот идиотский розыгрыш. Какого черта он это сделал? Знал же, насколько непростые отношения между нею и Изаной — тонкие и острые, ненадежные, как лед по весне. Ей нужно поскорее уйти отсюда, убраться как можно дальше и заставить опомниться свое вконец попутавшее берега сердце, которое ныло все сильнее с каждым ее новым шагом прочь от его двери. — Мичиру! — взволнованный голос Изаны толкнулся ей в спину, опустился ниже и оплел ноги невидимой веревкой, насильно останавливая ее движение. Почти против воли, почти со страхом, она обернулась и обреченно взглянула в его слегка разрумянившееся лицо. Изана нерешительно, с опаской улыбнулся одним уголком рта и слабо пожал плечами, прижимая к себе банку с рыбками. — Может ты… может, зайдешь ненадолго, раз уж все равно пришла? Ей нельзя было соглашаться. Это было опасно. А еще — совершенно неуместно. Следовало держать дистанцию и ни в коем случае не оставаться с ним наедине. Мичиру слишком мало доверяла самой себе, когда дело касалось Изаны, а доверять ему опасалась еще больше — уж очень болезненным был прошлый опыт. Мичиру не хотела повторения. Однако почему-то теперь она стояла посреди знакомой гостиной, заполненной минимальным набором мебели, и проживала разбередившее душу дежавю. Не знала, куда деть руки, которые в итоге нервно засунула в карманы толстовки, и еще меньше знала, куда деть всю себя. Изана, кажется, волновался не меньше, потому что растерянно застыл напротив нее, прижимая к себе банку с мерно покачивавшимися в воде рыбками — выглядел так, будто сам впервые оказался в собственной квартире и боялся пошевелиться. На журнальном столике рядом с диваном беспорядочно теснились стопки документов и счетов, с краю на деревянной подставке примостилась чашка с остывшим чаем. Этот беспорядок ярким контрастом выделялся на фоне аккуратной опрятности его гостиной. Изана сдавленно прочистил горло и наконец отлепился от банки с рыбками, осторожно поставил ее на невысокий комод. — Спасибо за них, — скованным от неловкости голосом проговорил он и кивнул на банку. — Я собирался сходить в зоомагазин на следующих выходных, но ты меня опередила. Квартира казалась удручающе пустой без Красного и Белого. — Красного и Белого? — вздернула брови Мичиру, невольно отвлекаясь от жевавшего ее мысли дискомфорта, и не сдержала позабавленное хмыканье. — Ты серьезно собираешься их так назвать? — Я всегда так называл этих рыбок, с тех пор, как мне было десять лет, — пожал плечами Изана и смущенно потер затылок ладонью. — Какуче постоянно ворчал и говорил, что это тупо, но я как-то… привык их так звать, что ли. Мичиру закусила губу, пытаясь удержать наползавшую на лицо ухмылку, но не стала говорить ему, что полностью разделяла мнение Какуче в этом вопросе. Она свое дело сделала — принесла ему рыбок, а уж как называть их, Изана был волен выбирать сам. — Садись, — спохватившись, пригласил Изана и дерганно махнул рукой, указывая на диван. — Будешь чай или кофе? Я бы предложил чего-то покрепче, но у меня теперь сложные отношения с алкоголем. С усмешкой, исполненной самоиронии и самую малость — грусти, он красноречиво указал на свой бок, где под тканью черной футболки скрывался известный Мичиру во всех деталях шрам после операции, которую она сама же и проводила. Она заставила себя быстро отвести взгляд от его торса и подняла глаза на его лицо. Его переносица все еще сохраняла легкую красноту, которая, впрочем, не шла ни в какое сравнение с пятнистой полыхающей росписью на ее собственных щеках. — Чай звучит неплохо, — тактично согласилась Мичиру, решив выбрать наиболее безвредный для его ослабленного организма напиток, хотя в любой другой ситуации безоговорочно предпочла бы кофе. Изана кивнул и чересчур поспешно двинулся на кухню, а Мичиру тихо перевела дыхание и осторожно опустилась на самый краешек дивана. Хоть это и был уже совсем другой диван, ее щеки все равно упрямо пунцовели от неуместных воспоминаний о том, как несколько лет назад Изана целовал ее на его предшественнике до потери пульса, лишая разума и здравого смысла. «Прекрати это немедленно!», строго приказала она себе, одурело помотав гудящей головой, и с удвоенным вниманием принялась рассматривать разложенные на журнальном столике документы, чтобы заставить себя отвлечься. Многие из бумаг были помечены клейкими стикерами, заполненными пометками, а на краю стола лежал блокнот, исписанный острым почерком Изаны. — Я оторвала тебя от дел? — с легким уколом вины уточнила Мичиру, повышая голос, чтобы он услышал ее на кухне. Через миг Изана вернулся в гостиную, неся две чашки дымящегося чая. Втиснув их на ограниченное свободное пространство на журнальном столике, он явно хотел тоже сесть на диван, — но тут осознал, что на нем уже сидит Мичиру, поэтому поспешно выпрямился и отошел к окну, попытавшись сделать вид, будто изначально вовсе и не собирался садиться. Мичиру почувствовала, как еще больше разогревается дурацкий румянец на ее щеках. От того, что Изана чувствовал неловкость в ее обществе, ей самой становилось еще более неловко — хотя казалось бы, куда уж больше, — и этот порочный круг безжалостно наматывал на себя ее трещавшие от напряжения нервы. — Это документы на автомагазин Шиничиро, — пояснил Изана, указав на них небрежным взмахом руки. — Майки попросил взять на себя ведение дел в нем, и там… — он со свистом втянул воздух сквозь зубы и утомленно потер лоб пальцами, — ну, одним словом, работы там предостаточно. Я пока что разбираюсь с документацией и налоговой отчетностью за последние несколько лет. Какуче помогает мне с этим, и с самим магазином тоже. Мичиру слабо улыбнулась, услышав, что Изана привлек своего друга к управлению магазином. Это была хорошая идея, и совместная работа обещала пойти им на пользу — обоим. Подвинув к себе чашку, Мичиру опустила ее на обтянутое черными джинсами колено и, помедлив, произнесла с мягкой искренностью: — Я рада, что ты принял предложение Манджиро заняться автомагазином. Дедушке Мансаку уже сложно было справляться с его управлением, а у самого Майки мозги совсем не настроены на ведение бизнеса. — Я бы оспорил в принципе наличие мозгов в его лохматой башке, — с беззлобным раздражением хмыкнул Изана, возводя глаза к потолку. Мичиру почему-то стало смешно от его реакции, и она торопливо поджала губы, пряча щекотавшую их уголки улыбку. Изана подошел к журнальному столику, чтобы взять свою чашку, и Мичиру, движимая каким-то импульсивным порывом, демонстративно подвинулась на другой конец дивана, безмолвно намекая, что мир не рухнет, если он сядет рядом с ней. Она и сама не понимала, откуда в ней взялась эта необдуманная смелость, — потому что на самом деле Мичиру вовсе не была уверена, что мир и впрямь не рухнет, окажись он так близко. Тем не менее, ей было не по себе от того, что она невольно вынуждала его подпирать стены в собственной квартире, в то время как сама с комфортом восседала на удобном диване. Изана помедлил и в конце концов все же присел с противоположной стороны от нее. Между ними оставалось достаточно пространства, даже слишком много как для двоих беседующих людей — на самом деле, они сидели так далеко друг от друга, словно являлись переносчиками двух разных вирусов, которыми боялись заразить один другого. Устроившись на диване, Изана поднес к губам чашку и сделал осторожный глоток — Мичиру же незаметно для себя задержала дыхание, приклеившись взглядом к его губам, касавшимся тонкой стенки чашки. Он отвел ее от лица и машинально облизнул губы. Они казались очень мягкими. Мичиру знала, помнила, какими они были мягкими. Она натужно сглотнула внезапно собравшуюся во рту слюну и торопливо опустила глаза, устремляя невидящий взгляд на россыпь документов на столе. Да какого черта, в самом деле? Ее собственные реакции на него неимоверно раздражали Мичиру. Прошло четыре года, силы небесные — после того, как он по сантиметру вытянул из нее всю душу, она не должна была так реагировать на него! Она не должна была. Но реагировала. Проклятье! — Хоть я и занимаюсь делами магазина уже неделю, мне все еще кажется, что я откусил куда больший кусок, чем могу проглотить, — голос Изаны пробился сквозь жужжание растревоженных мыслей в ее голове, и Мичиру рискнула вновь искоса взглянуть на него. Он поднес ладонь к лицу и провел всей пятерней по волосам, убирая их со лба и зачесывая назад. От этого стал ужасно похож на версию себя четырехлетней давности. Мичиру закусила губу и торопливо отвернулась. А Изана хмыкнул и с иронией заметил: — Управлять бандой отморозков в каком-то смысле было даже легче. Он впервые упомянул о своей группировке, которой руководил все эти годы. Мичиру было мало что известно об этих его делах — Поднебесье действовало из тени, и в прессе упоминания об этой криминальной организации встречались крайне редко и вскользь. И это было к лучшему, потому что Мичиру вовсе не хотела знать подробности его грехов. Однако сейчас Изана сам упомянул об этом, и Мичиру накрыло опасливым любопытством, поэтому она осторожно поинтересовалась, тщательно подбирая слова: — Ты знаешь, что теперь стало с теми твоими… твоими… — она осеклась, с ужасом понимая, что понятия не имеет, как назвать тех людей, которыми он руководил. Раньше Изана любил высокомерно называть своих подчиненных слугами. Кем для него были люди, вместе с ним занимавшиеся всеми теми вещами, о которых опасно говорить вслух при свете дня? Изана, будто почувствовав ее замешательство, криво усмехнулся. В его глазах промелькнуло темное понимание, тяжелое и гнетущее, горькое. — Соучастниками? — любезно пришел он ей на помощь, приправив свой тон едким сарказмом, сдобренным горькими нотами самопрезрения. — Не стесняйся называть вещи своими именами. Мы оба прекрасно знаем, какими грязными делами я занимался. И нет, я не знаю, где они все теперь. Не хочу знать, если начистоту. Мичиру молча кивнула и торопливо поднесла чашку ко рту, надеясь скрыть смущение. Изана дал понять, что это не самая приятная тема для обсуждения. Однако даже так — он не закрывался, не дерзил и не ощетинивался колкими репликами, как сделал бы четыре года назад. Мичиру видела, как он старался. И от этого на сердце теплело, хоть тепло это и было разбавлено щемящим чувством уже привычной ей грусти. — Ты действительно изменился, — тихо, серьезно проговорила Мичиру, рискнув поднять на него внимательный взгляд. Изана к ее удивлению в ответ лишь хмыкнул презрительно, искривил губы в невеселой усмешке. Упрямо глядя перед собой — не на нее, — он сделал еще один глоток чая и медленно покачал головой. — Это не моя заслуга, — хрипло пробормотал он. — Я с тобой не соглашусь, — твердо возразила Мичиру, скользя осмелевшим взглядом по его точеному профилю. Он повернул к ней голову, встретился глазами — смотрел задумчиво и пристально, и Мичиру поняла, как сглупила, не отведя вовремя взгляд, потому что теперь она оказалась поймана в ловушку этого аметистового пламени, гипнотически мерцавшего в его фиолетовых радужках. Тишина окутала их звенящим коконом — набирающие скорость удары сердца разбивались о нее гулким эхом. Изана не отводил взгляд — разглядывал ее лицо с жадным вниманием, с запечатанным в фиолетовом стекле радужек отчаянным голодом, который забирался Мичиру под кожу, ластился к ней прирученным хищником. Изана приоткрыл губы, облизнул нижнюю, оставляя на коже влажный отблеск, прихватил зубами, сминая. Мичиру беспомощно приклеилась взглядом к его губам. Мичиру не хватало дыхания. У Мичиру сердце готово было лопнуть от скорости, с которой бросалось на ребра, словно хотело выдавить себя наружу прямо через них. Под кожей зудело электрическое напряжение, тишина гудела вокруг них, все громче, будто карабкаясь своим оглушительным и при этом неслышным звоном к неминуемой кульминации — ею стали его слова, которые Изана произнес хриплым, потяжелевшим голосом: — Я скучал по тебе. Жаркая волна поднялась из глубин живота, потекла по венам, запуская в кровь иглы паники, безжалостно вонзавшиеся в трещавший по швам самоконтроль Мичиру. Душный, вязкий страх — оглушающий, лишающий разума — накрыл ее без предупреждения, вжался в лицо плотной подушкой, перекрывшей доступ кислорода к легким. Мичиру была не готова. Ни капельки не готова к тому, чтобы снова говорить с ним об этом. Говорить о них. Она не хотела. Не могла. Она боялась. — Не нужно, пожалуйста, — прохрипела она чужим голосом, в котором с ужасом расслышала отчаянные, умоляющие нотки. — Не продолжай. Изана на миг поменялся в лице, будто ее слова обрели физическую форму и хлестнули его по щекам, причинив боль, но не оставив никакого видимого следа. Однако этот миг быстро закончился, и на глазах Мичиру его лицо приобрело усталое, обреченное выражение, неожиданно покоробившее ее — в сердце защемило от разлившегося по сиреневой глади его радужек тоскливого смирения. — Извини, — глухо прошептал он, опуская глаза и устремляя взгляд на чашку, которую держал побелевшими от напряжения пальцами. Единожды кивнув, будто самому себе, Изана едва слышно добавил: — Я понимаю. Что-то в его тоне, в самом выражении его лица, заставило Мичиру нахмуриться и, вопреки собственному страху развивать дальше эту тему, все же настороженно уточнить: — Правда понимаешь? Он грустно усмехнулся, растягивая губы в вымученной улыбке. — Я теперь наполовину инвалид, да еще и бывший зек, — тихо пробормотал Изана, рассеянно перебирая пальцами по блестящему боку чашки. Слабо повел одним плечом. — Я понимаю, Мичиру, правда. Это слишком тяжелый багаж, который я не вправе взваливать на другого человека. Тем более, на тебя. Нижняя челюсть сама собою поехала вниз, и Мичиру не стала ее останавливать, в возмущенном неверии уставившись на ссутулившегося напротив нее парня. Он прикалывается над ней сейчас? Мичиру почувствовала, как вновь распаляются румянцем ее щеки — вот только на этот раз он был вызван вовсе не дурацким девчачьим смущением. — Ты смеешься надо мной, Изана? — угрожающе процедила она, не веря, что он действительно мог думать, будто она держала дистанцию с ним из-за того, что он отсидел шесть месяцев в тюрьме, слишком часто болел и больше не мог употреблять алкоголь. Серьезно? Серьезно, блин? — Ты правда думаешь, что меня беспокоило бы это? Ты совсем дурак? Изана выпрямился на своей половине дивана, с растерянностью и искренним недоумением заморгал пушистыми ресницами, опасливо косясь на нее. Мичиру захотелось взвыть, а еще лучше — пнуть его хорошенько. — Но тогда… почему… — растерянно промямлил Изана, приглядываясь к ней с такой настороженностью, будто вместо Мичиру на диване сидел дикий шакал, готовый броситься на него из-за любого неосторожного движения. От его совершенно прибитого и непонимающего вида Мичиру стало одновременно и смешно, и обидно, а желание вылить оставшийся в чашке чай на его баранью голову возрастало с геометрической прогрессией. Чашку она предусмотрительно поставила на журнальный столик — от греха подальше. Он действительно не понимал. Что ж. — Я просто не могу, — глухо отрезала Мичиру, отвернувшись. Изана все еще смотрел на нее — она чувствовала его взгляд каждым миллиметром кожи. — То, что было между нами, не прошло бесследно. Не для меня. Я просто не могу допустить повторения. Ты снова причинишь мне боль, так или иначе. — Увидев, что он протестующе раскрыл рот, Мичиру торопливо подняла руку, останавливая его. — Ты можешь сделать это неосознанно, сам того не желая, но разве ты не понял еще, Изана? Мы оба причиняли друг другу только боль. Я не думаю, что мы с тобой умеем иначе. Только не друг с другом. Сердце отбивало барабанную дробь в груди, отдавалось пульсацией на языке, — а Изана лишь молча смотрел на нее с приоткрытым ртом и мучительной тоской в глазах. Не в силах больше выносить его взгляд, Мичиру поджала губы и отвернулась, плотно сцепила в замок лежавшие на ее коленях руки. Пожалуй, сейчас было самое время, чтобы откланяться и сбежать от него в безопасность и комфортную тишину своей квартиры. Она уже собиралась вежливо и отстраненно поблагодарить его за гостеприимство и со всем возможным достоинством убраться из его квартиры, но тут Изана вновь подал голос: — Я очень виноват перед тобой. Придавливающая к земле, свинцовая усталость неожиданно опустилась на плечи Мичиру тяжелым саваном. Его голос слегка подрагивал, насквозь пропитанный отчаянной искренностью — ранил, ранил, ранил ее. — Давай не будем больше об этом, — устало попросила Мичиру, опуская тяжелые веки и запечатывая под ними настойчивое жжение. — Нет, — с внезапным жаром возразил Изана, невольно повышая голос, и Мичиру слабо вздрогнула от слишком громкого звука. Он стушевался и уже куда тише, но все с той же отчаянной настойчивостью продолжил: — Нет, я хочу говорить об этом. Я уже просил у тебя прощения, Мичиру, и я знаю, что этого чертовски недостаточно. Но даже так, даже зная это, я так эгоистично боюсь, что ты навсегда уйдешь из моей жизни. Я… не думаю, что… — Изана хрипло, неразборчиво выругался себе под нос, подыскивая ускользающие от него слова. Мичиру закусила губу и сжала пальцы в кулаки, все еще не находя в себе сил посмотреть на него. Ей было горько. Больно. Тоскливо. Хотелось домой, но в то же время она не никак не могла заставить себя подняться. Не когда его голос так уязвимо подрагивал от обнаженных эмоций. — Понимаю, как это выглядит, и понимаю, что не имею права просить тебя о подобном. Но все же я прошу… прошу тебя не исчезать. Позволь хотя бы просто… находиться где-то неподалеку от тебя. В любом качестве, в каком ты согласна терпеть мое присутствие. Мичиру прикрыла глаза, закусила губу, с силой надавливая зубами, пока не почувствовала острую боль. Надрывная искренность его слов миллионом тонких иголочек проникла под ее кожу, впилась в самое сердце. Какая-то часть ее — шальная и безрассудная — так отчаянно жаждала принять эти чувства, вновь впустить их в свою жизнь, позволить зажечь ее. А потом станцевать последний танец на пепелище, которое останется от ее души, если у них снова ничего не получится. И этого она боялась больше всего. Потому что Мичиру не доверяла Изане. А еще меньше она доверяла себе. Что она знала наверняка: второй раз она уже не сможет по частям, по осколкам собрать свое сердце, если он вздумает — осознанно или нет — снова разбить его. Как ни парадоксально, во многом именно благодаря Изане Мичиру научилась ставить себя на первое место. И сейчас ей прежде всего следовало позаботиться о себе и своем душевном покое, который чувства к Изане ставили под угрозу, если она осмелится дать им волю. Однако и проигнорировать его слова, выплеснутые с таким надрывным отчаянием, Мичиру тоже не могла. — Изана… — прошептала она, поворачиваясь к нему и с усилием натягивая на лицо непроницаемую маску спокойствия. — Я ведь говорила тебе еще тогда, в больнице, что не буду тебя отталкивать. И я не нарушу это обещание, в этом ты можешь быть уверен. Но только… не надейся на что-то большее между нами, чем то, что есть сейчас. Потому что я просто… я просто не могу. Не могу дать тебе больше. Во мне что-то сгорело тогда, четыре года назад. Я просто больше не чувствую к тебе того, что чувствовала раньше. Ложь, ложь, ложь, какая же ты жалкая лгунья! Слова, сказанные таким пустым и отчужденным тоном, лезвиями раздирали ей глотку, покрывали налетом вязкой горечи язык. Должно быть, именно такой на вкус была эта трусливая ложь — горечь с вяжущим нёбо привкусом металла. Мичиру смотрела, как медленно тускнели его глаза — и разваливалась на части изнутри, изнывая от желания взять назад каждое из этих жестоких, лживых слов. Но она молчала. Так будет лучше. Пускай он думает, что у нее не осталось никаких чувств к нему. Так ему будет легче отпустить прошлое, которое не давало ему смотреть вперед и строить заново свою жизнь. А ей будет легче привыкнуть к тому, что он вновь находится где-то неподалеку, — но больше не представляет для нее той же опасности, что представлял четыре года назад. Однажды Мичиру уже смогла заглушить и переступить через эти отравляющие ее разум чувства. Сможет сделать это и теперь. Им обоим будет лучше, если не станут связываться друг с другом. Мичиру искренне полагала, что они не принесут друг другу ничего, кроме бед и страданий. Она искренне в это верила. Но осунувшееся, потухшее лицо Изаны еще долго преследовало ее после ухода из его квартиры, подпитывая саднящее в сердце сомнение в правильности своих решений. Мичиру так много, так жестоко ошибалась в прошлом. Она боялась вновь совершить ошибку, цена которой на сей раз могла оказаться непосильной для нее. Но хуже всего был упрямый шепот глубоко внутри, неустанно повторявший, что самую серьезную ошибку она уже совершила.

***

Этот пикник был идеей Эммы. Мичиру с нечеловеческими усилиями заставляла себя продирать глаза по утрам — у нее выдались непомерно тяжелые и насыщенные недели в клинике, а подкисшее настроение усугубляла зудящая ломка от ее очередной попытки бросить курить. Поэтому у нее просто не осталось никаких сил выдумывать отговорки, и она со смирением обреченного на казнь согласилась приехать. Вот такие вылазки на природу с семейством Сано не были для Мичиру вновинку — за годы знакомства они частенько проводили выходные в парках и кэмпингах. И этот пикник мог бы ничем не отличаться от всех предыдущих. За исключением того факта, что на сей раз к семейству Сано добавился еще один член. О котором она усиленно — и безуспешно — пыталась не думать эти две недели, прошедшие со дня их встречи. Разговаривая с Эммой по телефону, Мичиру попыталась было прикрыться тем, что для них это первая семейная вылазка на природу в обновленном составе и лучше бы им провести время только в кругу семьи — на что Эмма категорически заявила, что, во-первых, Мичиру им и так уже почти как семья, а во-вторых, Какуче тоже присоединится, так что пикник уж точно не будет чисто семейным. Поэтому, измотанная ночными сменами и одуряющим желанием покурить, Мичиру сдалась: набила рюкзак спреями от комаров, наклеила на плечо опротивевший ей никотиновый пластырь, прихватила две бутылки вина — и в назначенное время приехала в популярный кэмпинговый парк на окраине Токио. Народу сегодня было много — погода радовала солнечными и теплыми деньками, поэтому желающих провести выходные на природе оказалось хоть отбавляй: заливисто смеялись резвящиеся дети, там и сям звучала музыка, а в воздухе витал провоцирующий избыточное слюноотделение запах сочного барбекю. Заприметив энергично махавшую ей рукой Эмму, Мичиру направилась к растеленному на мягкой траве покрывалу, на котором уже вальяжно развалился взлохмаченный Майки, лениво жевавший тайяки, вынутый из корзинки с угощениями. Мичиру с облегчением заметила, что брат и сестра Сано пока что только вдвоем — значит, у нее еще было время морально подготовиться к новой встрече с Изаной. — Как хорошо, что ты пришла, Мичиру! — просияла улыбкой Эмма, поднимаясь с покрывала и подбегая к ней, чтобы обнять. От девушки приятно пахло выпечкой, и Мичиру сделала вывод, что в корзинке с едой точно найдется что-то домашнее, сдобное и очень калорийное. — Эмма переживала, что ты в последний момент сдрейфишь и сольешься, — ухмыльнулся Манджиро с набитым ртом. — Майки! — прикрикнула на брата Эмма и возмущенно пнула его носком кроссовка по голени. Тот зашипел от боли и принялся растирать ногу, обиженно косясь на сестру. — Слиться мне и сейчас ничто не помешает, ты, хамло белобрысое, — фыркнула Мичиру и, наклонившись, ловко выдернула из руки Майки недоеденный тайяки под его возмущенное «Эй!». — И лучше бы тебе меня не провоцировать, потому что я все еще не простила тебе тот дурной фокус с «новосельем». Стоило Мичиру опуститься на покрывало, как Майки одним молниеносным броском выхватил у нее из руки отнятую у него выпечку и ехидно показал ей язык. — Я просто решил применить к вам метод шоковой терапии, — пропел он фальшиво невинным голоском. Мичиру закатила глаза и полезла в свой рюкзак, чтобы достать спасительную бутылку вина. Эмма, увидев материализовавшийся на покрывале алкоголь, предусмотрительно протянула ей пластиковый стаканчик. Невозмутимо наливая в него розовое вино, Мичиру пригрозила: — Это я сейчас к тебе применю метод натягивания жопы на голову! — На это я бы посмотрел, — неожиданно раздался позади нее знакомый глубокий голос. — Думаю, даже поучаствовал бы. Дурное сердце заполошенно кувыркнулось под ребрами, норовя упасть в желудок. Мичиру неловко дернулась и пролила вино на свою державшую стаканчик руку. Тут же машинально слизнула капельку языком, поворачиваясь, и застыла, встретившись со взглядом фиолетовых глаз, слишком внимательно наблюдавших за ее губами. Стушевавшись, Мичиру сделала торопливый глоток из стакана и скованно кивнула новоприбывшим, избегая смотреть Изане в глаза. Какуче, выглядевший умилительно смущенным, неловко кивнул ей в ответ — он держался позади Изаны, будто тот был его щитом от малознакомых людей, и выглядело это до абсурдного комично, учитывая, что габаритами Хитто значительно превосходил своего друга. Изана, до этого смотревший только на Мичиру, спохватился и перевел взгляд на Эмму, которая уже снова вскочила на ноги, чтобы поприветствовать их с Какуче. — У вас шмотки одинаковые, — беспардонно оповестил Майки, нахально игнорируя само понятие тактичности. Хуже всего было то, что он сказал правду: Мичиру с ужасом осознала, что они с Изаной одеты в почти идентичные толстовки кирпично-бордового цвета — его была лишь самую малость более красной. Изана одним движением стащил с плеча черный чехол с гитарой, аккуратно уложил инструмент на свободное место на покрывале и невозмутимо отбил подачу: — Они хотя бы чистые. — Выпрямившись, он растянул губы в до дрожи знакомой Мичиру гаденькой ухмылочке и небрежно указал рукой на пятно от пасты адзуки, вывалившейся из тайяки прямо на серый худи Манджиро. — Ты ведь уже здоровый лоб, а все еще нуждаешься в слюнявчике, а? — Отвянь, Белоснежка, — сконфуженно буркнул Майки, вмиг растерявший все свое самодовольство, и, весь нахохлившись, принялся неуклюже тереть салфеткой пятно, делая его только более заметным. Пока Эмма, ворча себе под нос, пыталась помочь брату справиться с грязью на одежде, Изана осторожно присел на покрывало рядом с Мичиру, тактично сохраняя между ними приличное расстояние. — Я не знал, что ты тоже приедешь, — вполголоса проговорил он, обращаясь к ней. — Эмма мне не сказала, и я зуб даю: они задумали это вместе с Майки. Если бы я знал, я бы не пришел. Я вижу, как тебе неловко рядом со мной. Изана говорил все это, не глядя на нее, и сидел неестественно прямо, тщательно следя за тем, чтобы ненароком не задеть Мичиру. Он выглядел напряженным, и от этого ей вдруг стало не по себе. Неужели вот таким обречено быть любое их общение? Бесконечные опасливые танцы друг вокруг друга, осторожные фразы и косые взгляды, извечное напряжение и неловкость — будто они оба выточены из тончайшего стекла и разобьются, если не будут предельно аккуратными в своих словах и действиях. Если так, то стоило ли вообще продолжать этот осознанный и добровольный мазохизм, причиняя друг другу лишь дискомфорт и боль? От мысли о том, что им, возможно, и впрямь не стоит общаться, сердце Мичиру сдавило тянущей болью. Возможно, это было бы правильным решением, но она не могла поступить так — не после того, как Изана попросил ее не исчезать полностью из его жизни, а она пообещала ему не избегать его. Но как же это было сложно, черт побери. Чтобы скрыть волнение, Мичиру сделала новый щедрый глоток из своего стакана и нарочито непринужденно ответила: — Глупости. Мне вовсе не неловко, — с ужасом осознав, что вместо ее привычного голоса изо рта вырвался позорный писк, Мичиру смущенно прокашлялась и закончила уже менее фальшивым тоном: — Мы же договорились, что можем продолжать общаться, как адекватные взрослые люди, так ведь? Изана повернул к ней голову, внимательно глядя в ее лицо через пряди свесившихся на глаза белоснежных волос, и Мичиру с досадой ощутила, как неумолимо разогреваются ее щеки, поэтому сделала еще один спасительный глоток вина, чтобы дурацкий румянец можно было с чистой совестью списать на алкоголь. Растяпа, нужно было брать три бутылки. А лучше все четыре. Изана открыл рот, намереваясь что-то сказать, и Мичиру почему-то затаила дыхание, пытаясь проглотить скакнувшее в горло сердце, — но его сбил громкий вопль Манджиро, на которого Эмма пролила воду в попытке оттереть пятно на его одежде. На лице Изаны промелькнуло страдальчески-усталое выражение, которое зеркально отразилось на ее собственном лице, Мичиру знала это. Она с трудом удержалась от мощного закатывания глаз — Изана же отказывать себе в этом не стал и, демонстративно не глядя в сторону копошащихся на покрывале брата и сестры, нарочито бодрым голосом сообщил: — Какуче привез мне мой старый аквариум, так что Красный и Белый себя чувствуют отлично. Мичиру прекрасно понимала, что он собирался сказать что-то совсем другое и сейчас просто тактично сменил тему. Что ж, разговор о рыбках был и впрямь куда более безопасным, поэтому она собиралась поддержать его, но не успела. Манджиро, отмахиваясь от Эммы, громогласно хмыкнул и, отобрав у сестры салфетку, запустил ее в сидящего напротив него Изану. — Красный и Белый? — издевательски захихикал он. — Ты совсем уже того, Курокава! Что, нормальные имена своим рыбкам слабо придумать? Изана, ловко впоймавший запущенный в него снаряд, не изменился в лице — лишь глаза его потемнели на пару тонов и хищно сузились. Скомкав салфетку, он точным броском запустил ее назад в Манджиро — который проворно увернулся от атаки. — Сказал человек с патологической тягой к идиотскому переиначиванию чужих имен, — плоским голосом протянул Изана, испепеляя взглядом широко ухмыляющегося парня напротив. — Никто еще не жаловался, Белоснежка, — беспечно пожал плечами Майки и состроил ему ехидную рожицу. — Еще раз меня так назовешь, и я тебя угандошу, мелкий, — процедил сквозь зубы Изана, угрожающе сощурив глаза. Майки презрительно хрюкнул и показал ему средний палец. — В штанах у тебя ме… — А как там дела в автомагазине? — громко выкрикнула Эмма, пресекая набиравшую обороты перепалку. Майки цокнул языком и возвел глаза к небу. Изана желчно хмыкнул. Мичиру же пришлось прикусить костяшку на указательном пальце, чтобы остановить поднявшийся в горло булькающий смешок. Желание захихикать лишь усилилось от взгляда на Какуче, который сидел возле Изаны с прижатым ко рту кулаком, явно пытаясь не заржать. Наблюдать за словесными баталиями Майки и Изаны оказалось на удивление забавно. И это их беззлобное обоюдное подначивание вдвойне грело сердце Мичиру — зная, как долго и тяжело они к этому шли, каким невозможным это все казалось еще год назад. Она видела отражение своих мыслей в разномастных глазах Какуче — в этот момент между ними будто установилось безмолвное понимание. Мичиру едва заметно кивнула ему, улыбаясь одними уголками губ, и Какуче отзеркалил ее улыбку со слабым ответным кивком. — Все идет отлично, — ответил Изана на вопрос Эммы. — На прошлой неделе мы продали три мотоцикла и получили много заказов на ремонт. Подумываем набирать персонал, потому что заказы на ремонт авто и байков только растут, а у Какуче не десять рук. — Он закусил губу, стрельнул взглядом в своего друга и ехидно добавил: — Которые, к слову, все чаще отсутствуют на рабочем месте. Какуче издал какой-то неопределенный звук и, явно смутившись, неловко поерзал на покрывале. — Я тебе уже говорил: мне нужно было сходить на ежемесячную встречу с приставленным ко мне офицером полиции, — скороговоркой протараторил он, внезапно очень заинтересовавшись своим стаканом, в который уже порядком захмелевшая и расщедрившаяся Мичиру плеснула вина из своей бутылки. Изана упер язык в щеку, с хитрой насмешкой щурясь на сидящего рядом с ним парня, а затем широко ухмыльнулся. У Мичиру, наблюдавшей за ним, тоненько кольнуло в сердце от этой улыбки — она была слишком простой, беззлобной, искренней. Непривычно было наблюдать такое выражение на его лице. — Твои ежемесячные встречи потихоньку перерастают в еженедельные, — с ангельской невинностью в голосе заметил Изана. — Ко мне ведь тоже приставлен инспектор по УДО, но я перед ним отчитываюсь не в кафе. — Состроив нарочито серьезное лицо, он поднял взгляд к небу и с театральной задумчивостью протянул: — Хотя, конечно, мой надзиратель — не молодая симпатичная девушка. — Заткнись, Изана, — шикнул на него Какуче и ткнул локтем в бок. Уши его полыхали так, что ими можно было бы распалить несговорчивые угли в мангале у обосновавшейся неподалеку от них компании. Майки, окончательно махнувший рукой на свою испачканную толстовку и просто снявший ее, расплылся в хитрой ухмылочке, удивительно похожей на ту, что красовалась сейчас на лице Изаны. Это было просто потрясающе — то, насколько похожими они умели бывать, несмотря на отсутствие кровного родства и вопреки всем сложностям, через которые прошли и все еще продолжали проходить их отношения. — Даже так, — протянул Манджиро, жмурясь, будто разморенный на солнце кот. Затем ухмыльнулся и игриво передернул бровями. — И что, у вас все серьезно? Скоро сможете устраивать ролевые игры с госпожой офицером? — Майки! — накинулась на него Эмма, пока Какуче лопотал что-то бессвязное и почти дымился от горячего румянца, уже перебравшегося с его ушей на все лицо. Мичиру наблюдала за ними с легкой улыбкой, потягивая вино, которое не забывала подливать в свой стакан — оно сделало свое дело и смогло расслабить ее натянутые нервы. Запах сигаретного дыма, коснувшийся ноздрей, заставил ее поморщиться. Та самая компания, что все никак не могла распалить мангал неподалеку от них, решила сделать перекур от своих безрезультатных усилий — причем буквально: дым от их сигарет слишком отчетливо доносился до нее с налетевшим ветерком. Только этого не хватало: Мичиру и без того страдала от изнуряющего желания покурить, и чертов пластырь, от которого у нее адски чесалось плечо, совсем не помогал. — Кто-нибудь хочет мороженого? — спросила она, поднимаясь на не слишком твердые ноги. Возможно, за то время, что у нее займет поход к лотку мороженщика на главной аллее парка, эти ребята успеют докурить и вновь займутся своим мангалом. Собрав заказы и пожелания, Мичиру двинулась к аллее, задерживая дыхание, чтобы не чувствовать слишком соблазнительный никотиновый запах. Не успела она выйти на главную аллею, как расслышала позади торопливые шаги, — а уже через пару секунд Изана поравнялся с ней и, в ответ на ее растерянный взгляд, с оправдывающимся видом пожал плечами: — Ты не против, если я схожу вместе с тобой? Просто ты, ну… — он слабо усмехнулся и почесал затылок, — ты уже неплохо так заправилась, и я немного переживаю. — Кто это тут заправился? — чересчур эмоционально и громко возмутилась Мичиру и тут же едва не упала, запнувшись о собственную ногу. Изана проворно ухватил ее за локоть, спасая от позорного распластывания по земле, и Мичиру раздосадованно закусила губу. Его пальцы были крепкими и сильными, она чувствовала их тепло даже через плотную ткань своей кофты. Щеки и шея полыхнули пристыженным румянцем. Черт, а ведь он прав: она и впрямь успела прилично «заправиться», сама того не заметив. Однако признавать это перед Изаной все равно не собиралась. — К твоему сведению, я тверза… тревз… трезва, как стеклышко, — с достоинством заявила Мичиру с третьей попытки, тщательно выверяя каждый шаг, чтобы вновь не споткнуться. Изана ухмыльнулся одним уголком рта и стрельнул в нее дразнящим взглядом сквозь свесившиеся на лицо светлые пряди волос. — Ну-ну, принцесса, нужно быть честной с собой, — попенял он ей драматично поучительным тоном, а у Мичиру предательски тренькнуло в груди от этого полузабытого обращения, сейчас так естественно сорвавшегося с его губ. — Так говорит мой психолог. Приказав себе отставить дурацкое волнение из-за того, что Изана, вероятно и сам того не заметив, назвал ее этим старым прозвищем, Мичиру бросила на него внимательный взгляд и уточнила: — Ты ходишь к психологу? — Идея Эммы, — кивнул Изана, глядя себе под ноги. Сунув руки в карманы черных карго-брюк, он пожал плечами и пнул попавшийся под ногу камешек. — Я был не в восторге поначалу, но оказалось… ну, что-то в этом есть. — Думаю, это хорошая идея, — улыбнулась Мичиру, тоже засовывая руки в карманы своей толстовки. Они подошли к лотку румяного мороженщика и озвучили ему свой немаленький заказ. Пока его готовили, Мичиру осторожно поинтересовалась: — У Какуче действительно все серьезно с той девушкой? Офицером-надсмотрщиком? — Он от нее без ума, — расплылся в довольной ухмылке Изана. — Она от него, кажется, тоже. Им, вообще-то, запрещено мутить шашни в их положении, но их это не останавливает. Скорее наоборот. Мичиру весело фыркнула и покачала головой, а следом вдруг осознала, что уже какое-то время смотрит в его лицо и не чувствует той сводящей с ума неловкости, что одолевала ее в самом начале. Она списала это на почти в соло приконченную бутылку вина. Продавец с широкой улыбкой протянул им контейнер со всем заказанным мороженым, и, прежде чем Мичиру успела остановить его, Изана уже оплатил всю сумму целиком. — Не стоило, это же была моя идея — купить всем мороженое, — смутилась Мичиру, но он хмыкнул и небрежно отмахнулся от нее свободной рукой. — Я ж теперь управляющий автомагазином, как-никак, — ухмыльнулся Изана и театрально выпятил грудь, вызвав у Мичиру мимолетную улыбку. — Приличный и обеспеченный человек. К тому же я планирую сбить половину стоимости с Майки, этот хмырь заказал себе самое дорогое мороженое. Мичиру фыркнула и покачала головой, думая о том, что, вполне возможно, ей и не стоило так переживать о том, что их натянутое общение рано или поздно зайдет в тупик. Потому что сейчас общаться с Изаной ей было на удивление легко. Это чувство было незнакомым, непривычным и оттого — будоражащим. — Я виделся с Акимару-сан на прошлых выходных, — неожиданно поделился он, шагая бок о бок с ней по узкой аллее. — Рассказал ей… ну, правду. Столько, сколько смог. Ей не обязательно знать о моих бедствиях в тюрьме и о том, что я теперь валюсь с дикой простудой от любого ветерка. Изана презрительно хмыкнул, а Мичиру невольно нахмурилась, бросив на него косой взгляд. Она знала, что Изана виделся с Акимару-сан — тетушка Сатоми вскользь упомянула о его визите по телефону. В его словах сейчас Мичиру зацепило другое: она вдруг ясно осознала, что и сама понятия не имеет о том, какой была его жизнь за решеткой. Через что ему пришлось пройти, насколько это было… ужасно? Однако Мичиру знала: она ни за что не решится спросить его об этом. По крайней мере не в ближайшее время. Она не хотела тревожить далеко не самые приятные для него воспоминания, поэтому деликатно спросила: — И как она отреагировала? Изана тихо улыбнулся — теплой и слегка неуверенной улыбкой, в которой сквозила тень недоверчивого, но приятного удивления. — Она… ничего не сказала, просто улыбнулась и обняла меня. — Он пожал плечами и свободной рукой потер шею, закусил губу, будто собираясь с мыслями. — Знаешь, Акимару-сан не перестает меня удивлять. И этот ее вонючий котяра тоже — я потом несколько дней отчищал одежду после того, как это шерстяное недоразумение вздумало разлечься на моих коленях. — Я думала, Адзуки тебя терпеть не может, — усмехнулась Мичиру. — И это взаимно, — цокнул языком Изана, возводя глаза к небу. — Понятия не имею, что на него нашло. Старческий маразм, наверное. Мичиру плотно сжала губы, чтобы спрятать расползавшуюся по ним широкую улыбку — потому что хоть Изана и ворчал, но в его словах о старом коте все равно сквозила теплота, которую он явно не хотел признавать. — Просто ты наконец-то смог завоевать его сердце, — дразняще предположила она. — Я сейчас разрыдаюсь от счастья, — фыркнул Изана, но улыбаться не перестал. Они благополучно вернулись к остальной компании, налетевшей на мороженое, как голуби — на хлебные крошки. А когда все покончили с десертом, Майки вдруг подал голос: — Ну так что, ты будешь нам играть или нет? Все взгляды как по команде устремились на Изану, который поморщился и неловко поерзал на покрывале. — Нет, здесь слишком много народу, — отмахнулся он, неприязненно поглядывая на шумную компанию недалеко от них. Те наконец-то распалили мангал и теперь отмечали это грандиозное событие несуразными тостами и смехом. — Но гитару-то ты принес! — не отставал Майки. В его руке уже материализовался новый тайяки, и Мичиру задалась вопросом, сколько же сдобных рыбок он притащил с собой. — Потому что ты мне весь мозг проел, требуя взять ее с собой! — раздраженно цокнул языком Изана, закатывая глаза. — Да, потому что я хочу убедиться, что ты хуево играешь! — не сдавал позиции Манджиро. — Не ломайся, Курокава, что ты как нецелованная девица! Какуче хмыкнул в кулак, чем заслужил возмущенный взгляд от своего друга. — Я бы тоже послушала, — примиряюще мягким тоном заметила Эмма, покачивая в руке стакан с вином. На ее щеках играл теплый румянец, а глаза задорно блестели. — И, вообще-то, он хорошо играет, — неожиданно для самой себя вступилась за Изану Мичиру и тут же стушевалась под его удивленным взглядом. Она не понимала, почему сказала это. Должно быть, виновато предательское вино, с которым ей уже пора было завязывать на сегодня. Изана же теперь смотрел только на нее, каким-то по-особенному пронзительным взглядом. Казалось, его глаза, слегка прищуренные и блестящие, воспламеняли все новые очаги румянца на ее щеках. Мичиру неловко пожала плечами, безуспешно пытаясь сделать вид, будто ничего такого и не сказала вовсе. — Пфф! — скептически фыркнул Майки в ответ на ее слова. — Не поверю, пока не услышу. Изана даже не взглянул на него — продолжал смотреть только на все ярче краснеющую Мичиру, как будто вокруг них не было больше никого, и от этого ее сердце металось в груди, не в состоянии решить, хочет оно разогнаться до опасных скоростей или, наоборот, вовсе остановиться. Уголки губ Изаны дрогнули, приподнялись в многозначительной улыбке. — Ну ладно, — тихо сказал он бархатистым голосом, продолжая смотреть только на Мичиру. Изана ловко расчехлил гитару, пристроил ее на коленях, пару раз на пробу провел пальцами по струнам, одновременно с этим подкручивая колки на грифе для более чистого звука. Все выжидающе притихли, наблюдая за его движениями. — Пожелания будут? — изогнул одну бровь Изана и тряхнул головой, отбрасывая со лба волосы — белоснежные пряди, впрочем, тут же свесились назад. — На твой вкус, — улыбнулась Эмма. Изана слегка повернул голову, и Мичиру, невольно затаившая дыхание, вновь ощутила на себе его потяжелевший взгляд. Он облизнул губы, изогнул их в легкой, показавшейся ей удивительно интимной усмешке — смотрел при этом все еще только на нее. А затем его пальцы опустились на струны — и те послушно отозвались звенящими мелодичными нотами, серебрянными нитями вплетавшимися в прохладный свежий воздух. Знакомая мелодия оглаживала слух, пробиралась под кожу, лилась спокойной рекой. Мичиру лишь раз довелось услышать его голос — той ужасной, расколовшей ее душу ночью, когда он оставил ее посреди подсолнухового поля, а затем лишил ее покоя старой песней, звучавшей из его уст неохотным, печальным признанием. Однако тогда его голос доносился до Мичиру через преграду потолка, разделявшего их квартиры; сейчас же, слышать его вживую — было чем-то сродни откровения. Изана выбрал старую, известную всем и любимую многими песню — и в его исполнении уютная «Don’t Cry» звучала по-особенному трепетно. Его голос был в меру хриплым, но мелодичным, на удивление хорошо поставленным — учитывая, что Изана никогда серьезно не занимался вокалом. «Должно быть, именно это и называют талантом», мимолетно подумала Мичиру, околдованная слишком глубоко резонировавшими в ее душе словами песни, которую она знала наизусть с детства, — но в его исполнении приобретавшими новый, слишком интимный смысл.

Дай услышать твой шепот,

Твое тихое дыхание,

Подари поцелуй перед тем,

Как скажешь «Прощай».

Не принимай так близко к сердцу,

Ведь я все равно буду думать о тебе,

И о времени, которое провел с тобой.

Почему-то было сложно дышать. Воздух будто сгустился, скомкался — Мичиру приходилось прилагать усилие, чтобы делать каждый новый вдох. Она не могла оторвать глаз от Изаны: от того, как трепетали свесившиеся на его лицо волосы, как подрагивали густые светлые ресницы на полуприкрытых глазах, не могла оторвать взгляда от движения его губ, выводивших знакомые слова песни, которым он удивительным образом сумел придать особенное, понятное только ей одной значение. Мичиру не сразу заметила, как много народу собралось вокруг них. Люди сходились отовсюду и нерешительно замирали в отдалении, покачиваясь в такт мелодии и ритму песни; многие тихонько подпевали вполголоса. И когда Изана вывел последние аккорды, вся эта разномастная толпа нежданных слушателей слаженно зааплодировала, выкрикивая похвалы и благодарности. Он нахмурился, настороженно косясь на собравшихся вокруг людей, и поджал губы, откладывая гитару в сторону. Хоть Изана и казался сейчас недовольным и раздраженным этим внезапным вниманием, Мичиру видела, как слабо порозовела его переносица. Не так уж ему было и неприятно. А она сама наконец-то смогла сделать первый глубокий вдох, затем еще один и еще, пытаясь успокоить разволновавшееся сердце. — Это было… — промямлил Майки, таращась на Изану с непередаваемой смесью удивления и неохотного восхищения. — Это было вообще-то очень даже… очень даже. Он тихо крякнул, схлопотав подзатыльник от Эммы, которая уже через миг просияла широкой улыбкой. — Майки пытается сказать, что это было потрясающе! — звенящим от эмоций голосом воскликнула она. Изана пожал плечами и ухмыльнулся одним уголком рта. Его глаза снова нашли лицо Мичиру, скользнули по ее чертам безмолвным, но выразительным взглядом, от которого ей неожиданно стало жарко. Коснувшись одной рукой гитары, Изана открыл рот, намереваясь что-то сказать, но неожиданно позади них раздался вкрадчивый мужской голос: — Простите за беспокойство. К ним подошел опрятно одетый мужчина средних лет, державший на поводке нетерпеливо мотылявшего хвостом сиба-ину. Вежливо поклонившись, мужчина не замедлил представиться: — Мое имя Тэтсуо Хитоми, я управляющий клуба "Грань" в районе Накано. Возможно, вы слышали о нашем заведении? Изана медленно кивнул, настороженно щурясь на мужчину — он явно знал это место, хотя самой Мичиру название клуба ни о чем не говорило. — Дело в том, что мы как раз сейчас разрабатываем новые музыкальные программы для наших посетителей, — продолжал Хитоми-сан, машинально наклоняясь, чтобы потрепать по холке взволнованно вытанцовывавшего на одном месте пса. — Вы очень впечатлили меня своей игрой и исполнением, и я был бы признателен, если бы вы рассмотрели возможность выступать в нашем клубе. График и программу, разумеется, можно выстроить так, чтобы они были вам удобны. Оплата очень щедрая, в этом могу вас заверить. Майки, Эмма и Какуче молчали, сидя с раскрытыми ртами, и обалдело таращились на господина Хитоми. Мичиру же не сводила глаз с лица Изаны, сидевшего с оторопелым, слегка прибитым видом. — А… нет, я не думаю, что… — сбивчиво пробормотал он, растерянно хмурясь. — Прошу вас, не торопитесь с ответом, — быстро проговорил Хитоми-сан, видя его заминку. Торопливо порывшись в нагрудном кармане светлого поло, он вынул оттуда заламинированную карточку и протянул ее Изане. — Вот моя визитка. Пожалуйста, обдумайте мое предложение. Мы будем рады сотрудничать с вами. Приятного вам дня. С этими словами господин Хитоми вновь вежливо поклонился им и наконец позволил изнывающему от нетерпения сиба-ину потащить его прочь по узкой аллее парка. Изана с растерянным и ошарашенным видом крутил в пальцах стильную визитку, задумчиво кусая губы. — Я думал, такое только в кино бывает, — подал голос Майки. — И не с мужиками, а с красивыми молоденькими девочками. Изана хмыкнул в ответ, все еще разглядывая визитку с каким-то странным, напряженным выражением на лице. — Что думаешь? — тихо спросил его Какуче. — Не знаю, — пожал он плечами. — Это… Не уверен, что мне это подходит. С моим прошлым, если оно всплывет… Изана не закончил, лишь тряхнул головой и спрятал визитку в карман брюк. Его глаза все еще сохраняли задумчивое, почти отстраненное выражение, а Мичиру внезапно накрыло странным чувством, как будто она уже слышала когда-то о чем-то подобном, видела его на сцене — вот только воспоминание ускользало и никак не давалось в руки. Ему стоило принять это предложение, Мичиру искренне считала, что это пойдет ему на пользу. И сейчас, вновь встретившись с ним взглядом, она увидела в его глазах какую-то почти отчаянную решимость. Хоть Изана и не сказал ничего определенного, но Мичиру могла поклясться: он все решил для себя уже в тот момент, когда эта судьбоносная визитка коснулась его пальцев.

***

Высокоградусный ром обжег горло, заструился по пищеводу раскаленной лавой. Мичиру поморщилась, но упрямо сделала новый глоток, после чего со стуком опустила уже пустой стакан на слегка липкую барную стойку. Встретившись мутным взглядом со своим расплывающимся отражением в заставленной бутылками зеркальной стене напротив, Мичиру заторможенно моргнула, кося глазами, и с отвращением отвернулась. Ей было тошно смотреть на свое осунувшееся лицо с припухшими от усталости красными глазами. Тошно. Ей было тош-но. — Повторите, — потребовала Мичиру заплетающимся языком, указывая бармену на свой стакан. Сколько она уже выпила? Давно следовало остановиться, но Мичиру не могла себя заставить. К тому же безразличный к чужим горестям бармен уже послушно наполнил ее стакан. Говорят ведь, что бармены отличные слушатели, всегда готовые поддержать беседу с клиентом? Ей, должно быть, попался какой-то бракованный. Впрочем, Мичиру и не горела желанием изливать душу перед равнодушным незнакомцем. Она и раньше теряла пациентов на операционном столе. Всегда с достоинством переживала этот трагический и травмирующий опыт. Но в этот раз все же сорвалась. Ей было одиннадцать лет, этой маленькой девочке. Юми было одиннадцать лет, и почти половину из них она провела в жестокой битве, сражаясь с раком печени, которому было неважно, что он отбирает жизнь, еще даже не успевшую расцвести. Юми было одиннадцать лет, и она мечтала стать ветеринаром, когда вырастет. Юми было одиннадцать лет, и она была единственной радостью ее одинокой матери, несколько лет назад потерявшей мужа. Юми было одиннадцать лет, и ей никогда, никогда, никогда уже не станет ни годом больше. Она никогда не выучится на ветеринара. Не встретит свою любовь. Не взглянет в ясные глаза своего первенца. Юми было всего одиннадцать лет. Мичиру все еще видела побелевшее лицо ее матери, будто отпечатанное на изнанке своих век — видела, как с каждым ее новым словом, звучавшим для несчастной женщины безжалостным приговором, капля за каплей из этого лица вытекала жизнь. У семей и близких пациентов, которых она не смогла спасти, бывали самые разные реакции на трагичные новости из операционной. Кто-то кричал, кто-то обвинял врачей, кто-то плакал. Эта женщина просто осела на пол — безмолвно, неслышно, будто была кукольной марионеткой, у которой враз обрезали руководящие ею нити. Она просто сидела на полу и смотрела сквозь Мичиру пустым, абсолютно безжизненным взглядом — словно ее душа покинула тело вместе с душой ее дочери, проигравшей в битве за свою жизнь на операционном столе. Вот только проиграла ведь не она. Проиграла Мичиру. Не смогла удержать драгоценную жизнь, не смогла выцарапать ее из алчных когтей всегда незримо присутствовавшей в операционной Смерти. — Дерьмо… — прохрипела Мичиру уже основательно заплетающимся языком, чувствуя знакомое, мучительное жжение под веками, и опрокинула в себя половину стакана. Сколько еще ей нужно выпить, чтобы хоть ненадолго вытолкнуть себя из собственной головы, превратившейся в темницу для ее сознания? Она пила и пила, но мысли продолжали грызть изнутри ее разум, пуская метастазы в душу. Мичиру всем сердцем любила свою работу. Но в такие дни, как этот, она так же искренне и пламенно ее ненавидела. — Такая милая девушка — и одна в пятничный вечер? Я просто обязан это исправить! С трудом фокусируя плывущие глаза, Мичиру неприязненно покосилась на плюхнувшегося на соседний стул парня. Взлохмаченный и румяный, он явно уже успел принять на грудь — пусть и не так много, как она. Похож на типичного офисного клерка, пускающегося во все тяжкие каждую пятницу, едва ощутив вкус свободы. На его белой рубашке красовалось пятно — скорее всего, от ранее пролитой выпивки, а кончик расслабленного галстука прятался в нагрудном кармане дешевого пиджака. Мичиру терпеть не могла, когда мужчины вот так засовывали галстуки в карманы пиджаков. — Я не ищу компании, — медленно, едва ли не по слогам выговорила она, с трудом ворочая непослушным языком. Ей хотелось, чтобы этот парень свалил восвояси и оставил ее в покое, наедине с вязкой черной тоской, которую она старательно заливала спиртным, мелкими шажками приближаясь к алкогольному блэкауту — в надежде, что тогда ее разум сможет хотя бы недолго отдохнуть от этой зудящей боли под ребрами. Стакан почему-то вновь оказался пустым — это какая-то черная магия, не иначе, — и Мичиру поискала размытым взглядом протиравшего бутылки бармена. — Повторите, — прохрипела она единственное лаконичное пожелание, которое озвучивала этому парню весь сегодняшний вечер. — Я оплачу ваш коктейль, — подмигнул ей не сдававший позиции кавалер. Мичиру многозначительно покосилась на свой «коктейль» — чистый, неразбавленный ром, который бармен молчаливо подлил в ее стакан, — а затем раздраженно вздохнула. — Спасибо, обойдусь. Ей было сложно разговаривать — язык не слушался. Она не хотела разговаривать. Мичиру хотела просто молча пить — неужели она просила так много? — Тогда закажу себе то же самое, полагаясь на ваш вкус! — бодро объявил совершенно не нужную ей информацию неунывающий офисный страдалец. — Заказывайте подальше от меня, — уже почти прошипела Мичиру, раздражаясь все сильнее. — Вы так мило сердитесь, но что-то мне подсказывает, что вам на самом деле очень тоскливо здесь одной, — не унимался мужчина. — И мне тоже одиноко, так почему бы нам не скрасить друг для друга вечер? Навязчивый ухажер приклеился банным листом, более того, он осмелел настолько, что накрыл своей рукой пальцы Мичиру, обхватывавшие стакан с ромом. Его ладонь была прохладной и потной — сочетание оказалось потрясающе мерзким, и Мичиру передернуло. Она вся напряглась, замирая от этого нежеланного касания, на которое не давала согласия. Мичиру попыталась выдернуть свою руку, но мужчина неожиданно крепко сжал пальцы на ее ладони, не позволяя этого сделать. Только вот такой ерунды ей и не хватало сейчас для полного счастья! Все чувства и реакции притупились, затянутые алкогольным туманом, но даже так Мичиру понимала, что слишком пьяна, чтобы самостоятельно дать должный отпор этому распоясавшемуся недоумку. Она уже собиралась вновь позвать бармена и попросить его вызвать охрану, когда сбоку от нее раздался низкий голос, который она узнала бы из тысячи: — Кто тебе сказал, что девушка здесь в одиночестве? А в следующий миг мимо ее плеча протянулась смуглая ладонь, без усилий и не особо церемонясь отцепившая чужие пальцы от ее руки. Незадачливый кавалер болезненно охнул и в защитном жесте прижал к себе покрасневшую от крепкой хватки ладонь. У Мичиру отвратительно двоилось в глазах, но ставшее туннельным зрение все же умудрилось выцепить из плывущих вокруг нее предметов лицо Изаны с хищно прищуренными глазами. — Проваливай отсюда, — приказал он опасным, слегка вибрирующим голосом, и мистер Дешевый Пиджак решил не испытывать судьбу: уже через секунду его будто ветром сдуло. Мичиру же чувствовала, как ускользает сквозь пальцы любая связь с реальностью. Она даже не удивилась внезапному появлению Изаны — оно показалось ей чем-то само собой разумеющимся. Кажется, алкоголь с задержкой все же добрался до ее нервной системы, одну за другой отключая нейронные связи в мозгу. Изана обошел ее кругом и сел на тот же стул, который прежде занимал несостоявшийся ухажер. Мичиру прищурила глаза, пытаясь навести резкость — получилось плохо: она с трудом разглядела гитару в чехле, которую Изана поставил на пол рядом с собой и прислонил к бедру. Она заторможенно моргнула, пытаясь сидеть ровно — набирающие скорость вертолеты очень осложняли эту простую на первый взгляд задачу. — А чт-то ты тут вообще… — коряво промямлила Мичиру, машинально хватаясь за еще не опустошенный стакан. Стоило ей пошевелиться, как одновременно случились две вещи: стул куда-то поехал под нею, и она опасно накренилась вбок, но в этот же момент Изана протянул руку и остановил ее неминуемое падение, ухватив за плечо. Его вторая рука двинулась к стакану, в который она лихорадочно вцепилась, и без усилий вытянула его из ее ставших вдруг совсем вялыми пальцев. Мичиру уставилась мутными глазами на его предплечье, открытое закатанной до локтей черной рубашкой, споткнулась взглядом о реки вен, выступавших над смуглой кожей. Слюна странно загустела во рту, и ей потребовалось усилие, чтобы сглотнуть. — У меня здесь выступление через час, — ответил ей Изана и кивнул на гитару. Мичиру пришлось напрячь слух, потому что его голос доносился до нее как сквозь вату. — Меня больше волнует, что здесь делаешь ты. Выступление? У него тут выступление? Мичиру почти слышала ржавый скрежет шестеренок в своей одурманенной голове — они с большой неохотой смогли-таки выдвинуть на передний план воспоминание о том, что Изана теперь играет по вечерам в клубе. В том самом клубе, в котором она сейчас находилась. Почему она вообще пришла именно сюда? Мичиру даже самой себе не могла этого объяснить, хотя, идя сюда, была еще абсолютно трезвой. — Я… здесь… пью, — мучительно растягивая слова и делая между ними огромные паузы, озвучила Мичиру очевидное. Она даже почувствовала гордость за себя, ведь смогла сложить более-менее внятное предложение даже в состоянии, когда ее глаза любовно косились друг на друга. — Это я вижу, — снисходительно хмыкнул Изана. — Такими темпами ты все запасы рома здесь оприходуешь. Не многовато тебе? — В са-самммый раз, — промычала Мичиру и вдруг с ужасом почувствовала, как ее глаза наполняются слезами — теми самыми, что нещадно жгли ее веки вот уже несколько часов, но никак не могли пролиться приносящей облегчение влагой. Она с рваным всхлипом втянула сквозь зубы загустевший воздух и неосознанным жестом прижала кулак к груди — туда, где сейчас так сильно болело. Сорвавшиеся с ресниц слезы опалили щеки, будто вместо соли были пропитаны жгучей кислотой. — Мичиру, — всполошился Изана, вскакивая со стула. — Что случилось? Тебя кто-то обидел? Это был тот хер в дешманском пиджаке? Мичиру смогла лишь безмолвно помотать головой, теперь уже прижимая кулак ко рту, чтобы остановить рвущиеся из него всхлипы. Она уже ничего не соображала, перед глазами все плыло и двоилось, но проклятая боль даже и не думала убираться из груди, бесновалась под ребрами, а потом… …неожиданно притихла, задушенная терпким запахом его одеколона и теплом его груди, в которую Изана одним властным движением ткнул Мичиру лицом, заключая ее в тесный круг своих рук. Мир будто остановился, выключился, — а вместе с ним, как по волшебству, выключилась и боль, обгладывавшая каждую ее мысль. Мичиру чувствовала мускусный аромат его кожи, чувствовала приятный свежий запах стирального порошка, исходивший от его рубашки — таким всегда пользовалась тетушка Акимару, — чувствовала его пальцы, аккуратно перебиравшие ее волосы, чувствовала биение его сердца под своей щекой. Она чувствовала так много его. И эта неожиданная близость будто прорвала дамбу внутри нее — всхлипывая, Мичиру отчаянно вцепилась пальцами в его рубашку, очень быстро ставшую влажной от ее слез (и, с большой вероятностью, соплей, — но сейчас она была не в состоянии испытывать стыд). Она держалась за Изану так, будто он был последней надежной твердыней в рассыпавшемся прахом мире, — а он бережно гладил ее по волосам, ни о чем не спрашивая и лишь нашептывая ей какие-то мягкие слова утешения, смысла которых она сейчас не понимала. Когда этот жуткий приступ немного приутих, Мичиру смогла отстраниться, жалко шмыгая носом. Такой она и чувствовала себя: жалкой. А еще унизительно пьяной, слабой и ничтожной. Будь она трезвой — сгорела бы со стыда от того, что так расклеилась, и он увидел ее в таком непотребном состоянии. Но Изана смотрел на нее без насмешки и презрения, с одним лишь искренним беспокойством во взгляде. — Побудь тут одну минуту, — попросил он, все еще удерживая ее за плечи, которые поглаживал большими пальцами. — Я сейчас. Его не было даже меньше одной минуты — впрочем, Мичиру было так плохо, что она потеряла счет времени. Ее знобило и потряхивало, по языку расползался отвратительный привкус горечи, а глаза щипало от потекшей из-за слез туши. Мичиру не увидела, как Изана расплатился за ее выпивку — должно быть, вывалил целое состояние, потому что накидаться она успела прилично. Впав в безразличную, заторможенную прострацию, Мичиру позволила ему вывести ее прочь из клуба. Пол предательски плыл и проваливался под ее ногами, поэтому Изана не выпускал ее из рук, и Мичиру чувствовала, как его тепло просачивалось в ее тело, изгоняя сковавший вены холод. И странное дело — почему-то именно с ним ее обволакивало успокаивающим чувством безопасности, глухим к доводам рассудка даже после всей боли, которую он когда-то ей причинил. Все было как в тумане, она словно находилась не здесь, отстраненно наблюдая сама за собой со стороны. Изана поймал такси и помог ей забраться внутрь, но когда он начал говорить водителю ее адрес, Мичиру вдруг окатило волной жаркой, иррациональной, ничем не обоснованной паники. — Нет, — хрипло простонала она, бессильно откидывая голову на спинку сиденья. — Я не хочу ехать домой. Только не туда… Потому что там ее ждала лишь пустота и бубнеж телевизора, потому что там она снова окажется беззащитной перед своими отравленными мыслями, потому что там она вновь увидит безжизненные, потухшие глаза измученной матери, чьего единственного ребенка она не спасла. Сознание то прояснялось, то уплывало от Мичиру, в голову будто натолкали неповоротливой ваты, кровь оглушительно шумела в ушах. Она перестала воспринимать реальность и с трудом соображала, где находится. Никогда еще Мичиру не напивалась так сильно, но отравленному алкоголем разуму сейчас было не до укоров совести. Изана привез ее к себе — понимание этого было отдаленным, смутным и совершенно не волновало Мичиру. Она просто хотела уснуть, вырубиться мертвым сном. В конце концов, у нее впереди все выходные, чтобы восстановиться и заставить себя вновь идти на любимую-ненавистную работу, где ее будет поджидать новая битва в этой бесконечной войне со смертью. Тошнота подкатила к горлу без предупреждения — Мичиру чудом успела выпутаться из рук Изаны и бесцеремонно ввалиться в его уборную, где и рухнула на кафельный пол перед унитазом, больно ушибив колени. Он держал ее волосы, пока ее нещадно выворачивало наизнанку, и Мичиру знала, что наутро готова будет провалиться сквозь землю от мучительного стыда за все происходящее. Но сейчас ей было плевать. Сейчас ей было так ужасно плохо, и сама она была ужасной, и отвратительной, и жалкой, но Изана сидел рядом с ней, бережно поднимал ее волосы и невесомыми круговыми движениями поглаживал свободной ладонью по подрагивающей спине. Она смутно помнила, как он дал ей прополоскать рот каким-то ополаскивателем с приятным мятным вкусом, как умывал ее лицо, будто она была маленьким ребенком — впрочем, это было недалеко от правды, потому что Мичиру даже не способна была поднять налившиеся свинцом руки. В заполнившем голову тумане тусклой вспышкой полыхнуло осознание, что он отвел ее в спальню, а затем собирался уйти, но она, окончательно потеряв всякий стыд, ухватила его за руку и промычала неразборчивое: — Не уходи. А может, ей все это приснилось — скорее всего, так и было. Потому что если это был сон, навеянный алкогольным дурманом, то Мичиру могла не стыдиться себя и своего нелогичного, не поддающегося рациональному объяснению желания и дальше чувствовать его тепло, которое изгоняло так пугавший ее холод. Если это был сон, то она могла забыть обо всем на свете и раствориться в ударах его сердца под своей щекой, которые принялась было рассеянно считать, — но уже на третьем окончательно провалилась в подступавшую к ней душную темноту. …Когда этот походивший на кому сон наконец-то выпустил Мичиру из своих медвежьих объятий, она не стала открывать глаза. В висках уже заводили свою мучительную песню крошечные молоточки, которые принимались ожесточенно долбить по черепной коробке, стоило ей даже самую малость пошевелиться. Поэтому Мичиру благоразумно не двигалась — тем более, ей сейчас было очень удобно и тепло. Ей все еще казалось, что она до сих пор не протрезвела до конца, но мягкая поверхность, на которой она уютно расположилась, по крайней мере не плыла под нею. Открывать глаза не хотелось. В память Мичиру будто запустили полчища голодных термитов — целые куски вчерашнего вечера в ней напрочь отсутствовали. Она понятия не имела, как и когда добралась до дома, — но это ее и не волновало: главное, что она лежала теперь в своей кровати, живая и сомнительно здоровая. До ноздрей доносился очень приятный запах. Мичиру не помнила, чтобы у нее дома когда-то пахло так — древесные нотки смешивались с тонким ароматом пряностей, обернутых чем-то свежим и в то же время пьянящим. Хотелось зарыться носом в этот аромат, укутаться в него, будто в мягкое одеяло. Не став отказывать себе в этом настойчивом желании, Мичиру потерлась носом о свою подушку — и замерла, окаменев всем телом. Потому что только сейчас осознала: под ее щекой вовсе не подушка. Там было что-то теплое, упругое, ритмично вздымающееся и опадающее. Живое. Это открытие не вызвало ни испуга, ни удивления — лишь вялый исследовательский интерес, повинуясь которому Мичиру повела головой выше. Мягкая ткань под ее щекой неожиданно сменилась теплой кожей, в которую она слепо ткнулась носом. Именно от этой кожи и исходил тот самый завораживающий аромат. Да, она точно все еще пьяна: странные галлюцинации, тем более настолько четкие, невозможно было объяснить иначе. Да и пускай. Какая разница, что ей все это мерещится — ей было хорошо и приятно, и тепло этого воображаемого тела под нею было таким уютным. Зная, что это всего лишь причуды ее отравленного алкоголем мозга, Мичиру разрешила себе отпустить все свои стопоры и представить, что и это тепло, и этот запах, и это тело — его, и она может не сдерживать себя сейчас, делая все то, что настрого себе запрещала, но чего ей так отчаянно хотелось. Томно поерзав на этой теплой живой «подушке», Мичиру подняла голову выше, не открывая глаз, мазнула носом по гладкой коже и лениво прижалась губами к горлу своей галлюцинации, ловя ртом участившееся сердцебиение, дразня кончиком языка трепетавший пойманной бабочкой пульс. Вкусный. Потрясающе, насколько реальным ощущался этот мираж. Может, тот недружелюбный бармен подмешал ей что-то в выпивку? «Ну, хоть что-то приятное получилось из этого алкогольного трипа», успела лениво подумать Мичиру перед тем, как тело этой «галлюцинации» неожиданно заерзало под нею, затем резко окаменело, а через миг над ее ухом раздался вполне реальный, хриплый и сдавленный кашель. — Полегче, принцесса. Я все-таки не железный, — с придыханием прошептал низкий глубокий голос, знакомый ей до ужаса. Именно его Мичиру и почувствовала в этот момент — ужас. Холодящий сосуды, распирающий, абсолютный ужас. Потому что это, черт возьми, была никакая не галлюцинация! Это был Изана Курокава — живой, теплый и на всю сотню процентов настоящий. И она лежала на нем сверху, по-хозяйски развалившись и перекинув ногу через его бедра, ее ладонь бесцеремонно устроилась на его крепком животе под задранной черной рубашкой, а что хуже всего — она уже добрых двадцать секунд самозабвенно облизывала его шею. Не дыша от охватившей ее паники, Мичиру поспешно отлепилась от его шеи и торопливо открыла глаза. Взгляд тут же уперся в маленькое красное пятнышко на горле Изаны. Она поставила ему засос! Какой кошмар! Мичиру так и подмывало завыть дурным голосом, а внутри ее головы истерически визжала сирена, трубившая о катастрофе вселенских масштабов. Она думала, что хуже быть просто не могло, но в этот момент неудачно дернула ногой, пытаясь слезть с Изаны, и вдруг ощутила вполне недвусмысленную твердость под своим коленом. Он рвано выдохнул над ее ухом — выдох граничил с задушенным стоном, и Мичиру замерла перепуганным кроликом, не решаясь даже дышать, не то что шевелиться. Ох черт, ох черт, ох черт! Хуже просто некуда! Она продолжала полулежать на Изане, ее рука все еще уютно пряталась под его рубашкой, а в ее бедро упирался его слишком бодрый стояк. Воздух мигом выкачало из легких Мичиру — взамен его их будто наполнило раскаленной лавой. Кровь прилила к щекам, а низ живота наполнился томной, пульсирующей тяжестью. Потому что Мичиру прекрасно знала, как выглядит та часть его тела, в которую она сейчас так бесстыже упиралась бедром. Хуже всего — она помнила, как дьявольски приятно он ощущался внутри нее той единственной ночью, когда в первый и последний раз целиком принадлежал ей. Мичиру сама едва не застонала от нахлынувших на нее одуряющих воспоминаний и распаленных фантазий. Ее рука невольно дрогнула на его животе, царапнув ногтями гладкую кожу, — и низ ее собственного живота свело томительной судорогой, когда Изана едва ли не прорычал охрипшим голосом: — Блять, принцесса, ты реально смерти моей хочешь. Мичиру отпрянула от него, неловко заваливаясь на кровать. Попыталась сесть, но голова тут же противно закружилась, и она замерла на боку, во все глаза таращась на полулежащего на кровати Изану. Его лицо разрумянилось, глаза потемнели, приобретая оттенок фиолетового бархата, белоснежные волосы хаотично спадали на лоб, прорезанный тонкой морщинкой — он хмурился, будто испытывал боль. — Прости! — задушенно пискнула Мичиру, совершенно перестав контролировать голос. Голова именно в этот момент решила вспомнить о полагавшемся ей похмелье и взорвалась долбящей по вискам болью, от которой Мичиру страдальчески поморщилась. Вместе с гудящими ударами крови, в ее ушах продолжало звенеть это старое прозвище, которое он произнес таким голосом, каким люди обычно не говорят нигде, кроме спальни. Собственно, именно в спальне они сейчас и находились. В его спальне. На его кровати, распаленные и смущенные, при этом у Изаны бодро стоял, а Мичиру отчетливо ощущала, каким мокрым стало ее нижнее белье. Пришло время назвать вещи своими именами. Это была блядская катастрофа! Мичиру сдалась и по-детски закрыла лицо руками, будто это могло отгородить ее от загоняющего иглы в нервные окончания стыда и неудовлетворенного желания. Ее дрожащий выдох закончился тоненьким подвыванием. Ну и как ей сейчас смотреть ему в глаза? Как она вообще допустила все это? Да очень просто: она ведь так надралась вчера, что едва помнила собственное имя! Одна лишь мысль о вчерашнем запое будто призвала назад все смазавшиеся воспоминания: о том, как она рыдала у него на груди в клубе, как наотрез отказалась ехать домой, буквально вынудив его отвезти ее к себе, как ее безобразно полоскало в его туалете, как она не дала ему уйти из спальни, заставив лечь в кровать вместе с ней. — Какой. Охренительный. Пиздец, — убитым голосом прохрипела Мичиру себе под нос, все еще не отнимая руки от лица. До нее донесся тихий, беззлобный смешок, а затем кровать слегка прогнулась от его движения. — Я бы так не сказал, — ответил ей Изана с улыбкой в голосе. Мичиру вздрогнула, когда он легонько постучал пальцем по ее ладони, будто прося ее убрать руки от лица. Она неохотно повиновалась, чувствуя себя отвратительно: такого лютого стыда и унижения Мичиру не испытывала со времен своего университетского парня, после разрыва с которым и встретила Изану. Он протягивал ей стакан воды и таблетку аспирина, а в уголках его губ затаилась тень снисходительной, но понимающей улыбки. Помедлив, Мичиру предприняла вторую, уже куда более осторожную попытку сесть и аккуратно взяла протянутые ей стакан и таблетку. Руки колотил позорный тремор, как у заправского алкоголика, и она снова поморщилась, испытывая новый приступ невыносимого стыда за себя. — Спасибо, — пробормотала Мичиру, стараясь разжимать губы лишь на необходимый минимум. Это только в кино девушки после запойной ночи выглядят сексуально потрепанными и без зазрения совести целуются с удачно оказавшимися рядом горячими мужчинами. Мичиру же прекрасно понимала, что от сексуальности в ней сейчас только мозг, оттраханный вчерашним алкогольным бешенством в каждую извилину, а изо рта пахнет далеко не розами. Она торопливо проглотила спасительную таблетку и осушила до дна стакан с водой, который вернула назад Изане, сгорая от неловкости. Пару секунд они просто молча пялились друг на друга, и Мичиру лихорадочно искала слова, подходящие для настолько идиотской ситуации, но ничего кроме «Прости меня, я такая дура» на ум не приходило. Махнув рукой на свои усилия, именно это она и решила озвучить за неимением лучшего варианта. Извинение уж точно не будет лишним. — Прости меня, я такая… — Если хочешь воспользоваться ванной… — одновременно с ней заговорил Изана. Они так же одновременно заткнулись. Мичиру подумала, что сейчас — вот прям сейчас — просто идеальный момент для того, чтобы бухнуться в обморок. А еще лучше — впасть в кому, желательно очень надолго. По крайней мере, в коме она не сможет вытворять такие глупости и ей не нужно будет после расхлебывать неловкие последствия. — Не стоит извиняться, — первым нарушил это тягостное молчание Изана. — В общем, да. Если тебе нужно в ванную, она вся твоя. А я пока заварю кофе. С этими словами он развернулся и вышел из спальни, чересчур поспешно, как показалось Мичиру, хотя она уже не доверяла своим суждениям. В конце концов, это именно она, проснувшись, посчитала Изану плодом своей фантазии, находясь при этом в его квартире и в его кровати. Выйдя из ванной и чувствуя себя уже куда увереннее теперь, когда больше не выглядела неудачной пародией на панду из-за несмытой до конца туши, и вонючая кошка с несварением желудка убралась из ее рта — Мичиру нерешительно заглянула на кухню, намереваясь еще раз извиниться и сказать, что не нужно никакого кофе: она просто уйдет домой и перестанет создавать ему проблемы. Однако увиденная картина заставила ее ноги прирасти к полу, а язык — к нёбу, лишая всякой возможности сказать то, что планировала. Изана уже сменил черную рубашку на домашнюю футболку — она натягивалась на его острых лопатках всякий раз, когда он двигал руками. Он разливал ароматный, свежесваренный кофе по чашкам, а струящийся через кухонное окно солнечный свет придавал серебристое свечение его растрепанным волосам, небрежно спадавшим на лоб. Эта картина — Изана в лучах солнечного света, разномастные чашки, манящий аромат кофе — выглядела такой уютной и завораживающей, что Мичиру даже задержала дыхание, не в силах заставить себя сдвинуться с места. Она слишком долго топталась на пороге, и Изана успел заметить ее. — Я не знаю, какой ты любишь кофе, — оправдывающимся тоном признался он, растягивая губы в слабой улыбке с оттенком горечи. — Это так странно. Я тебя так сильно… — он запнулся, бросив на Мичиру осторожный взгляд, и закусил губу, будто загоняя назад окончание своей фразы, которое, как он предполагал, могло быть ей неприятно. Шумно выдохнул и пожал одним плечом. Повторил с долей грусти в голосе: — Ну, да. А получается, что я не знаю даже такой мелочи, как твой любимый кофе. — Я пью черный. С сахаром, — тихо призналась Мичиру. Смущенно обхватив себя руками, она неуверенно ступила в кухню. Теперь уходить было бы совсем уж некрасиво. Да и потом: мысль о кофе сейчас казалась воистину исцеляющей. Последний раз она была на его кухне четыре года назад, той тяжелой ночью, когда он буквально разваливался на части, уничтоженный обрушившимся на него горем от утраты старшего брата. Мичиру тряхнула головой и усилием воли прогнала то гнетущее воспоминание. Сейчас все было по-другому. Они были другими. Изана отодвинул для нее стул и поставил сахарницу на маленький столик, рассчитанный на двоих человек. — Спасибо, — пробормотала Мичиру, подтягивая к себе чашку. Что-то не давало ей покоя — какая-то мысль, связанная со вчерашним вечером, которая все никак не хотела проясняться в ее измученном похмельем сознании. Глядя, как Изана наливает в свою чашку немного молока, Мичиру усиленно пыталась понять, что же так настойчиво зудело в ее затуманенной памяти. Она попыталась восстановить цепочку вчерашних событий. К ней цеплялся тот навязчивый парень, она никак не могла отделаться от него, а потом, будто из ниоткуда, появился Изана, который по какому-то невероятному стечению обстоятельств оказался именно в этом клубе, именно в это время. Почему он был там, почему он… Воспоминание ударило Мичиру с силой кулака матерого боксера и с размаху отправило ее в позорный нокаут, приправленный поутихшим было стыдом. Замерев на секунду, она выпрямилась и уставилась на Изану с немым ужасом в глазах. — О нет, — пролепетала Мичиру, покрываясь пристыженными красными пятнами. — Из-за меня ты в последний момент отменил свое вчерашнее выступление! Теперь тебе не заплатят! И не хватало еще проблем с менеджером клуба! — Мичиру отставила чашку и прижала ладонь ко рту. Она готова была разрыдаться, наплевав на едва утихшую головную боль. Стоило ей подумать, что эта постыдная ситуация на самую малость снизила градус своей постыдности, как реальность вновь жестоко пробила дно ее самоуважения. — Все из-за меня! Прости меня! — Перестань извиняться, — небрежно пожал плечами Изана и сделал маленький глоток из своей чашки. — Переживу без одной оплаты, тоже мне потеря. А менеджер слишком меня ценит, потому что клуб загребает бабло лопатами в дни моих выступлений. — Он передернул губами и с ангельски невинным выражением лица добавил: — Не то чтобы я хвастался. К тому же это всего лишь хобби. Не парься об этом. Мичиру шмыгнула носом, все еще не убежденная до конца его словами. Она никак не могла подавить свербящее под кожей чувство вины. Пригубив кофе, Мичиру еще раз покаянно пробормотала в свою чашку: — И все же, мне очень жаль. — А мне нет, — твердо отрезал Изана. Он глубоко вздохнул и неожиданно ставшим более глубоким голосом добавил: — Просто я наконец-то научился правильно расставлять приоритеты. Мичиру подняла на него взгляд, тут же проваливаясь в сиреневую гладь его радужек. Изана смотрел на нее прямо и открыто, и она прекрасно понимала, что он заложил в свои слова куда более глубокий смысл. Во рту резко пересохло, а по позвоночнику пробежали мурашки, волнительно щекоча кожу. Она знала, что он имел в виду. Знала, о чем на самом деле он ей сказал. Чего Мичиру не знала — так это того, что ей делать с его признанием. Неловко поерзав на своем стуле, она облизнула губы и осторожно сменила тему: — Я правда не ожидала, что так сорвусь. Мичиру замолчала, не решаясь продолжить. Тоска в груди уже не была такой черной, но говорить об этом все еще было тяжело. Изана молча кивнул, принимая ее слова. Он не подталкивал ее, не расспрашивал, не пытался вытянуть из нее объяснение ее вчерашнему поведению — и за это она была ему искренне благодарна. Тактичность, которой он, как оказалось, обладал — или же просто научился ей за прошедшие месяцы, — дарила ей так необходимое сейчас чувство расслабленности. Изана просто ждал, когда она решит поделиться с ним. Если решит. Наверное, именно поэтому рассказать ему о причинах ее убийственной попойки оказалось для Мичиру куда легче, чем она предполагала. — Я потеряла пациента вчера, — прошептала она, не глядя на Изану. Крепче сжала пальцы на теплой чашке в своих руках. — Ребенка. Ты, наверное, думаешь: какая она глупая плакса, ведь за несколько лет уже должна была очерстветь морально, привыкнуть к таким вещам, потому что это часть работы. Она начинала частить, Мичиру понимала это, но слова вываливались изо рта одно за другим, ломали ее губы в кривой, самоуничижительной гримасе. — Мичиру, — мягко остановил ее Изана. Помедлив, он протянул руку и очень осторожно, будто боясь, что она отдернется от него, накрыл теплой ладонью ее побелевшие пальцы, вцепившиеся в чашку мертвой хваткой. — Ты ценишь человеческую жизнь превыше всего. Я знаю это. Я помню. И я никогда не посчитал бы тебя плаксой, тем более глупой. Если бы ты разучилась считать любую жизнь бесценной, то перестала бы быть собой. Мичиру замерла, просто сидя напротив него с открытым ртом и напрочь забыв о том, что ее легким, вообще-то, требуется кислород. Его слова, произнесенные таким тихим голосом, что-то сделали с ней, забрались под кожу, растворились в крови, продолжали звучать в ее ушах. Четыре года назад Мичиру была уверена, что Изана не способен сказать что-то подобное. Убедила себя в том, что на самом деле он презирал ее наивное человеколюбие. Мог ли он так сильно измениться, пройдя через все события этого года? Или же где-то глубоко, очень глубоко внутри он всегда был таким, но жизнь не оставила ему иного выбора, кроме как уничтожить в себе любые черты, которые он мог посчитать слабостью? Могла ли она верить ему и его словам? Потому что Мичиру хотела верить. И это пугало ее, это выбивало почву из-под ее ног — потому что она настрого запретила себе думать об Изане Курокаве, приказала себе вычеркнуть его из сердца и принять как факт, что ей не место рядом с таким, как он. А он раз за разом вынуждал ее сомневаться в принятом решении, которое до этих пор казалось ей незыблемым. И сейчас тепло его руки медленно просачивалось в ее озябшую ладонь, которую он так завораживающе, так интимно поглаживал самыми кончиками пальцев, запуская ток под ее кожу, воспламеняя кровь, лишая дыхания. Мичиру хотелось развернуть свою ладонь и переплести с ним пальцы. Ей хотелось протянуть руку и смахнуть с его лица белоснежные пряди волос, которые были такими мягкими — она помнила это. Ей мучительно хотелось податься вперед и, наплевав на все доводы рассудка, наплевав на страх и неуверенность — вновь прижаться губами к его шее и ощутить пьянящий вкус его кожи, почувствовать его сердцебиение на кончике языка. Мичиру подавилась воздухом от собственных разбушевавшихся мыслей. Испугавшись сама себя и окончательно потеряв к самой себе доверие, она торопливо подскочила на ноги, скрипнув стулом, дерганным движением вытянула ладонь из его пальцев. Если он и дальше будет прикасаться к ней, Мичиру за себя не ручалась — и ее до чертиков пугало это ощущение полной потери контроля, когда она оказывалась рядом с Изаной. Он смотрел на нее с затаенной тоской в потемневших глазах — и Мичиру терялась, тонула в этих озерах фиолетового пламени. Она совершенно запуталась — в себе, в нем, в своих решениях, в своих чувствах. Ей нужно было охладить голову и подумать. Ей нужно было оказаться как можно дальше от него. Ей нужно было восстановить трещавшее по швам душевное равновесие. — Думаю, мне уже пора, — прохрипела Мичиру севшим голосом, избегая смотреть Изане в лицо. — Прости еще раз, что доставила тебе проблемы. И… спасибо тебе. Спасибо за все. Выпалив все это на одном дыхании, она развернулась и торопливо вышла из кухни, оставляя его сидеть за столом в одиночестве. На тумбочке у входной двери стояла ее сумка — Изана не забыл удостовериться, что Мичиру не потеряла ее в клубе. Укол вины, который она внезапно ощутила от одного вида этой сумки и его заботы, заставил ее с силой прикусить губу, надавить зубами до боли. Изана не пошел за ней, не сказал ничего. Так и остался сидеть за столом, не двигаясь, будто прирос к своему стулу. А Мичиру больше не знала, что ей делать. Она перестала понимать, что правильно, а что нет. Однако, тихо закрывая за собой входную дверь, Мичиру не могла избавиться от мысли, что самое важное решение ей еще только предстоит принять. И в нем она не имеет права ошибиться.

***

Всю свою рабочую смену в клинике Мичиру провела в нескончаемом напряжении, которое достигло своей кульминации в тот самый момент, когда случилось то, чего она так надеялась избежать. Мичиру столкнулась со своим отцом. Вернее, это сложно было назвать столкновением — скорее, она попала в его поле зрения, когда направлялась в процедурный кабинет, а Киёши Хирокава стоял в центре лобби, озаряемый вспышками фотокамер и окруженный толпой журналистов. И смотрел на нее. Смотрел с ненавистью и отвращением — так смотрит знать на грязного, покрытого язвами нищего, обманом проникшего на праздничный бал. Так никогда родитель не должен смотреть на своего ребенка. Мать звонила Мичиру накануне — впервые за весь прошедший год. Предупреждала, что у отца в клинике запланировано интервью для пресс-релиза, в котором репортеры наперебой станут восхвалять его заслуги — ведь Киёши Хирокава проспонсировал капитальный ремонт отделения педиатрии, и теперь управление больницы и пресса будут с энтузиазмом пресмыкаться перед ним и его святой благодетелью. Митико Хирокава позвонила дочери лишь затем, чтобы передать приказ отца: Мичиру ни в коем случае не должна появляться на работе в этот день. Если в прессу просочится хотя бы намек на то, что родная дочь крупного строительного магната работает в той же клинике, которую он спонсирует, будто презренная плебейка — пострадает репутация всей семьи. Так они искренне считали. Именно поэтому Мичиру даже не подумала брать отгул и появилась в клинике ровно к началу своей смены с гордо поднятой головой. Отец порвал с ней все связи. Он не говорил с Мичиру ни единого раза за эти восемь лет, прошедшие с того дня, когда она ушла из семьи со скандалом, летящими в ее спину проклятиями и разбитым сердцем. И теперь Мичиру была свободна. Киёши Хирокава не имел права приказывать ей или диктовать, как себя вести и где появляться — он отказался от нее, когда ей было семнадцать, и тогда же потерял любую власть над дочерью, воспротивившейся роли безмозглой красивой куклы. Однако как бы ни храбрилась — Мичиру все же не хотела видеться с ним. Не хотела ввязываться в конфликт, которого было не избежать, если бы отец увидел ее. К сожалению, жизнь наделена воистину жестоким чувством юмора и, как правило, то, чего мы больше всего опасаемся, будто притягивается к нам нашим же страхом. Прожигающий, полный безмолвного гнева — взгляд отца все еще преследовал Мичиру даже после того, как она сбежала скрылась в процедурной, где ее ожидал пациент. — Земля вызывает доктора Хирокаву, прием. Мичиру часто заморгала, выплывая из своих неприятных мыслей об отце и возвращая все внимание своему пациенту, который смотрел на нее сейчас с позабавленной усмешкой на губах. — Извини, я отвлеклась, — пробормотала Мичиру и встряхнула головой, чтобы вернуть сознанию ясность. — Я заметил, — ухмыльнулся одним уголком рта Изана. — Подумал, что ты впала в восторженный ступор, вновь увидев мой пресс. Мичиру громко и скептично хмыкнула, продолжая деловито пальпировать его ребра. Она смирилась с тем, что щеки ее ожидаемо покрылись горячим румянцем — Изана, конечно, заметил это, но она не собиралась признаваться ему, что вид его обнаженного торса действительно продолжал (а впрочем, никогда и не переставал) вводить ее в восторженный, будь он неладен, ступор. Изана сильно исхудал в тюрьме, но за месяцы, проведенные на свободе, быстро восстановил былую форму. И Мичиру действительно чувствовала будоражащее покалывание в животе каждый раз, когда прикасалась к его коже — не спасал даже латекс ее стерильных перчаток. Картину портили разве что синяки и гематомы на его ребрах — которые теперь, впрочем, проступали на смуглой коже не более чем выцветшими контурами. Мичиру помнила, какой жуткой была эта роспись из кровоподтеков три недели назад, когда перепуганный насмерть Какуче впервые привез Изану в клинику, удачно попав именно на ее смену. В автомагазине произошел несчастный случай: во время приема новых запчастей подвело крепление, спускавшее товары с грузовой машины, и тяжелая деталь автомобильного двигателя обрушилась прямо на Изану, повалив его на землю и придавив собой. Травма выглядела пугающей на первый взгляд, и Мичиру все еще помнила, как ее сердце камнем обрушилось в желудок при виде почти черных кровоподтеков на его боку, — но Изане повезло. Он отделался лишь трещинами в ребрах и серьезными гематомами — переломов, внутренних кровоизлияний или повреждения органов ему чудом удалось избежать. Эта авария произошла почти сразу после той ночи, которую Мичиру провела у него дома и о которой долго еще вспоминала с мучительным желанием разбить голову о ближайшую стену. Однако, как ни странно, после этого она уже не чувствовала такого напряжения, находясь рядом с Изаной, поэтому не стала искать отговорки, когда он уперся и заявил, что будет проходить лечение только у нее. Пускай хирургическое вмешательство в его случае и не требовалось, однако, поскольку в обязанности Мичиру, как хирурга, входили не только операции, но и осмотр пациентов, поводов отказываться у нее не было. Так и начались визиты Изаны — куда более частые, чем того требовала его травма — к ней на приемы. Мичиру готова была спорить на свою месячную зарплату: он делал это специально и явно что-то задумал. Но даже так — почему-то Мичиру это совсем не волновало. Больше нет. С каждой новой встречей она все больше расслаблялась в его обществе, все свободнее говорила на самые разные темы, которые он поднимал, пока она осматривала его бок, и даже не отказывалась, когда Изана осторожно приглашал ее выпить кофе в больничном кафетерии после каждого приема. Он наконец-то перестал походить на побитого щенка — к Изане вернулись его насмешливость и острый язык, но он никогда не переходил черту, и его ненавязчивое поддразнивание было зачастую ужасно смущающим для Мичиру, но никогда — злобным. Она не знала, куда все это приведет. Но впервые за долгое время Мичиру решила отпустить контроль и просто плыть по течению. Так совпало, что именно на этот день у Изаны был назначен очередной прием, на котором он сам настоял. И Мичиру призналась самой себе, что ее радовал его визит в клинику сегодня — каким-то необъяснимым образом присутствие Изаны приглушало ее нервозность от воспоминания о ненависти во взгляде ее отца. Еще больше ее радовало, что это был уже конец ее смены, и Изана был ее последним пациентом на сегодня. Мичиру гадала, специально ли он записался к ней на вечер, преследуя какие-то свои цели? Она не выдержит еще одного похода в больничный кафетерий, где под видом кофе подавали мутную отраву. — Ты совсем тихая сегодня, — деликатно заметил Изана, пока она заканчивала осмотр. — Надеюсь, не из-за меня? Я, конечно, понимаю, что отлично выгляжу, но не хочу сбивать тебя с рабочего настроя, пока ты пересчитываешь мне ребра. Мичиру фыркнула и демонстративно подняла руки перед собой, показывая, что больше не касается его. Кончики пальцев все еще щекотало фантомным ощущением тепла его тела, но она настрого запретила себе подобные мысли в этом кабинете: здесь она была врачом, и никакой пресс — даже объективно потрясающий — не мог пошатнуть ее волю. — Не переживай, я как раз закончила, так что можешь прятать свои драгоценные ребра, — с усмешкой закатила глаза Мичиру, стаскивая с ладоней надоевшие за день перчатки. Изогнув одну бровь, она бросила на натягивавшего футболку Изану многозначительный взгляд. — И, кстати, о них. Тебе давно уже не нужно ходить на приемы ко мне. Ты полностью восстановился после несчастного случая. Изана хитро улыбнулся ей, просовывая руки в рукава темно-красного худи — того самого, что было случайным близнецом ее собственной кофты. — Может, у меня развилась зависимость от больничного кофе? — невинно протянул он, натягивая худи — от контакта с тканью его слегка отросшие волосы наэлектризовались и разлетелись белоснежной паутиной вокруг его головы. Это выглядело забавно и мило. Мичиру поджала губы и торопливо отвела глаза. — Тогда тебе стоит заглянуть к ЛОРу, потому что у тебя явно не в порядке вкусовые рецепторы, — вторя его невинному тону, заметила она. — Но серьезно, Изана, это последний раз. Тебе не нужно больше никакое лечение. Ну вот, она сказала это. Мичиру отлично понимала, что Изане плевать на лечение — и было плевать едва ли не с самого начала. Он приходил к ней. Потому что… потому что он надеялся на что-то, и Мичиру прекрасно знала, чем было это что-то, на которое он надеялся. Но она не решалась поднимать в разговоре эту тему. Боялась. Продолжала делать вид, будто не понимает его намеков, прозрачных как стекло на солнце. Странная неуверенность, появившаяся на лице Изаны, пока она говорила, внезапно сменилась новым, отчаянно-решительным выражением, от которого у Мичиру тревожно екнуло в груди. Набрав полные легкие воздуха, он открыл рот, намереваясь сказать ей что-то, но его перебил звук открываемой двери. Они оба как по команде развернулись к без спросу вошедшему в кабинет человеку, но если Изана смотрел на мужчину с недоумением, то Мичиру с ног до головы продрало морозом, а сердце пугливо сжалось в грудной клетке. Несмотря на ее бунт, несмотря на то, как дерзко она шла против него с самой юности — Киёши Хирокава даже сейчас продолжал вызывать у Мичиру легкий страх. Статный и высокий, с тронутыми сединой волосами и элегантными очками на переносице — их отец был пророческой картиной того, как будет выглядеть Макото через двадцать лет. Мичиру знала, что именно из-за своей огромной внешней схожести с родителем Мако так отчаянно старался изменить свой облик — набивая татуировки, почти никогда не расчесывая волосы и все больше предпочитая линзы очкам. Остановившийся на пороге мужчина одернул лацканы дорогого брендового пиджака и обвел помещение презрительным взглядом. Его глаза, такие же серые, как и у самой Мичиру, лишь мимолетно скользнули по стоявшему за ее спиной растерянному Изане, и остановились на дочери, прожигая ее острым взглядом. — Освободите помещение, — небрежно бросил он Изане так, будто приказывал блохастой дворняге, посмевшей забрести в его роскошный особняк. Обычно такой тон отца вкупе с его аурой властности и силы, моментально придавливали людей и вышибали из них любое желание перечить. Изана, впрочем, не был обычным человеком и сам прекрасно знал, как заставлять людей себя бояться — Мичиру отлично помнила это. Он лениво засунул руки в карман худи и склонил голову к плечу, демонстративно оставаясь на месте. — Кажется, такие приказы в этом помещении может отдавать только врач, — протянул Изана низким голосом, в котором Мичиру отчетливо различила знакомую опасную вибрацию. О нет, только этого не хватало! Ему ни в коем случае нельзя ввязываться в перепалку с ее отцом. Изана все еще находился на испытательном сроке после досрочного освобождения из тюрьмы — нельзя допустить, чтобы он встрял в неприятности. Поэтому Мичиру торопливо шагнула вперед, вставая между ними. — Нет, прошу тебя, не надо, — вполголоса попросила она нахмурившегося Изану, а затем обратилась к отцу и твердым голосом отчеканила: — Поговорим в другом месте. Бросив на мрачно поджавшего губы Изану многозначительный взгляд, моливший его не встревать, Мичиру направилась в смежный с процедурной комнатой кабинет, даже не взглянув на отца, будто была уверена, что он последует за ней. Вот бы и впрямь эту уверенность чувствовать! Но она прекрасно знала, как сильно его разгневает такое пренебрежение к его персоне с ее стороны, и, даже несмотря на растущую нервозность, ощущала от этого злорадное удовлетворение. Когда дверь кабинета закрылась за Киёши Хирокавой, оставляя их наедине в крошечной комнатушке, Мичиру развернулась к нему лицом и гордо вскинула голову, скрестив руки на груди поверх белого халата. Отцу необязательно знать, что это вовсе не был жест мнимого превосходства — она просто не хотела, чтобы он видел, как дрожат ее руки. — Я, конечно, понимаю, что тебе все дороги открыты, но врываться вот так в кабинет, где я принимаю пациента… — Мичиру укоризненно покачала головой, изобразив на лице наигранное разочарование, которое, она знала, еще сильнее взбесит ее отца. — Такое поведение не делает тебе чести. — Следи за своим тоном, девчонка, — ледяным голосом отрезал Киёши Хирокава, пронзая ее исполненным презрительного раздражения взглядом. — Жду твоих объяснений, Мичиру. Я велел тебе не появляться сегодня на работе. Мичиру хмыкнула, сама услышав горькую насмешку в этом звуке, и закусила губу. — Ты мне велел? Ты не разговаривал со мной восемь лет, папа, — напомнила она, приправив свой тон ядом на последнем слове. — И даже этот абсурдный приказ ты мне передал через мать. Конечно, ведь она-то любые твои приказы исполняет покорно, даже самые неприятные. — Мичиру слабо усмехнулась, ощущая знакомую горечь на языке. — Вроде разговоров со мной. Киёши Хирокава искривил тонкие губы в брезгливой гримасе, а затем вынул из внутреннего кармана платок и принялся вытирать руки — словно просто находясь в одном помещении с Мичиру мог необъяснимым образом запачкаться. — Ты совсем не поумнела за эти годы, Мичиру, — процедил он сквозь зубы. — Все такая же склочная, упертая и беззрассудная, какой я тебя знал. Жаркая волна гнева омыла разум Мичиру, стирая собою нервозность и приглушая страх, который этот человек вызывал в ней с самого детства. — Ты никогда меня не знал, отец, — отчеканила она таким ледяным тоном, что почти почувствовала изморозь на кромке зубов. Киёши Хирокава пропустил мимо ушей ее слова — или сделал вид. Демонстративно не глядя на Мичиру, он осмотрел кабинет, в котором они находились, с такой брезгливой презрительностью во взгляде, будто это был грязный притон для бездомных, а не помещение в больнице, которую он сам же и спонсировал. — Если в прессу просочится тот факт, что моя дочь работает в этой захудалой клинике, репутации семьи будет нанесен значительный ущерб, ты это понимаешь? Проклятый лицемер. Как же Мичиру презирала его в этот момент. Распутав сложенные на груди руки, она опустила их в карманы халата и смерила его взглядом, исполненным такой же брезгливостью, с какой он всегда глядел на мир вокруг него. С какой он всегда глядел на нее. — Понимаю, но видишь ли, в чем загвоздка. — Не отводя взгляда от отца, Мичиру медленно растянула губы в издевательской, ядовитой ухмылке. — Мне нет дела до вашей семьи. Я давно уже не ее часть. — Ты с самого детства создавала проблемы, Мичиру! — внезапно повысил голос Киёши Хирокава, вынудив Мичиру невольно вздрогнуть. Скомкав платок в кулаке, он разгневанно швырнул его на пол, даже не пытаясь попасть в стоявшее в углу мусорное ведро. — И ты продолжаешь это делать до сих пор. Твое скверное влияние дотянулось и до Макото, который женился на простолюдинке, которую ты ему подсунула, а теперь он избегает любых контактов со мной, кроме тех, что обусловлены делами концерна Хирокава. Ума не приложу, в кого ты пошла такая. Ты настроила против меня моего наследника, и теперь мой ребенок даже не разговаривает со мной! На один короткий миг дыхание застряло в горле Мичиру. На один короткий миг она позволила себе ощутить это: укол давно пережитой детской обиды на человека, давшего ей жизнь, но ни во что эту жизнь не ставившего. На один короткий, но все же бесконечный миг. — Я, вообще-то, тоже твой ребенок, — едва слышно проговорила Мичиру, с трудом заставляя шевелиться высохший и онемевший язык. — Если ты забыл. Презрительная гримаса некрасиво исказила холеные черты ее отца, который смотрел на нее в этот момент с гневным отвращением во взгляде. А в следующий миг, чеканя слова, он выплюнул сквозь зубы: — Мне следовало настоять на аборте, когда Митико вновь забеременела после рождения Макото. Смысл сказанного не сразу дошел до Мичиру. Мозг все еще обрабатывал жестокие слова, брошенные ее отцом с таким остервенением в голосе — когда внезапно с грохотом раскрылась ведущая в кабинет дверь, со звонким стуком ударившись о стену. Мичиру даже не сразу смогла переключиться и осознать резкое изменение в обстановке. Просто со следующим ударом сердца она вдруг поняла, что смотрит на Изану, грубо прижимавшего ее отца к стене, без лишних церемоний ухватив за лацканы дорогого пиджака. — Мой психолог постоянно твердит мне, что у меня есть проблемы с контролем гнева, — протянул он скучающим, даже дружелюбным тоном, абсурдно не вязавшимся с пугающим выражением на его лице и силой, с которой он придавливал к стене опешившего от внезапной атаки мужчину. — Но я думаю, это все неправда. Изана растянул губы в опасной, широкой улыбке, обнажая ровные зубы. Склонил голову набок, щуря фиолетовые глаза — своим видом в этот момент он вдруг ужасно напомнил Мичиру кота, прихлопнувшего лапой трепыхающегося воробья и с жестоким любопытством ждущего, когда тот задохнется. Его тон сочился ледяной угрозой, когда он монотонным и оттого еще более пугающим голосом прошептал: — Ведь если бы у меня были проблемы с контролем гнева, то у тебя сейчас уже не было бы зубов в пасти и целых костей в носу. Мичиру зависла, таращась на них с беспомощно открытым ртом. Мозг безнадежно запаздывал — у него никак не получалось полностью обработать разворачивающуюся перед ее глазами картину. Киёши Хирокава побагровел, заерзал, пытаясь вырваться из крепкой хватки Изаны. — Кто ты вообще такой? — прохрипел он, ухватившись за запястья державшего его парня, но так и не смог отцепить от себя его руки. — Что ты себе позволяешь, грязный щен… — Молчать, — скучным голосом перебил Изана, но взгляд его оставался острым, опасным, безжалостным. — Тебе позволено открывать рот только в том случае, если из него выйдут извинения перед твоей дочерью за всю ту грязь, которую ты бросал ей в лицо последние несколько минут. Мичиру, наконец-то взявшая себя в руки, медленно ступила к ним. Внутри нее боролись кардинально противоположные чувства: мстительное, несвойственное ей ликование от униженного и испуганного вида ее отца жестоко сталкивалось со страхом за Изану, который сейчас ставил себя под удар, угрожая старшему Хирокаве. А под всем этим, где-то очень глубоко, очень робко и несмело трепыхалось задушенное понимание, что происходящее — неправильно. Они же разумные люди и находятся в больнице, а не в трущобах Токио, где царят беспредел и беззаконие. Где царил Изана до недавнего времени — и сейчас в его лице, в этой опасной вкрадчивой улыбке на его губах Мичиру так легко было разглядеть его иную ипостась, ту, о которой она знала так мало, но которая все же оставалась его неотъемлемой частью. — Изана… — дрожащим голосом позвала она, пытаясь выдавить из себя просьбу не рисковать своим благополучием из-за нее и ее раздоров с отцом. Но Изана, все так же не отрывая хищного взгляда от запыхавшегося мужчины в его руках, перебил ее удивительно мягким тоном, идущим вразрез с темным выражением в его глазах: — Тихо, принцесса. Все хорошо. Мы просто поговорим немного с твоим папочкой. Возвратив все свое внимание к ее отцу, от гнева (или скрытого страха?) покрывшемуся нездоровыми красными пятнами, Изана сощурил глаза, продолжая растягивать губы в пугающей улыбке. — Твоя дочь — самый храбрый, самоотверженный и добрый человек во всем ебучем Токио, — вкрадчивым, но каким-то образом невероятно тяжелым тоном медленно и раздельно процедил он, не отрывая глаз от перекошенного лица Киёши Хирокавы. У Мичиру же от его слов тоненько, щемяще укололо в глубине сердца. — Тебе бы обивать пороги всех храмов, принося благодарности богам за то, что подарили продажной гниде, вроде тебя, настолько бесценный подарок. Но ты этого не понимаешь, правда ведь? Просто не видишь. — Изана кивнул, будто сам себе, облизнул губы, задумчиво прикусил нижнюю. С наигранным пониманием в голосе протянул: — Знаю, знаю. Я ведь тоже был таким. Однако речь сейчас не обо мне, правда? Речь о тебе, и я хочу, чтобы ты уяснил одну вещь, Хирокава-сан, — Изана едва ли не по слогам выговорил его имя, издевательски окрасив уважительное обращение всеми оттенками презрения. — Сейчас я не могу позволить себе наказать тебя так, как ты того заслуживаешь. Но через год у меня будут развязаны руки, и если я увижу хотя бы одну слезинку на глазах твоей дочери, пролитую из-за тебя — я найду тебя. И ты пожалеешь, что родился на свет. Меня не остановят ни твои деньги, ни твои связи, ни твоя охрана. Веришь мне? Должно быть, что-то было в этот момент в глазах Изаны — что-то, чего Мичиру не могла увидеть со своей позиции в комнате. Но ее отец прекрасно увидел это что-то. Он резко переменился в лице, от которого вдруг отлила вся кровь, сменяя багровые пятна зеленоватой бледностью. Киёши Хирокава выглядел так, будто его вот-вот стошнит: на висках и над подрагивающей верхней губой собрались бисерины пота. Не отводя взгляда от лица Изаны, он несколько раз дерганно, рвано кивнул. Едва он сделал это, как Изана тут же отпустил его, с издевательской заботой поправил смятые лацканы пиджака и отступил на шаг. — Молодец. Вот и поговорили, — добродушно хмыкнул он и по-приятельски хлопнул ладонью по плечу позеленевшего мужчины. Будто и не он вовсе угрожал ему несколько секунд назад. Мичиру приросла к полу, наблюдая эту картину, и не понимала, что чувствует. Не понимала, что хочет чувствовать, и что вообще ей полагается сейчас делать. Однако Изана решил за нее. Не обращая больше никакого внимания на все еще опиравшегося на стену Киёши Хирокаву, он подошел к Мичиру, взял ее за руку — ее ледяные пальцы утонули в его горячей ладони, — сделал это так буднично, будто подобное было для них самой естественной вещью. А затем мягко велел: — Идем, принцесса, — и решительно потянул ее за собой. И Мичиру пошла. Послушно пошла за ним, машинально захватив свою сумку и оставляя в пустом кабинете своего потрясенного отца, не замечая ничего и никого вокруг — ее разум будто заблокировал весь окружающий мир и отказался воспринимать его. Осталось только тепло руки Изаны, которой он так уверенно сжимал ее подрагивающую ладонь, бережно поглаживая большим пальцем ее костяшки. В полном молчании они спустились в фойе клиники, и Изана, все так же держа ее за руку, устремился к выходу, ведущему на гостевую стоянку. Мичиру семенила следом за ним, все еще находясь в туманной прострации. Произошедшее в кабинете наверху никак не могло уложиться в ее голове, однако в сердце осело очень быстро — странным, согревающим теплом, которое казалось таким фундаментально правильным при всей своей неправильности. Не отпуская ее руку, Изана подвел ее к своему мотоциклу, припаркованному в удалении от машин. Байк был совсем недавним приобретением, которым Изана вынужденно не мог пользоваться после несчастного случая в автомагазине — но, похоже, сложностей с вождением из-за травмы у него больше не было. Он остановился и развернулся лицом к Мичиру, нехотя выпуская ее пальцы — ее ладонь тут же закололо сожалением о тепле его руки, которую он убрал. Сунув руки в карманы, Изана облизнул губы и, глядя куда-то вдаль поверх плеча Мичиру, тихо произнес: — Не говори ничего. Я знаю все, что ты хочешь сейчас сказать. Что я сорвался, что это было опрометчиво, что я слишком жесток, что я совсем не изменился, и ты окончательно во мне разочаровалась, и что… — Спасибо, — хрипло прошептала Мичиру, обрывая поток его сбивчивых слов. Изана моргнул раз, другой, перевел на нее растерянный взгляд. — Что? — недоверчиво переспросил он. — Спасибо, что сделал это, — уже тверже повторила Мичиру, поднимая голову и прямо глядя в его взволнованное лицо. Под веками жгло и пекло, но только когда Изана осторожно поднял руку и аккуратным, бережным движением стер большим пальцем влагу с ее щеки, Мичиру поняла, что из ее глаз уже какое-то время тихо катились слезы. — У тебя могут быть проблемы из-за этой стычки с отцом, — прошептала она, давя ползущие по горлу всхлипы. — Мне все равно, — с щемящей нежностью, от которой у Мичиру томительно сжалось сердце, прошептал Изана, все еще не убирая ладонь от ее лица, очерчивая медленные круги по ее скуле большим пальцем. — Я не мог спокойно слушать, как он оскорбляет тебя и говорит все эти отвратительные вещи. Этот человек недостоин быть твоим отцом. Всхлип все же пробил себе дорогу через заслон ее плотно сомкнутых губ, и Мичиру тут же рвано втянула воздух в легкие, смущенно прижимая тыльную сторону ладони ко рту. Она даже не подозревала, что так бурно отреагирует на его слова. Но все, что он сказал ее отцу там, в кабинете, и то, что сказал сейчас ей — это было ценно. Мичиру не знала до этого момента, как сильно ей нужно было услышать подобные слова. И то, что она услышала их именно от него, пробуждало в ней неукротимый вихрь хаотичных чувств, которых было слишком много для ее души. Изана невесомо подхватил большим пальцем новую слезинку, сорвавшуюся с ее ресниц. — Я отвезу тебя домой, — тихо сказал он. — Твоя машина ведь все еще в нашей мастерской на ремонте. Мичиру закусила губу, пытаясь наконец перестать плакать, и дерганно кивнула несколько раз. Ей действительно не хотелось трястись сейчас в общественном транспорте. Ладонь Изаны, до этого мягко прикасавшаяся к ее щеке, плавно опустилась вниз, легла на ее плечо, собирая между пальцами плотную ткань медицинского халата, который все еще был на ней. Его вторая рука аккуратно коснулась ее другого плеча, пальцы медленно сдавили кожу через ткань одежды, слегка массируя. Все так же неотрывно глядя в ее глаза, Изана подцепил пальцами полы халата и медленно, так томительно медленно потянул их вниз, скользя ладонями по ее плечам, а затем рукам, оглаживая кожу сквозь мягкую ткань ее тонкого свитера. Во рту Мичиру неожиданно образовалась обезвоженная пустыня, а сердце пустилось вскачь, с энтузиазмом реагируя на каждое его прикосновение. Изана всего лишь снимал с нее халат, но его потяжелевший взгляд, ласкающий ее раскрасневшееся лицо, его пропитанные томительной чувственностью касания неожиданно сделали это невинное движение почти интимным, заряженным желаниями, безнадежно далекими от невинности. Мичиру задыхалась от его прикосновений, запускавших иглы призрачного тока по ее нервным окончаниям, хватала воздух пересохшими губами, а его пальцы, уже спустившие рукава халата к ее запястьям, невесомо огладили ее ладони, скользнули по ее собственным пальцам с этой безмолвной, невыносимой лаской. Мичиру опасно балансировала на грани сердечного приступа, когда Изана отступил на шаг назад, аккуратно складывая ее халат. Она чувствовала себя так, будто вместе с халатом он снял с нее всю остальную одежду, будто она стояла сейчас перед ним обнаженная и открытая, готовая принять все, что он хотел бы сделать с ней. И впервые Мичиру не ощутила протеста внутри, который раньше появлялся каждый раз, когда она терялась в своих запретных фантазиях. Потому что… Кто сказал, что эти фантазии действительно были запретными? Она сама наложила на них табу. Разве не она же и была тем судьей, кто мог снять этот суровый запрет на мысли о нем? Изана тем временем спрятал ее халат и сумку в прицепной багажный бокс на мотоцикле и развернулся к ней со шлемом в руках. Мичиру захлестнуло оглушающей волной дежавю от воспоминания об очень похожем моменте в их прошлом, когда Изана точно так же протягивал ей шлем перед поездкой на его мотоцикле. Понимающая, слабая улыбка, изломавшая кверху один уголок его рта, лучше всяких слов сказала ей, что Изана тоже вспомнил об этом сейчас. Та их поездка окончилась катастрофой и ее разбитым сердцем. Но Мичиру не боялась, принимая шлем из его рук. Она знала, что сейчас все будет иначе. Изана специально выбрал длинную дорогу, Мичиру была уверена в этом. Мотоцикл отзывался урчащим, одобрительным ревом каждый раз, когда он увеличивал скорость, пересчитывая колесами байка пестрые улицы Токио, и она, эта скорость, будто пробралась глубоко под кожу Мичиру, растворилась в крови, заставила ее кипеть в сосудах полыхающей лавой. И сейчас, сидя позади Изаны и обнимая его за пояс, чувствуя эту скорость на кончике языка — Мичиру вдруг с пробивающим дрожью озарением поняла, почему и Майки, и Изана так любили гонять по городу, дерзко пересекая скучные грани безопасности. Потому что она освобождала, эта скорость. От страхов, от сомнений, от давящих мыслей — она выветривала любую тьму из головы, из души, из сердца. Мичиру вдруг поймала себя на безрассудном, адреналиновом желании закричать, вытягивая вверх руки, будто на американских горках. Но она лишь крепче обняла сидящего перед нею парня, впитывая ощущение его тепла под своими пальцами. Они кружили по городу значительно дольше, чем того требовала недлинная дорога от клиники до ее дома, — но Мичиру понимала, что Изана сделал это для нее, надеясь помочь ей выбросить из головы удручающие мысли. И у него получилось. Боги свидетели, у него это действительно получилось. Отдавая ему шлем и забирая из его рук протянутые ей халат и сумку, Мичиру чувствовала, как горят ее щеки от волнения и адреналина, как взволнованно мечется в груди раззадоренное этой поездкой сердце. Ей было хорошо сейчас. Неожиданно, беспочвенно и абсолютно — ей было хорошо. Не хотелось идти домой, и поэтому Мичиру продолжала стоять на месте, перебирая беспокойными пальцами складки халата в своих руках, и пыталась выровнять потяжелевшее дыхание. Изана, впрочем, тоже не торопился уезжать. Он стоял напротив нее, смотрел в ее лицо с выражением почти лихорадочного отчаяния в глазах, от которого сердце Мичиру взлетало к горлу с каждым новым вздохом — и молчал. Она тоже молчала. И в этой тишине Мичиру почти слышала, как начинает трещать воздух между ними — так бывает перед грозой, когда природа чувствует приближающуюся бурю: опасную, безжалостную, но такую завораживающую. И Мичиру, затаив дыхание, вглядывалась в его потемневшие глаза, видела всполохи фиолетового огня в них и чувствовала на своей коже это будоражащее покалывание — обещание грозы. — Мичиру… — прошептал Изана, медленно делая шаг к ней, и от этой теплой, бархатистой хрипотцы в его севшем голосе внизу ее живота затянулась узлом томная сладкая тяжесть. — Я хотел кое-что сказать тебе еще там, в клинике, но нас… — он на миг возвел глаза к небу и цокнул языком, — прервали. Поэтому я скажу это сейчас. В эту субботу у меня будет новое выступление в клубе. И я очень хотел бы, чтобы ты пришла. Потому что… Мичиру заморгала с легким недоумением, растерявшись. Приглашение в клуб застало ее врасплох, потому что было совсем не тем, чего она ожидала… А чего она, собственно, ожидала? Что хотела услышать от него? О чем так болело и молило ее сердце, пробивая хлипкую защиту разума и здравого смысла? Изана, кажется, знал это куда лучше нее. Та самая решимость в его глазах, которая ранее казалась ей отчаянной, будто у человека, отважившегося на прыжок с высокой скалы, сейчас стала абсолютной — Изана смотрел на нее так, будто весь его мир сузился и сжался, сконцентрировавшись в глубине ее глаз. Он протянул руку и осторожно коснулся ее щеки — невесомым, почти благоговейным движением. Его прикосновение, даже такое легкое, вырвало из груди Мичиру рваный выдох, а пульс затанцевал на корне языка, отдаваясь вибрацией в горле. Все волоски на коже встали по стойке смирно. Мичиру чувствовала ее приближение — этой необузданной грозы. Ждала ее. — Ты самое лучшее, что случилось со мной в этой жизни, — тихий шепот Изаны отдавался раскатами грома в ее ушах. — Я люблю тебя, Мичиру. И я приглашаю тебя туда не как друг. Если ты придешь, я буду знать, что еще не все потеряно. Что у меня еще остался шанс все исправить. Вместе с тобой. Сердце готово было лопнуть. Мичиру задыхалась, глядя на него во все глаза, впитывая жадным взглядом его лицо — такое открытое сейчас, уязвимое в своей драгоценной искренности. Кожа полыхала в том месте, где к ней прикасались его пальцы. Она не могла сделать вдох. Она горела — обугливалась в этом всепоглощающем пламени, которое он зажигал внутри нее так же играючи, как разбушевавшаяся гроза поджигает горизонт огнем полыхающих молний. Медленно, так мучительно медленно Изана наклонился к ней — и легкие Мичиру до отказа заполнил его будоражащий запах: терпкие пряности, окутанные морозной свежестью. Она глубоко вдохнула, желая вобрать в себя как можно больше этого аромата — и запечатать его в своих легких, заменить им ставший таким бесполезным сейчас кислород. Мичиру не смогла сдержать дрожащий выдох, опасно граничивший с тихим стоном, когда его теплые губы мягко, целомудренно коснулись ее лба в исполненном щемящей нежности поцелуе. Она закрыла глаза, отдаваясь этому всепоглощающему огню, который не обжигал ее — больше нет. — Спокойной ночи, принцесса, — нежно прошептал Изана, щекоча губами ее лоб, и его теплое дыхание легким ветерком оседало на ее разгоряченной коже. Он медленно, нехотя отстранился, и Мичиру рвано выдохнула, с трудом удерживая себя на размякших ногах. Изана криво усмехнулся — задумчивой, исполненной грусти улыбкой, — а затем развернулся и, не дожидаясь ее ответа, сел на мотоцикл. Знакомо взревел мотор, Изана натянул шлем и, подняв руку в прощальном жесте, тронул байк с места. А Мичиру продолжала стоять неподвижно, не чувствуя асфальта под своими растерявшими все кости ногами, и неотрывно смотрела ему вслед под оглушительный набат своего сердца. Когда она, пристыженная, сбегала из его квартиры после той дикой ночной попойки, ей не давало покоя настойчивое предчувствие, что вскоре ей предстоит принять самое важное, фундаментальное решение. И, кажется, именно сейчас ей и предстояло сделать этот выбор. Мичиру так долго боялась ошибиться. Боялась выбрать неправильно. Боялась сделать хуже. Она так долго боялась, боялась, боялась. Но теперь все это было позади. Мичиру надоело бояться.