Антагонист

Он никогда не верил ни в Рай, ни в Ад. Всегда считал смерть лишь тем, чем она и была — концом. Ни больше ни меньше. Не-бытие. Но если он больше не-был, то почему продолжал помнить свое имя? Разве не должна была смерть стереть его собою, поглотить и переварить любую память о его грязном существовании и очистить этот мир от него, а его — от этого мира? И тем не менее, даже перестав существовать, он помнил. Так чем же на самом деле было это небытие? Почему не отобрало у него осознание себя? Почему в переставшем биться сердце по-прежнему ощущалась привычная тяжесть? Почему в груди продолжало болеть? В груди болело. Вполне живой, земной болью. И если он продолжал чувствовать боль, значило ли это, что он все еще был здесь? Желая прикоснуться к груди, в правой стороне которой все ярче разгорался очаг ноющей боли, Изана попытался поднять отяжелевшую руку, но — не смог. Она с усилием двинулась с места, а затем застряла, неспособная подняться выше. Будто что-то удерживало ее, и в этом пограничном, полубредовом состоянии Изане очень легко было представить, что за его запястье цепляется костлявыми пальцами сама Смерть, которую он непонятным для самого себя образом сумел обвести вокруг пальца. Поэтому он упрямо дернул рукой сильнее, и еще раз, а затем… — Перестань, ты можешь навредить себе. Твоя рука прикована к кровати наручником. Изана замер и оцепенел, чувствуя, как невидимые пальцы скручивают в кулаках его легкие, выдавливают весь воздух до капли. До этого неуклонно нараставший шум крови в ушах неожиданно затих, смилостивился над ним — будто тоже хотел послушать этот полузабытый голос. Ее голос. Он почувствовал прикосновение — невесомое, оно все равно обожгло его кожу там, где коснулись ее пальцы, поправляя вставленную в его вену иглу капельницы. Через раз глотая ускользающий воздух, Изана торопливо попытался разлепить глаза в настойчивом, необоримом желании увидеть ее и убедиться, что она здесь, наяву — не плод его обожженного лихорадкой воображения. Зрение подводило: перед глазами все плыло и двоилось. Изана видел лишь расплывчатый силуэт перед собой и, подгоняемый внезапно накатившей на него иррациональной паникой, раздраженно заморгал, плотно смыкая веки в попытке вернуть зрению резкость. Он должен был увидеть ее. Должен был убедиться. Должен был… Сердце в груди набирало ошалевшую скорость, его суматошное метание в клетке ребер отстреливало резкой болью куда-то вправо и в живот — через миг к вернувшемуся шуму крови в его ушах присоединился и тонкий, недовольный писк каких-то приборов, вероятно, поднявших тревогу из-за его пробившего все пределы нормы сердцебиения. — Изана, ты должен успокоиться, — в такой знакомый, серьезный тон пробрались первые нотки тревоги, и он слепо повел головой, интуитивно следуя за звуком ее голоса, впитывая его, как иссушенная засухой почва впитывает первые капли благодатного дождя. Он не мог. Не мог успокоиться, она просила о невозможном. Как он мог успокоиться, когда слышал ее голос, впервые за такое долгое время слышал, как она называет его по имени — но при этом никак не мог толком увидеть ее. Проклятье! Изана открыл рот, сам не понимая, что хотел сказать — мысли перемешались в голове, потеряли свою форму, да и голоса все равно не было: из пересохшего горла вырвался лишь невразумительный, жалкий хрип. Она что-то делала — сквозь застлавшую глаза вязкую пелену Изана мог смутно различить ее уверенные и экономные движения. Она приблизилась к нему, ничего больше не говоря, и в тот самый миг, когда она коснулась его прикованной к кровати руки, зрение наконец-то сжалилось над ним, прояснилось настолько, что Изана смог увидеть ее лицо. Он замер на так и не доведенном до конца вдохе, лишь сердце продолжало сходить с ума в груди — и смотрел. Смотрел на ее встревоженно поджатые губы, покрытые прозрачным бальзамом — вспоминал, как эти губы складывались в улыбку, но чаще в сердитую или печальную гримасу — из-за него. Вспоминал, какими мягкими были ее губы, когда он касался их своими. Смотрел в ее глаза, собравшие в серых радужках всю свежесть туманного летнего утра. Смотрел на темные круги под ними. Смотрел на выбившиеся из пучка на затылке темные пряди волос, беспорядочно обрамлявшие ее лицо. Смотрел, смотрел, смотрел — запечатлевая в памяти каждую черточку, теряя связь с реальностью, полностью забыв о дыхании. Даже просто смотреть на нее сейчас — было больше, чем он когда-либо осмеливался мечтать. Изана не заметил ее движения, слишком поглощенный трепетным изучением ее сосредоточенного лица — лишь внезапно ощутил дискомфорт в руке, там, где в вену входила игла капельницы. Она ввела ему что-то через внутривенный катетер. Уже через миг зрение вновь поплыло, крадя у него ее лицо, отнимая эти драгоценные секунды испытанного благоговения, граничащего с экстазом — и темнота снова опустилась на его сознание, принося насильное успокоение, которое он не способен был дать себе сам.

***

Когда он вновь очнулся после конской дозы успокоительных, бредовые мысли о жизни и смерти перестали ломиться в его голову — наоборот, сознание было на удивление ясным. Изана отчетливо понимал, где он находится. И почему. На этот раз зрение пришло в норму куда быстрее, и он смог во всей красе рассмотреть безликую палату. Как давно он здесь? Насколько все плохо? Самочувствие оставляло желать лучшего: тело балансировало на зыбкой грани боли, которая танцевала обещанием агонии на периферии нервных окончаний, но ее сдерживало обилие болеутоляющих в его организме. Скосив глаза вниз, Изана убедился, что одна его рука действительно прикована наручником к каркасу больничной койки — ему это не приснилось. Несколько секунд он хмуро разглядывал эти оковы, которые видел на себе в последний раз восемь лет назад, когда ему было семнадцать и его конвоировали в колонию для несовершеннолетних после нападения на офис семьи Хирокава. В этот раз все обещало закончиться гораздо хуже. Изана прислушался к себе и с вялым удивлением понял, что ему абсолютно безразлична его дальнейшая судьба. Что-то перегорело в нем, сломалось, иссушив любой интерес к его будущему. Он устал. Он так смертельно устал — от себя, от своей жизни, от людей в ней, от своих чувств и мыслей. Где-то глубоко, очень глубоко в душе таилось извращенное разочарование, вызванное тем, что жизнь его все еще продолжалась. Жизнь, с которой он совершенно перестал понимать, что делать дальше. Вся его насильно склеенная из разрозненных осколков личность, все, что он кропотливо выстраивал годами — крошилось, сыпалось песком сквозь пальцы, обнуляя все то, чем он являлся прежде. Изане хватило бы пальцев на одной руке, чтобы пересчитать вещи, которые все еще продолжали его волновать. Что с Какуче? Где сейчас Майки? И самое важное, где… Тихий скрип открывшейся двери прервал беспорядочный поток его мыслей, пропуская внутрь палаты ответ на его последний, самый главный вопрос. Она прикрыла за собою дверь и остановилась на пороге, будто боялась подойти ближе. Изана поднял глаза. Взгляды столкнулись, врезались друг в друга с сокрушительной силой — так неуправляемый метеорит вгрызается в тело ставшей на его пути планеты, погибая сам и оставляя в ее недрах незаживающую рану. Он не знал, кто из них был метеоритом, а кто — планетой. Знал лишь, что это столкновение грозило одинаково уничтожить их обоих. Тогда почему так волнительно, трепетно щемило в груди от одного взгляда на нее? Белый халат облегал ее хрупкие плечи — но Изана знал, какую нечеловеческую тяжесть они способны выдержать. Она была сильной, вопреки внешней хрупкости. Куда сильнее его самого. Сильнее — и храбрее. Потому что сейчас, впитывая взглядом каждую черточку ее серьезного лица, он боялся до дрожи в сердце — боялся того, что мог увидеть в глубине ее глаз. Боялся того, что она могла сказать ему. Того, что она могла думать — и скорее всего думала — о нем. После всего. Она поджала губы, медленно вложила руки в карманы халата и в три осторожных шага с видимой неохотой наконец приблизилась к его кровати. — Ты очнулся, — пустым голосом констатировала Мичиру, не глядя в его лицо — взгляд ее был устремлен на его грудь, опоясанную бинтами под больничной рубахой. Изана разлепил пересохшие губы, с усилием втянул воздух в ноющие легкие, — но из его рта так и не вылетело ни единого звука. С приливом неожиданной паники он вдруг осознал: он понятия не имел, что сказать ей. Что принято говорить женщине, которую любил и чью жизнь нещадно ломал одним своим присутствием в ней? В его голове клубилось множество хаотичных, не до конца оформленных мыслей, а душа трещала под натиском раздиравших ее на куски чувств, — но проклятые слова не шли. Что он мог сказать? Какие слова были бы уместными сейчас — после всего, что он совершил, после всего, через что заставил ее пройти, после всего того дерьма, грязи и крови, что тянулись за ним сквозь года несмываемым следом? Неожиданно протянувшаяся между ними неловкость была такой осязаемой — будто гигантская грозовая туча, опустившаяся на плечи и заполнившая своей разбухшей массой все пространство. Изана закрыл рот, облизнул потрескавшиеся губы и с колоссальным усилием выдавил из себя глупое, очевидное: — В меня стреляли, — голос хрипел и сипел, будто его наживо выцарапали из глотки, раскромсали на кусочки и затем просто вложили назад эту испорченную массу, с которой больше не справлялись голосовые связки. Даже близко не то, что он хотел бы сказать на самом деле. Но выбивающая из колеи неловкость, смятение и растерянность связали его язык, плотно закупоривая в горле слова, испугавшиеся слишком запутанных чувств. Мичиру передернула губами, будто хотела сказать что-то, но сдержалась, затем хмуро поджала их. В остальном отстраненное выражение ее лица не изменилось — она никак не показала свою реакцию на сказанное им. Вела себя с ним подчеркнуто безразлично и сдержанно. Ничего иного он и не заслуживал, Изана понимал это. Но от ее отчужденного вида тоскливой болью упрямо ныло запутавшееся сердце. — Дважды, — ровным голосом подтвердила Мичиру. — В тебя стреляли дважды. — Она слабо повела в сторону одним плечом, не вынимая руки из карманов, и отстраненно сообщила: — Мне пришлось удалить твою селезенку. Новость о том, что он лишился одного из важных органов, оставила Изану до смешного равнодушным. Закрывая глаза под траурным серым небом в тот день, он не рассчитывал еще когда-либо открыть их. Тот факт, что он все еще продолжал существовать в этом мире, сам по себе был слишком дорогим подарком, которого он не заслуживал. Потеря селезенки казалась ничтожно малой платой за сохраненную жизнь. Мысли Изаны не остановились на этом, сочтя новость недостаточно важной. Куда важнее ему сейчас казалось другое… — Меня оперировала ты? — глухо уточнил он, путешествуя голодным взглядом по лицу Мичиру, на котором она сохраняла невозмутимое, непроницаемое выражение. Раньше ему так легко было прочитать любую, даже самую мимолетную эмоцию в ее лице. Теперь же оно превратилось в закрытую книгу для него, как и вся она. — Кто-то же должен был вытащить тебя с того света, — с усталым сарказмом хмыкнула Мичиру, вскидывая одну темную бровь. Волна чего-то горячего, наэлектризованного прокатилась по его коже, заново осушая горло и загоняя под веки раскаленные иглы. Воздух скатался в неповоротливый ком в его поврежденных легких, затрудняя дыхание. — Я… — начал Изана, но горло сковало непреодолимым спазмом. Он должен был поблагодарить ее. Выдавить из себя эти чертовы слова благодарности — первые, запоздалые, которые ему давно следовало сказать ей. Слова, которые проложили бы дорогу всем остальным, тем, что томились сейчас в плену его раздерганного сознания, звеневшего от потребности выпустить из себя все те признания, которые он уже и не рассчитывал когда-либо открыть ей, но теперь все никак не мог отыскать подходящую для них форму. Мичиру коротко вздохнула и отвернулась к мониторившим его жизненные показатели приборам, одним этим лаконичным движением показывая, что не горела желанием узнать, о чем он так отчаянно пытался сказать ей. Что ж, это было заслуженно. Но как же чертовски больно. — За дверью палаты дежурят полицейские, — тщательно контролируемым голосом сообщила Мичиру, отбирая у него любую возможность попытаться все же выдавить из себя безнадежно просроченную благодарность. — Ты находишься под следствием и предварительным арестом. Они перевезут тебя в полицейское отделение, как только это позволит твое здоровье, и я, как твой лечащий врач, дам добро на транспортировку. Что ж, Изана с самого начала понимал, что наручник на его запястье не был просто эксцентричным аксессуаром. На этот раз ему придется сполна заплатить по счетам. Мысль о тюремном заточении не вызвала злости или яростного протеста, как в прежние времена — способность испытывать такие интенсивные, агрессивные эмоции будто перегорела в нем, дотла выжженная встречей с Манджиро, колоссальным внутренним катаклизмом, запущенным этой встречей, и его неудавшимся свиданием со Смертью. Внутри он был разрушенной руиной, безжизненной развалиной, в которую превратилась его душа, лишившись насильно вырванной из нее, годами культивируемой ненависти. Изана никак не стал комментировать услышанное. Но даже мимолетная мысль о битве с Майки успела запустить в его разуме новую логическую цепочку, вылившуюся в насущный вопрос, имевший для него первостепенное значение: — Что с Какуче? Мичиру вздернула брови и даже удостоила его прямого взгляда, в котором наконец-то отразился намек на эмоции — впервые с момента, как она вошла в его палату. Изана напряженно ждал ее ответа. Он помнил, что Какуче был ранен. Должен был убедиться, что с ним все в порядке. Ведь Хитто был еще одним человеком, которому он задолжал слишком много невысказанных слов и признаний. И извинений, да. Своему другу он задолжал почти столько же извинений, как и женщине, которую любил и которую так сильно ранил. — Ему прострелили руку, — слегка оттаявшим голосом сообщила Мичиру. — Ранение не было опасным, поэтому в больнице он не остался. — Только после этих ее слов Изана осознал, что задержал дыхание, и протяжно выдохнул, выпуская наружу скопившееся в душе тревожное напряжение. — Он сейчас под домашним арестом — полиция пошла на уступки, беря в расчет его ранение. Ему запрещено покидать квартиру до дня суда. Изана нахмурился, поджимая губы. Какуче знал, на что шел, присоединяясь к нему, но на самом деле, разве был у него выбор? Разве он, Изана, оставил ему хоть какой-то выбор? Он принимал как должное то, что Какуче всегда оставался с ним. Ни разу не поблагодарил его за верность. И сейчас его единственный настоящий друг оказался под угрозой тюремного заключения только потому, что оставался преданным ему. Изана не мог этого допустить, не имел права. Ему было плевать на себя, но вытащить из этого дерьма Хитто он был обязан. Это было его долгом. Будто подсмотрев его хмурые мысли, Мичиру устало вздохнула и сложила руки на груди — белый халат строго заскрипел от этого движения. — У тебя большие проблемы, — констатировала она очевидное. — Стоит заняться поиском хорошего адвоката. Изана ничего не ответил на это — лишь осторожно откинул гудящую голову на подушку и устало прикрыл глаза. Он не собирался искать адвоката. Ему не нужна защита, не нужны обреченные на провал попытки обелить глубокую черноту его действий. Он не хотел бороться — не в этот раз. Изана устал. Устал идти наперекор этому миру и бесконечно сопротивляться ему. Он выгорел, выцвел, иссушился. Свое место в этом мире он окончательно потерял, когда Манджиро Сано не принял его ненависть, не ответил на нее той же монетой — так стоило ли продолжать исступленно выгрызать для себя это место в мире, которому он был чуждым с самого детства? Должно быть, обезболивающие туманили его разум, потому что стоило на мгновение закрыть глаза — и сознание неуклонно начало отплывать в объятия подступающего коматозного сна. Но Мичиру не дала ему закрыться, в очередной раз отгородиться и спрятаться от нее, и, будто вновь прочитав его мысли, безжалостно произнесла то единственное, что могло сейчас вырвать его из жадных лап апатии: — Я знакома с твоим братом. Изана распахнул глаза, уставился неверяще в ее строгое лицо. Несколько раз повторил про себя ее слова, но они упорно не обретали никакого смысла. — Что? — растерянно переспросил он. Бессмыслица какая-то. Мичиру не могла быть знакома с Шиничиро, она его не знала, ни разу не видела его, когда он был жив, так откуда… — Я знаю Манджиро, — посуровевшим голосом прояснила Мичиру, придавливая его к кровати тяжелым, непрощающим взглядом. — Знаю его и Эмму вот уже три года. — Сделав короткую паузу, она холодным тоном безжалостно закончила: — Познакомилась с ними случайно, после того, как ты бросил меня. Ее последние слова жестоко хлестнули по сердцу, но Изана стоически вытерпел этот болезненный удар. Мичиру имела все основания злиться на него. Важнее сейчас было другое. Она говорила о Майки. Это осознание накрыло Изану удушающей волной, запустило какое-то неопознанное, зудящее копошение в распотрошенном животе. Мичиру назвала Манджиро его братом, но Изана даже не подумал, даже мысли не допустил, что она могла говорить о нем. О Майки. Потому что он никогда не признавал этого, никогда не принял бы даже возможность того, чтобы назвать его братом. Изана ненавидел его. Винил за то, что этот проклятый мальчишка играючи и без усилий получал все то, о чем сам Изана мог лишь мечтать. Он ужасно, безобразно ему завидовал. Изана никогда, никогда, никогда не назвал бы его своим братом. А вот Манджиро сделал это так просто, словно это было самой естественной, самой закономерной вещью на свете. «Потому что у тебя все еще есть младший брат. А у меня остался еще один старший». Глупый, дурацкий, бесящий мальчишка! Какого дьявола! Проклятый Майки не был ему братом, никогда не смог бы им стать, потому что Изана так люто, так долго, так исступленно ненавидел, ненавидел, ненавидел… …ненавидел его? Устремленный на него пристальный взгляд Мичиру давил, пригвождал к кровати. Изане казалось, она способна прочитать каждую изъеденную усталостью и растерянностью мысль в его гудящей голове. До чего же издевательской, несмешной иронией была под завязку набита Вселенная, с такой ювелирной точностью столкнувшая девушку, которую он любил, с мальчишкой, которого он ненавидел, чтобы… чтобы что? Изана совершенно запутался, перестал понимать что-либо, полностью утратил контроль над своей жизнью. Он не знал, что сказать Мичиру, и поэтому продолжал глупо, жалко молчать, придавленный непомерной тяжестью слишком кардинальных перемен в его жизни. Голос Мичиру ножом прорезал его загустевшие мысли, когда она позвала его с какой-то новой, странной неуверенностью в до этого таком твердом голосе: — Изана, скажи мне, ты… ты правда сделал это? — Он перевел на нее взгляд, остановил его на ее слегка побледневшем серьезном лице. Видел, как напряглись ее сложенные на груди руки. И в этот момент Изана с новой тяжестью в сердце уже понял, что именно Мичиру собиралась спросить у него. — Ты правда организовал покушение на Эмму? Давящая ледяная глыба опустилась в желудок, растеклась под ребрами удушающим чувством вины и стыда. Этот грех ему не замолить, он будет хранить его на своей душе до конца своих дней — добровольно, потому что Изана не считал, что имеет право желать искупления за содеянное. — Это сделал другой человек, — глухо ответил он, опуская глаза на свои руки, чтобы не встречаться взглядом с пристально глядевшей на него Мичиру. Хотелось собрать пальцы в кулаки, загнать в них нараставшее внутри напряжение, — но сил совсем не было, пальцы лишь беспомощно дернулись и вновь замерли, слишком слабые даже для такого простого движения. С глубоким вздохом Изана все же собрал остатки своей воли и поднял глаза, хмуро встретился взглядом с притихшей Мичиру. — Не думай, что я буду пытаться обелить себя. Потому что я знал о планирующемся нападении. Я знал о нем, и я его не предотвратил. — Изана не хотел оправдываться. Не хотел выглядеть жалким и разбитым, безнадежно потерявшимся среди руин своей раскуроченной жизни. Но предательский голос все равно дрогнул на следующих его словах, пропуская в них эмоции, которые он так сильно хотел бы скрыть: — Я ничего не сделал. Не остановил этого ублюдка. Я позволил ему… Пересохшее горло выбрало именно этот момент, чтобы окончательно отказать, мешая ему закончить и без того тяжело дававшееся признание. Изана закашлялся, морщась от резкой боли в животе и груди, — но уже через миг его потрескавшихся губ коснулась эластичная трубка, через которую в его иссушенный рот потекла живительная влага, тут же успокоившая это сводившее с ума першение в горле. Он сделал несколько жадных глотков, и Мичиру молча отвела емкость с водой от его губ, продолжая задумчиво изучать взглядом его осунувшееся лицо — Изана чувствовал себя таким уязвимо открытым перед ней сейчас. Все его существо вопило и требовало поднять щиты, закрыться от нее по старой памяти, но Изана усилием воли не дал себе этого сделать. Он хотел, чтобы Мичиру видела его. Настоящего его — хотя бы сейчас, пусть открываться ей уже и было безнадежно поздно. — Ты сожалеешь об этом? — тихо спросила она, пытливо вглядываясь в его потухшие глаза. Изана поднял на нее уставший взгляд. Что он мог сказать ей? Что, будь его воля, он вернулся бы назад во времени и своими руками задушил бы ублюдка, которому позволил навредить его сестре? Что его сердце выло раненым зверем и крошилось на части, когда он выслушивал рапорт Кисаки о нападении на Эмму? Что он едва не задохнулся от мучительного, болезненного облегчения, когда увидел по телевизору свою сестру в больнице, живую. Этот тяжкий грех все же не лег на его душу — Изана чудом избежал этого. Но он не знал, как сказать обо всем этом Мичиру. Он даже не был уверен, что имеет право испытывать эти радость и облегчение от осознания, что Эмма жива — ведь это он был повинен в том, что она пострадала. Изана молчал, но Мичиру, похоже, смогла разглядеть в его загнанном взгляде что-то важное — то, что он никогда не смог бы выразить словами. Он не знал, как она это сделала — видел лишь, как неуловимо смягчились черты ее прежде такого сурового лица. Она единожды коротко кивнула и, не отводя проницательного взгляда от его измученного лица, тихо проговорила: — Я поняла. Хорошо. Это хорошо. Мне этого достаточно. Изана облизнул потрескавшиеся губы и опустил глаза — почему-то слишком тяжело было встречать взгляд Мичиру теперь, когда из него на самую малость исчезла та ледяная холодность, еще минуту назад обжигавшая его так больно и заслуженно. — Как она… как Эмма? — хрипло, неуверенно спросил Изана, приклеившись остановившимся взглядом к своей закованной в наручник руке. Язык едва ворочался, противясь словам, которые ему приходилось буквально выдавливать из себя — Изане было мучительно стыдно задавать этот вопрос после того, как Эмма пострадала по его вине. — Быстро идет на поправку, — не задержалась с ответом Мичиру. Сейчас она стояла к нему вполоборота, смотрела на ритмично мигавшие показатели на приборах вокруг больничной койки. — Еще какое-то время будет страдать от головных болей, но со временем они пройдут. Изана бросил на нее быстрый взгляд и вновь опустил глаза, остановив их на руке Мичиру, свободно висевшей сейчас вдоль ее бока — так близко к его собственной ладони с опоясанным наручником запястьем. Он видел голубые линии сосудов под ее светлой кожей, выступавшую косточку на тонкой кисти, выглядывавшей из рукава белого халата. Набравшись духу, переступая через душившее его осознание того, насколько он недостоин делать что-то подобное, Изана осторожно, медленно выпрямил пальцы скованной наручником руки и невесомо коснулся кончиком мизинца этой хрупкой, выступающей косточки на ее запястье. Кожу тут же прошило током в месте соприкосновения. Мичиру застыла, не отрывая мигом остекленевший взгляд от показателей на экранах приборов. Преодолевая новую сухость в горле, кравшую все заготовленные слова, Изана едва слышно прошептал, вложив в голос все бурлившие в глубине его души эмоции: — Ты спасла мою сестру. Мичиру несколько секунд стояла неподвижно, не шевелясь и не отнимая руку, которой он все еще продолжал касаться самыми кончиками пальцев. Она молчала, глядя прямо перед собой остановившимся взглядом. А затем будто отмерла, прикрыла глаза на один короткий миг и тихо ответила: — Ее спасла не я. Это сделал Мамору. Помнишь его? — Очень медленным, выверенным движением Мичиру отвела в сторону свою руку, разрывая это мучительное и волнующее касание. Перевела взгляд на потрясенно задержавшего дыхание Изану и этой же рукой указала на свой висок: — У него до сих пор остались шрамы вот здесь. От твоих кулаков. Верно. Все верно. Изана помнил этого парня, помнил, как жестоко избил его, помнил, какую звериную ненависть испытывал к нему в тот момент, чувствуя, что другой мужчина посягает на женщину, из-за которой он сам сходил с ума. Он повел себя с тем парнем, как последний ублюдок. И теперь тот самый Мамору, которого он презирал, которого избил, буквально спас его сестру от смерти, на которую сам же Изана ее и обрек своим бездействием. В горло всплыл пузырь горького, немного истерического смешка, которому он усилием воли не позволил сорваться со своих губ. До чего же извращенным было чувство юмора у Бога, Вселенной, Судьбы — или какая еще ебучая высшая сила управляла жизнями беспокойно мечущихся из крайности в крайность запутавшихся людишек. Изана сполна оценил эту злую иронию. Корень языка облепило желчной горечью — должно быть, именно таким было на вкус презрение к самому себе. — Ты сильно облажался, Изана, — беззлобно, только очень, очень устало прошептала Мичиру. Он поднял на нее глаза, открыто встретил ее хмурый взгляд, не таясь, не притворяясь — позволяя ей увидеть всю ту горечь, что поднималась сейчас из самых глубин его души, отравляя собой измученную, болезненную полуулыбку-полугримасу, изломавшую уголки его губ. — Я знаю, — побежденно прошептал Изана, не отводя усталого взгляда от внимательных глаз Мичиру. Она еще несколько секунд задумчиво смотрела на него в ответ, не разрывая этот острый зрительный контакт. В серой глубине ее глаз появилось какое-то новое выражение, которому Изана не смог подобрать определения. — Тебе нужно отдохнуть, — наконец произнесла Мичиру, опять растеряв все эмоции из голоса, и опустила глаза, вновь закрываясь от него. — Позже я пришлю медсестру, чтобы проверила твои показатели и поменяла физраствор в капельнице. С этими словами она развернулась и, больше ничего не добавив, стремительно вышла из палаты, вновь оставляя Изану один на один с колоссальным опустошением, неуклонно заполнявшим собой его душу.

***

Дверь тихо скрипнула, открываясь, и Изана тут же поднял голову, в нетерпении устремляя на нее взгляд. Он надеялся увидеть Мичиру, которая вот уже сутки не появлялась в его палате — с момента их корявого, неловкого разговора. Изане не терпелось поговорить с ней еще раз, теперь уже как следует подготовившись и подобрав слова, которые хотел — нет, которые обязан был ей сказать, пока у него еще была такая возможность. Наличие постоянно дежурившего за дверью палаты полицейского недвусмысленно намекало, что времени у него осталось не так уж много. За эти сутки, прошедшие с момента, когда он окончательно пришел в себя, Изана успел передумать о стольких вещах, о скольких не думал и за всю жизнь. Его мир, перевернутый с ног на голову крахом всех его целей и установок, обнуленный дышавшей в затылок смертью — изменился, и Изана все еще пытался найти свое место в нем. Он не знал, сколько времени займет восстановление его организма после ранения и операции — понимал лишь, что его в любом случае окажется критически мало, и каждая минута до дня суда будет иметь слишком высокую цену. Изана не хотел думать, что Мичиру избегала его — хоть и понимал, что она имела для этого все основания. Сомнительно, что ей приносило удовольствие общение с ним — после всех бед, которые он на нее обрушил. И все же он отчаянно надеялся увидеться с ней, поэтому сейчас, услышав звук открываемой двери, взволнованно поднял голову, чувствуя, как ускоряется сердце в ноющей грудной клетке, но… На пороге погруженной в полутень палаты стояла вовсе не Мичиру. Потрясенный, растерянный — Изана молча сверлил настороженным взглядом человека, которого меньше всего ожидал и хотел видеть сейчас, будучи в таком плачевном состоянии. Манджиро Сано прикрыл за собою дверь и в нерешительности замер на пороге, отвечая застывшему на больничной койке Изане таким же настороженно-напряженным взглядом, каким тот смеривал его самого. Все мысли лопнули в голове Изаны, будто мыльные пузыри, оставляя ее раздражающе пустой и в то же время до странности переполненной брызгами воспоминаний обо всем, случившемся в тот день. Майки неуверенно переступил с ноги на ногу, затем отрывистым неловким движением сунул обе руки в центральный карман на его черном худи. Лицо его все еще хранило следы побоев — ударов, нанесенных кулаками Изаны, которые Манджиро не успел заблокировать в день их первой и единственной битвы. Не сознавая, что перестал дышать, Изана пристально следил за каждым движением нерешительно мявшегося у двери парня, будто тот был диким псом, который мог кинуться на него из-за любого неосторожного жеста. Какого черта он притащился сюда? Чего хотел? Майки, будто устав от этого звенящего молчания, облепившего сам воздух в палате, шмыгнул носом и натянуто прокашлялся. Эти первые звуки наконец разбили давящую тишину, проткнули острой иглой плотный пузырь неловкости и смятения. — Что ты тут делаешь? — Изана хотел спросить это сурово, жестко, но все еще не окрепший голос отказывался сотрудничать и прозвучал просто жалким шелестом, от которого он сам презрительно поморщился. Майки пожал плечами, все так же не вытаскивая руки из кармана худи, и бросил быстрый опасливый взгляд на запертую дверь. — Проскочил, пока коп отошел в сортир, — сообщил он, вновь переводя глаза на застывшего на кровати Изану. — К тебе так-то посетителям нельзя, ты под стражей. У Изаны шумело в ушах. В районе солнечного сплетения будто образовалась крошечная воронка, засасывавшая в себя все его внутренности, оставляя вместо них лишь зябкий холод под ребрами. — Я не это спрашивал, — глухо процедил он, не отводя напряженного взгляда от стоявшего у двери парня. Лицо Майки посерьезнело, светлые брови мрачно сошлись к переносице. Он передернул губами и хмуро поджал их, а затем, будто приняв непростое решение, в три широких шага преодолел разделявшее их расстояние и подошел почти вплотную к кровати, сверху вниз устремил на Изану прямой, открытый взгляд. — Я хотел тебя увидеть, — без обиняков заявил Манджиро, серьезно глядя в его лицо. — Хотел посмотреть тебе в глаза. Изана ожесточенно фыркнул и ответил ему немигающим агрессивным взглядом. — Насмотрелся? — с издевкой протянул он. — Теперь можешь проваливать отсюда. Я не хочу тебя видеть. Изане было невыносимо смотреть на него, даже находиться в одном помещении с ним казалось пыткой. Манджиро Сано был причиной всех его бед и несчастий — он давно и прочно убедил себя в этом. Но Манджиро Сано стал также и первой трещиной, зазмеившейся по дрогнувшим стенам его привычного мира, когда отказался ненавидеть его в ответ. Изана не знал, что делать с чувствами, которые вызывал в нем этот сопляк. Они были мучительными, слишком непонятными — они были невыносимыми, эти чувства. Изана хотел, чтобы он просто оставил его в покое, убрался к чертям куда подальше и позволил ему забиться в вырытую собственными руками яму, наполненную растерянностью, опустошением и презрением к самому себе. Вот только у назойливого придурка явно были совсем другие планы, потому что уходить он не собирался, более того — продолжал надоедать Изане своей болтовней, как будто сам факт этого разговора не был чем-то противоестественным, извращенным, не имеющим места ни в какой реальности, когда дело касалось их двоих. Но Майки, похоже, было плевать на то, насколько неуместным и неправильным с его стороны было пытаться поговорить с Изаной, или, может, он этого даже не понимал, потому что заявил сейчас каким-то дурацким, ершистым и едва ли не обиженным тоном: — Я думал, что ты умрешь. И это было так… — Майки раздраженно цокнул языком, подыскивая нужные слова, — неправильно. Несправедливо. Он насупился, продолжая обвиняюще коситься на слегка охреневшего от его заявления Изану. Какого хера, серьезно? Что творится в лохматой башке этого придурка, если из его рта в результате вываливается такая околесица? — Да жизнь вообще несправедливая хуйня, если ты еще не понял, — язвительно процедил Изана и раздраженно хмыкнул, ненавидя каждую секунду этого разговора. — Нахера ты приперся сейчас ко мне? Майки надул поцарапанные щеки, принимая такой серьезный и задумчивый вид, будто Изана потребовал от него в двух словах объяснить основы квантовой физики, а не задал такой простой вопрос. Вытянув одну руку из кармана черного худи, он рассеянно почесал пальцем ссадину на скуле и небрежно пожал плечами. — У нас не было шанса нормально познакомиться, — выдал Майки результат своей полуминутной мыслительной деятельности, вызывая своим ответом новый приступ раздражения у начинавшего все сильнее звереть Изаны. После чего с бесяще важным выражением на поцарапанной морде вывалил недовольное: — Вообще, я думаю, это было очень нечестно: то, что ты знал обо мне, в то время как я даже понятия не имел о твоем существовании. Оторопевший от настолько дебильной претензии, Изана громко хмыкнул, умудрившись запихнуть в этот красноречивый звук все свое кипящее раздражение. — Выстави мне счет, — едко бросил он, закатывая глаза. Уму непостижимо! У этого идиота на самом деле опилки в башке вместо мозга? И это он-то смеет что-то вякать сейчас о нечестности положения, в котором они оказались? Он, проживший всю свою жизнь рядом с Шиничиро, всегда бывший для старшего брата на первом месте, имевший все то, о чем Изана мог лишь мечтать, сгорая от ядовитой зависти? Как же пиздецки этот придурок бесил его! — Ты ненавидишь меня, я знаю это. Не слепой, — неожиданно спокойным, усталым голосом обронил Майки. Его изменившийся тон вынудил Изану едва ли не против воли поднять голову и посмотреть на него. Манджиро встретил его взгляд, не отводя глаза. Смотрел в ответ пристально и серьезно. — Не обольщайся, Курокава, я от тебя тоже не в восторге. Но я хочу узнать тебя. И я хочу, чтобы ты узнал меня. А после этого — можешь продолжать меня ненавидеть. Если захочешь. Вновь засунув обе руки в центральный карман на растянутом худи, он слабо пожал плечами, продолжая прожигать Изану прямым и открытым взглядом. Несколько секунд Изана просто молча таращился на него в ответ, увязая в кипящем вареве растревоженных эмоций, которым он не мог подобрать правильного названия. Сопляк бесил его неимоверно — бесил еще больше от того, что своими словами, этими своими честными телячьими глазами, одним своим дурацким видом вызывал в Изане обжигающее, доселе незнакомое и оттого мучительное чувство стыда. Чего он хотел добиться, этот наивный придурок? Или он надеялся, что после его слов они кинутся друг другу в объятия, оставив в прошлом все обиды? Потому что это было невозможно. Потому что этим обидам, этим накопленным за последние несколько лет грехам было слишком тесно в прошлом Изаны, они не помещались там, мутной водой просачивались в настоящее, пачкая-пачкая-пачкая его своей застарелой грязью. — Если ты считаешь, что я так легко поменяю свое мнение о тебе, то ты совсем идиот, — хрипло пробормотал Изана, опуская глаза и отводя взгляд от бесяще искреннего лица стоявшего возле его кровати парня. Он не хотел смотреть на него. Не мог смотреть на него. — Никто и не говорит, что будет легко, — отчеканил Майки. Изана нахмурился и мрачно поджал губы, упорно не глядя на него. — Но я не привык пасовать перед трудностями. — Манджиро сделал короткую паузу, а следом спросил с неприкрытым вызовом: — А ты? Что-то болезненно защемило внутри от его слов, но ответить на эту провокацию Изана не успел: дверь распахнулась, и на пороге возник рассерженный полицейский, тут же двинувшийся к подскочившему на месте Манджиро. — Ты как сюда пробрался? — пробасил коп, хватая за локоть примирительно поднявшего руки парня. — Проблем захотелось? Этот человек находится под следствием, визиты запрещены! Не дав Манджиро и слова вставить, полицейский решительно поволок его за собой. Майки покорно засеменил следом за офицером, но на пороге все же успел обернуться и бросить на Изану настойчивый, многозначительный взгляд. Когда дверь за ними закрылась, Изана шумно выпустил воздух из легких и закрыл глаза. Начинала болеть голова и ужасно хотелось помассировать виски, но одна рука была прикована наручником к кровати, поэтому ему пришлось ограничиться лишь попыткой выдавить зарождающуюся мигрень, сжав переносицу пальцами свободной ладони. Манджиро Сано вломился в его жизнь и нагло пытался занять в ней неполагающееся ему место. Он был до зубовного скрежета неудобным человеком и задавал такие же бесяще неудобные вопросы. Это выводило из себя, раздражало. Но сильнее всего Изану раздражало то, что даже после ухода назойливого сопляка он продолжал думать о его словах.

***

Следующие дни слились в бесконечную череду восстановительных процедур, осмотров и литров медикаментов, которые, казалось, скоро заменят собою кровь в его венах. Полицейские за дверью сменяли друг друга и пропускали в его палату только медсестер, приходивших обновить физрастворы в капельницах и помочь ему с гигиеническими процедурами, которые он пока что не был в состоянии выполнять самостоятельно. Как унизительно. Изана потерял счет дням, — но вряд ли успело пройти много времени с тех пор, как он оказался в этой больнице. В один из таких дней, когда он был не в силах противостоять навалившейся на него коматозной сонливости, вызванной медикаментами, ему показалось, что он видел Мичиру, зашедшую проверить его состояние. Изана изо всех сил попытался вытащить себя из пучин этого обморочного сна, но циркулировавшие в его крови лекарства оказались сильнее его воли. С горечью он думал о том, что Мичиру, скорее всего, специально приходила к нему именно в те моменты, когда он был в отключке, чтобы избежать неудобных разговоров с ним. Он окончательно уверился во мнении, что она избегала его. И поэтому неожиданное появление Мичиру на пороге его палаты после утреннего визита медсестры стало для Изаны настоящим потрясением и выбило из ставшей уже привычной рутины. Он выпрямился на кровати, взволнованно глядя на нее, застывшую в дверях — Мичиру будто пыталась решить, стоит ли ей заходить внутрь или лучше будет просто развернуться и уйти. Изана попробовал сесть ровнее на осточертевшей ему больничной койке, чтобы не выглядеть так жалко перед ней, — но ему помешало закованное в наручник запястье. Металлический браслет громко звякнул, ударившись о боковую перегородку кровати — звук неприятно резанул по ушам, безжалостно напоминая, в каком незавидном положении он находился на самом деле. Разволновавшись, Изана на миг испугался, что Мичиру сейчас уйдет, но она, будто приняв окончательное решение, лишь шире раскрыла дверь его палаты. — Привет, — тихо поздоровалась Мичиру, почему-то все еще стоя на пороге. — Как ты себя чувствуешь? Проклиная связывающую язык неловкость, Изана прочистил горло, надеясь вернуть голосу привычное звучание, и пожал плечами. — Я… нормально. Все нормально. Мичиру кивнула несколько раз, продолжая смотреть на него по-странному оценивающе, неуверенно. Проклятье, разговор снова не клеился — все его попытки заранее подготовиться к новой встрече с ней опять провалились. Но он обязан был предпринять хоть что-то, сказать ей что-то такое, что убедило бы ее остаться — Изана не мог упустить такой редкий случай наконец-то поговорить с ней. Однако не успел он даже рта раскрыть, как Мичиру вдруг сама прервала затянувшееся молчание: — Хорошо. Это хорошо. Тогда… Тут кое-кто очень хочет увидеться с тобой. Изана застыл с растерянно открытым ртом, озадаченный ее словами. Кто мог хотеть увидеть его? Какуче не выпускали из дома, а кроме него больше никто бы… Тихий шелест прорезиненных колес по кафельному полу заморозил незаконченную мысль в его голове. Разучившись дышать, Изана потрясенно смотрел, как Мичиру, о чем-то быстро переговорившая с дежурившим у двери недовольным полицейским, аккуратно завозила в его палату кресло-каталку с сидевшей на нем девушкой. Изане показалось, что чья-то невидимая рука жестоко смяла в кулаке все его внутренности, скрутила их в тугой узел, который уже через миг камнем обрушился в низ его живота. Глаза расширились до предела, впитывая каждую черту на осунувшемся лице светловолосой девушки, смотревшей на него с опаской и нерешительностью. Ее голову закрывала белая повязка, будто еще сильнее подчеркивавшая бледность лица и глубину болезненных синяков под медово-карими глазами. Она изменилась. Конечно же, она изменилась за прошедшие — сколько? — шестнадцать, семнадцать лет? Изана помнил ее совсем крошечной, но сейчас ему так легко было различить черты той маленькой девочки в миловидном лице глядевшей на него девушки. Паника и жгучий стыд в равных долях затопили его с головой — внутри болезненно давило и тянуло от одного взгляда на ее осунувшееся лицо и эту белую повязку, скрывавшую под собою травму, от которой она пострадала по его вине. Он почти допустил смерть Эммы. Он позволил другому человеку попытаться отнять жизнь его сестры. Ужас и мучительный стыд, разбавленные презрением к себе подступили к горлу нестерпимой желчью. Изану тошнило от самого себя до такой степени, что хотелось закрыть глаза и просто перестать существовать. Но он не имел права на такой трусливый, такой легкий исход. И сейчас он обязан был собрать все жалкие крохи и без того никогда не присущего ему достоинства, чтобы встретить взгляд своей сестры, которую он едва не убил — и ответить за содеянное. Изана не был готов к встрече с Эммой. Не думал, что когда-либо был бы готов — не после того, что совершил по отношению к ней. Чувствовал себя пугающе беззащитным и уязвимым под ее внимательным взглядом, но продолжал упрямо смотреть на нее в ответ, собрав в кулак всю свою волю. Принимать свои грехи было непросто. Но смотреть им в лицо сейчас, видеть их отражение в знакомо-незнакомых медовых глазах, почти забытых после стольких лет — пожалуй, это было самой изощренной пыткой, какую Вселенная могла придумать, чтобы наказать его. Мичиру тактично вышла за дверь, оставляя их вдвоем. Он слышал, как она успокаивает полицейского, протестовавшего против этого несанкционированного визита к заключенному. Эмма же, помедлив, аккуратно направила кресло-каталку к его кровати. Изана мог поклясться, что сердце увеличилось в десятки раз, заполнило собою всю грудную клетку, ломясь наружу, будто желало убраться ко всем чертям из его ослабевшего, искалеченного тела. Пронизывающий страх, не похожий ни на что, испытанное им прежде, парализовал все мышцы, украл дыхание — оставил лишь оглушающий шум крови в ушах. Превозмогая стыд, Изана продолжал смотреть на свою сестру, глядевшую на него увлажнившимися глазами. Сейчас она заговорит — и он знал, что она скажет. Он почти хотел, чтобы Эмма кричала на него, осыпа́ла проклятиями и обвиняла в том, что он позволил ее искалечить. Он заслуживал всего этого — и намного больше. Губы Эммы дрогнули, раскрываясь, и Изана невольно сжал кулаки, задержал дыхание, мысленно готовясь принять на себя весь шквал заслуженной ненависти, которую она сейчас должна была испытывать к нему. Сейчас. Сейчас она скажет… — Изана… — голос тонкий и ломкий, дрожащий от эмоций. Сейчас, вот сейчас… — Изана… прости меня! Изана даже сам почувствовал, как вытянулось от изумления его лицо. Он ослышался, конечно же. Не так понял. Может, у него просто слуховые галлюцинации после всего обилия медикаментов, которыми его пичкали изо дня в день? Изана пытливо всмотрелся во взволнованное, разрумянившееся лицо своей сводной сестры, в ее блестящие от слез глаза, наполненные до краев жгучими эмоциями. Она не могла сказать того, что сказала, зачем бы ей говорить что-то подобное ему? — Я не по… — глухо проскрипел он, совсем растеряв контроль над голосовыми связками, но Эмма не дала ему закончить. — Нет, пожалуйста, не перебивай, дай мне договорить. — Она протянула руку и нерешительно, будто боясь, что он грубо оттолкнет ее, опустила кончики подрагивающих пальцев на его скованное наручником запястье. — Я очень долго собиралась с духом, чтобы сказать это, и если не сделаю этого сразу же, растеряю всю свою смелость. Я прошу у тебя прощения. Прости меня, Изана! Он таращился на нее, потрясенный до глубины души, до краев переполненной растерянным смятением. А Эмма, осмелев, уже сильнее сжала тонкими пальцами его безвольную ладонь — ее рука была мягкой и теплой. — Прости за то, что я не стала искать тебя, как обещала в детстве. За то, что я перестала тебя ждать. Но больше всего, прошу тебя, прости меня за то, что испугалась. Я такая гадкая, если бы ты знал, как я корила себя за свою трусость! Ведь я знала, что Шиничиро нашел тебя. Я знала, что он ходил к тебе в приют, но я никогда… — Эмма икнула, давя подступивший к ее горлу всхлип. Ее покрасневшее лицо блестело от слез, бесконечно струившихся из уже припухших глаз. — Я так никогда и не пошла с ним. Ни разу не попросила Шина хотя бы передать тебе привет, потому что… потому что я испугалась, Изана! Я испугалась, что после стольких лет мы стали совсем чужими друг другу, и я не хотела… я не хотела подтвердить это для себя, придя к тебе вместе с Шином и увидев, что ты меня даже не помнишь. И поэтому я… я делала вид, что ничего не знаю, притворялась, что я сама о тебе не помню, что мне все равно, но мне… мне не было все равно, никогда не было! Я так виновата перед тобой! Прости, пожалуйста, прости меня! Она все плакала и плакала, отчаянно держась за его онемевшую руку, а Изана, потрясенный до глубины души, смотрел на ее худенькие, подрагивавшие плечи и чувствовал, как нарастало внутри него мучительное давление — будто кто-то выскреб из его живота все органы и взамен них запихнул под ребра до невозможности раздутый воздушный шар, грозящий лопнуть с минуты на минуту и этим взрывом разнести его на миллион кровавых ошметков. Невыносимо, так невыносимо ему было слушать эти извинения — которых он был не достоин, которых не заслужил бы и проживя десять жизней. Как могла Эмма извиняться перед ним после всего, что он натворил? Изане было больно, так мучительно больно от каждого ее слова, от ее дрожащего голоса, наживо взрезавшего его разоренное, испорченное сердце. Ему было так больно, что почти против воли изо рта вырвалось исступленное, измученное: — Замолчи! Эмма дернулась, будто от удара, икнула, подавившись всхлипом, и уставилась на него испуганно, моляще. Изана выругался про себя, осознав, как неправильно, как грубо прозвучало то, что он сказал. Хотелось ударить себя за этот всплеск эмоций — ведь Эмма совершенно точно поняла его превратно. Изану будто окатило раскаленной лавой, каждое нервное окончание обожгло взревевшей внутри него паникой и лихорадочной потребностью сию же секунду объясниться, не дать мыслям Эммы направиться по ложному пути. Изнывая от шквала обуревавших его мучительных эмоций, Изана развернул свою ладонь под ее пальцами — многозначительно звякнула цепь наручника, напоминая о том, в насколько глубокую задницу он себя затолкал — и отчаянно ухватился за ее руку, которую она, испугавшись, уже готова была отдернуть. Лихорадочно сжав ее дрожащие пальцы, Изана сбивчиво прохрипел, не узнавая свой голос: — Не извиняйся, только не извиняйся передо мной… Эмма, — горло стиснуло жутким спазмом на ее имени, и оно прозвучало сдавленно, ломко, но Изана упрямо продолжал, подгоняемый отчаянной потребностью сказать ей все то, что копил в себе эти несколько дней взаперти — взаперти больницы и своего воспаленного разума. — Ведь это не ты… это не ты должна извиняться. Не передо мной. Ты хоть понимаешь, что ты пострадала из-за меня? Едва не погибла — из-за меня? — Голос начинал дрожать, ломался, рвался ветхим пергаментом на этих словах, кровавыми чернилами выцарапанных на каждой его мысли. — Как ты можешь теперь говорить все это? Почему не презираешь меня? — Слова комкались, наскакивали друг на друга, торопясь озвучить то самое выстраданное, наболевшее, что таилось на дне зачерствевшей души: — Я ведь тебе даже не родной! Почему-то так сильно болели глаза — в них будто загоняли раскаленные иглы, и эти уколы жгли, жгли, бесконечно жгли слизистую, до такой степени, что Изана чувствовал горячую, позорную влагу на своих щеках, но был бессилен остановить это мучительное жжение. Эмоции сменяли одна другую на взволнованном, заплаканном лице Эммы, в которое он вглядывался с жадным вниманием, изучая знакомые и в то же время изменившиеся черты, пытаясь отыскать внутри себя хотя бы каплю тех презрения и обиды, которые столько лет чувствовал к ней. Бесполезно — он был пуст внутри, обнулен, иссушен, сломан. Ненависти больше не было — ее заменили тоскливая горечь, пугающее в своей непривычности чувство вины, обреченное смирение и бесконечная усталость от самого себя. А выражение лица Эммы неожиданно изменилось, смягчилось, будто осветившись изнутри — этот нежный свет отразился ласкающим зрение легким бликом в мягких линиях ее улыбки. Ее пальцы крепче сжались на его подрагивавшей от напряжения руке, без тени презрения коснулись позорного тюремного браслета, вцепившегося в его запястье обещанием расплаты за грехи. — Разве важно то, что у нас разная кровь? — прошептала Эмма, пытливо заглядывая в его полыхавшие от боли глаза, еще глубже загоняя наточенные ножи в его кровоточащее сердце. — Изана, я не хочу все испортить — опять. И еще я очень хочу… — смутившись, Эмма сильнее сжала его ладонь, посмотрела на него с надеждой, от которой так остро защемило где-то глубоко в груди, — я очень хочу, чтобы мы попробовали снова стать семьей. Пообещай… пожалуйста, пообещай, что ты хотя бы попытаешься. Он не нашелся, что ответить ей. Слишком много переменных было в этом сложном уравнении: его ждало тюремное заключение, и даже оно не способно будет до конца очистить его от той грязи, которой он добровольно измазывал свою жизнь, сколько себя помнил. И все же, где-то очень глубоко, в самом потаенном уголке его души робко шевелилось что-то теплое и неназванное, пробужденное словами Эммы и ее признанием той трагичной несправедливости, которая выстраивала между ними стену все эти годы. Потому что всю свою жизнь Изана, не признаваясь в этом даже самому себе, так отчаянно жаждал, чтобы его увидели и засвидетельствовали, как жестоко и нечестно обошлась судьба с его таким простым и в то же время таким невыполнимым желанием: всего лишь быть сыном, быть братом, быть частью чего-то большего. Быть частью чьей-то семьи. Иметь то, что для большинства людей было чем-то, само собой разумеющимся. Но теперь Изана чувствовал себя выпотрошенным до самого нутра, его душу будто выскребли из него по чайной ложке, оставив его пустой, печальной оболочкой для пустоты, которую он больше не знал, чем наполнить. Семья всегда была недостижимой мечтой, неуловимым мотыльком, порхавшим над огнем его искалеченной ненависти, обжигая свои хрупкие крылья. Изана не знал, как быть для кого-то семьей. Не был уверен, что когда-либо сумеет это понять. Но Эмма не стала требовать от него немедленного ответа. Она лишь сжала напоследок его ледяные пальцы и аккуратно направила кресло-каталку к двери, которая раскрылась, на миг показав встревоженное лицо стоявшей в коридоре Мичиру. Она скользнула обеспокоенным взглядом по Изане, и он торопливо опустил голову, не желая, чтобы она увидела его лицо в этот момент, когда он чувствовал себя настолько разбитым и сломленным. Сейчас его почти устраивало то, что Мичиру старалась минимизировать свои контакты с ним. Изана был уверен, что теперь снова долгое время не увидит ее. Тем сильнее было его удивление, когда Мичиру вновь возникла на пороге его палаты, помедлила там в нерешительности и наконец все же зашла внутрь, прикрыв за собою дверь. Ее появление застало его врасплох: Изана осознал, что на его щеках все еще были видны влажные дорожки слез — следов его полного душевного раздрая. Он не хотел, чтобы Мичиру увидела его в таком состоянии — уязвимом и подавленном. Она и без того всегда видела только самые неприглядные его стороны — уж он постарался над этим. Поэтому Изана поспешно опустил голову, попытавшись незаметно вытереть щеки свободной рукой и с удручающей ясностью понимая, что Мичиру не могла не заметить его движения. Он так хотел увидеться с ней, так хотел поговорить, — но по иронии судьбы именно сейчас был меньше всего готов к разговору, которого так долго ждал. — Мне нужно проверить твои показатели, — тихо пояснила Мичиру свое появление, подходя к его кровати. Изана упрямо смотрел в сторону, отвернув голову к окну — он понимал, что глаза покраснели и припухли, сдавая его с потрохами, и всеми силами пытался скрыть это от Мичиру. Ему стыдно было находиться перед ней в таком виде. — Я думал, ты меня избегаешь, — глухо пробормотал он, просто чтобы хоть что-то сказать, нарушить эту протянувшуюся между ними неловкость и отвлечь Мичиру в надежде, что тогда она не будет слишком внимательно приглядываться к нему. Она дерганно повела плечом от звука его голоса и с чрезмерной поспешностью возразила: — Я тебя не избегала. Изана снисходительно хмыкнул себе под нос, а Мичиру, осознав, что этим торопливым ответом только сильнее подчеркнула его правоту, побежденно признала: — Ладно, избегала, ты прав. — Она развернулась к нему, рассеянно потерла пальцами бровь, и устало вздохнула. — Это сложно. — Между нами разве когда-то бывало иначе? — со слабой, невеселой улыбкой напомнил Изана, рискнув все же повернуться к ней. Он надеялся, что предательские следы влаги на его щеках уже успели просохнуть. Мичиру хмыкнула в ответ на его слова и возвела глаза к потолку. Она не уходила, и Изана с робкой надеждой сказал себе, что это, должно быть, хороший знак. — Эмма попросила ни о чем ее не спрашивать, — обронила Мичиру, глядя на него сверху вниз слегка прищуренными глазами. — Я согласилась при условии, что она не будет больше плакать. Изана поджал губы, расслышав — или подумав, что расслышал — красноречивый обвинительный подтон в ее словах. Хмуро сведя брови к переносице, он поднял голову и прямо встретил ее взгляд, с усталым вызовом всматриваясь в прозрачную гладь ее серых радужек. — Ты думаешь, что это я нагрубил ей и обидел, довел до слез, — с горечью проговорил Изана, покачав головой. Это было ожидаемо, но от того не менее больно. Однако Мичиру лишь раздосадованно цокнула языком в ответ на его слова. — Я прекрасно вижу, что Эмма была здесь не единственной, кто плакал, — без обиняков заявила она, и Изана против воли напрягся, вновь чувствуя себя слишком уязвимым под ее внимательным взглядом. Что ж, глупо с его стороны было надеяться, что она ничего не заметит. Каким же жалким она должна была считать его в этот момент. Мичиру же с внезапной нотой горечи в голосе добавила: — А ты как всегда додумываешь за меня мои же мысли — и не угадываешь. Знаешь, вместо этого ты мог бы просто спросить, что я думаю на самом деле, а не решать все за меня. Но тебе ведь очень нравится принимать решения за других людей. Всегда нравилось. Сердце споткнулось, пропустило удар. Застарелая обида, хищно прятавшаяся между слогами брошенных ею колких слов, скалилась на него голодным волком. С усилием сглотнув, Изана заставил себя вновь поднять голову и не таясь встретить ее хмурый взгляд. — Скажи это, — тихо попросил он, против воли собирая пальцы в кулаки, готовясь принять удар, от которого прежде так трусливо уворачивался. — Просто скажи это. Мичиру крепко сжала губы — так сильно, что они побелели, превращаясь в белую полосу на ее уставшем лице. Ее глаза в этот момент казались бездонными, отражая, будто зеркала, давнюю боль, не имевшую срока годности. — Ты разбил мне сердце, — тяжелым тоном отчеканила Мичиру, взрезая воздух вокруг них этими словами, растерявшими бесполезную шелуху недомолвок и недосказанностей. — Ты хоть понимаешь, хотя бы малейшее представление имеешь о том, в каком состоянии оставил меня тогда? Знаешь, каково это было: проснуться в одиночестве, а следом узнать, что в твою квартиру заселяются другие люди? Ты просто сбежал. Она мотнула головой, переводя дыхание, поднесла кулак ко рту, будто желая утихомирить и запереть внутри себя так долго подавляемые чувства. Изана молчал. Впитывал каждое слово, не защищаясь, открывал исполосованное неправильными решениями сердце для той боли, которую ей причинил. Он не перебивал ее, давал выговориться, и Мичиру, быстро восстановившая контроль над своими эмоциями, с ясно различимым вызовом в голосе процедила: — В тот день тебе было наплевать на то, что думаю обо всем этом я. Тебе даже в голову не пришло хотя бы попробовать поговорить со мной. Ты просто сбежал от меня и от своих чувств. А они были, эти проклятые чувства, и я не поверю, если ты сейчас начнешь это отрицать. Изана все так же молча смотрел в ее раскрасневшееся лицо, наконец-то потерявшее восковую неподвижность безразличной маски — выпущенные на волю эмоции разбили эту маску на тысячу осколков, открывая ему ее истинные чувства. И он больше всего на свете желал сейчас, чтобы и Мичиру смогла разглядеть в его лице все то, что он так упорно держал взаперти все эти долгие годы. Не отводя от нее пронзительного взгляда, напитанного горечью сожаления и запоздалой искренностью, Изана тихо, но твердо прошептал: — Я не буду этого отрицать. Мичиру уставилась на него с беспомощно открытым ртом — растерялась, не услышав от него возражений, которых совершенно точно ожидала, и потому теперь не знала, как реагировать на его внезапное признание. Она рвано втянула воздух ртом, будто хотела что-то сказать, но через миг передумала и плотно сомкнула губы. Распутав сложенные на груди руки, Мичиру усталым жестом потерла глаза пальцами и вновь перевела на Изану выцветший взгляд, зацепилась им за его лицо, с задумчивой внимательностью обвела его черты. — Ты оставил все ради своей мести Манджиро, — устало прошептала она, хмуря брови. — Наплевал на все хорошее, что могло бы быть в твоей жизни, если бы ты перестал так отчаянно гнаться за своей ненавистью. Ты разрушил все, что имел, чтобы стать настоящим преступником и попытаться сломать жизнь мальчишки, который даже понятия не имел о твоем существовании. Скажи мне, Изана, стоило оно того? Он не мог больше выдерживать ее взгляд — слишком нестерпимыми оказались стыд и боль, которые Изана чувствовал под прицелом ее глаз. Поэтому он опустил голову, перевел взгляд на свои сжатые в кулаки пальцы. Хотелось провалиться сквозь землю, сгинуть навеки в раскаленных пучинах геенны огненной, — но даже на это он не имел сейчас права. Если он хотел поговорить с Мичиру и сказать ей все те слова, что так долго томились взаперти, ожидая своего часа — то сейчас было самое время. Он не мог упустить этот шанс. Ведь вполне вероятно, что другой такой возможности ему уже не представится, учитывая положение, в котором он оказался — в которое сам себя загнал. Винить за это он мог только лишь самого себя. С усилием сглотнув, Изана облизнул иссушенные губы и хриплым голосом выдавил из себя побежденное: — Ты права. Я налажал. И я понятия не имею, как мне исправить все это. Не думаю, что имею право желать возможности оправдаться. Я поступал осознанно и принимал решения тоже осознанно — поэтому оправданий не заслужил. — Не отдавая себе в этом отчет, Изана так сильно сжал кулаки, что в кистях болезненно заныло. Неосознанно, он дернул закованной в наручник рукой, и тюремный браслет со зловещим звоном ударился о металлическую перекладину сбоку от кровати. — Та ненависть… она ведь была единственным, что давало мне волю к жизни. Потому что иногда… иногда доброта и любовь оказываются недостаточным топливом, чтобы заставить человека и дальше цепляться за жизнь. А ненависть всегда давала мне такую силу. Всю жизнь меня сопровождало это чувство, и я побоялся выбрать что-то другое в тот момент, потому что… — Дыхание перехватило, и Изана осекся, с трудом проглотил слюну упирающимся горлом. Говорить об этом было все еще больно — до сих пор. — Потому что с потерей Шиничиро я лишился последней ниточки, которая еще могла привести меня к достойному будущему. — Превозмогая стыд и неловкость, он заставил себя поднять голову и вновь открыто взглянуть в лицо притихшей Мичиру. — Я думал, что это единственный доступный мне путь. Но я был неправ. Теперь я понимаю это. Я много думал обо всем этом за проведенные здесь дни. Только об этом и думал, если начистоту. В тот день, когда меня ранили, я был уверен, что доживаю последние минуты на этой земле. И в тот момент единственным, о чем я мог думать, о чем я хотел думать — была ты. Сердце готово было взорваться от волнения, пока он произносил эти такие пугающие его слова, слишком долго ждавшие своего часа, но Мичиру неожиданно отступила на шаг от его кровати, будто озвученное им признание хлестнуло ее жестокой пощечиной, и резко перебила его: — Не нужно. На один короткий миг Изана замер, обескураженный гневной категоричностью ее тона — но пути назад уже не было. Слова рвались наружу, обезумевшие от вкуса свободы, которой он так долго лишал их, поэтому он с лихорадочной поспешностью и едва ли не мольбой в охрипшем голосе прошептал: — Нет, пожалуйста, выслушай. Я задолжал тебе эти слова, которые должен был сказать еще тогда, но не смог. Я был неправ. Я был так чертовски неправ. Я должен был поговорить с тобой, должен был позволить тебе остаться рядом. Наверное, тогда все было бы иначе. Наверное… Я не знаю. Что я знаю, так это что не заслуживаю твоего прощения. Но я правда верил, что так будет лучше. — Разволновавшись, Изана выпрямился на проклятой кровати, к которой был буквально прикован все эти дни, и неосознанно потянулся всем телом к Мичиру, напряженно застывшей в шаге от его койки со стиснутыми в кулаки пальцами. Во рту ужасно пересохло, но он не разрешал себе остановиться, слова ломились из него одно за другим, не позволяя даже набрать достаточно воздуха для каждого нового торопливого откровения. — Я думал, что своим уходом смогу защитить тебя, потому что я так ужасно боялся тебя сломать. Люди ломаются вокруг меня. Всегда ломались. И это именно я был тем, кто ломал их, каждый раз. В порыве чувств Изана слишком неосторожно пошевелился, и грудь пронзило острой болью, которая тут же сползла вниз, в живот, злыми иглами впилась в поврежденные внутренности. Мичиру нахмурилась, увидев, как он вздрогнул всем телом, а его лицо исказила мимолетная гримаса боли, но Изана не дал ей перебить его, торопясь высказать все то, что болело внутри куда сильнее поврежденного легкого и раскуроченных органов. — Это не оправдывает меня, я знаю. Я совершил много зла. Слишком много. И я отвечу за все, что сделал. Но прежде чем это случится, я должен сказать тебе. Мичиру, — его голос надломился на ее имени, а сама она меленько вздрогнула, будто ее имя, произнесенное им, причинило ей мучительную боль. Когда-то она сцеловывала свое имя с его истерзанных губ, и этот разительный контраст сейчас заставлял покрываться трещинами остатки его души. Хрипло, сломленно, Изана прошептал: — Мне жаль. Мне так жаль, что я причинил тебе столько боли. Если бы я мог исправить все это, если бы только… Но я не могу. Ты имеешь полное право меня ненавидеть. Но я должен был сказать тебе еще тогда, преодолеть этот чертов страх и сказать тебе, как сильно я тебя лю… — Нет, — с неожиданным гневом почти прорычала Мичиру, пронзая его потемневшим взглядом. Лицо ее вдруг покрылось мертвенной бледностью, черты исказились в смешанной гримасе злости и агонии. — Не смей говорить этого, Изана. Я не хочу этого слышать. Он послушно замолчал, неотрывно глядя на нее, впитывая эти бесконечно сменяющие друг друга эмоции на ее лице. Ее яростная вспышка больно ударила его, но Изана понимал, что не вправе был ожидать от нее чего-то иного. С побежденным смирением он признавал, что Мичиру, должно быть, воротило от его признаний. Было эгоистично с его стороны вываливать на нее свои непрошенные чувства после всего, через что он заставил ее пройти. К чему Мичиру признания в любви от преступника, которому светит тюремный срок? Ее больше ничего не должно связывать с таким пропащим человеком, как он, вот только все тот же эгоизм, который не искоренила из него даже встреча со смертью, требовал сказать ей, открыть все то, что он так долго держал в себе. И сейчас Изана усилием воли заставлял себя молчать. Он и без того причинил ей много зла, а потому хотя бы сейчас обязан был прислушаться к ее желаниям. Мичиру тем временем прожигала его гневным взглядом из-под сурово нахмуренных бровей. В уголках ее губ проступили горькие морщинки, будто она всеми силами пыталась не выпустить из себя рвавшиеся наружу несдержанные слова. — Думаешь, ты можешь вот так запросто сказать мне об этом? — прохрипела она дрогнувшим голосом. — Вот так просто сказать мне о своих чувствах сейчас, когда это уже не имеет никакого… Да как ты… ведь я… А, проклятье! Мичиру выругалась и с шумным выдохом закрыла глаза, сдавила переносицу большим и указательным пальцами, будто пыталась вернуть себе самообладание и одновременно с этим отогнать изнуряющую головную боль. Какое-то время она молчала, просто стоя перед ним с опущенной головой, и делала размеренные, глубокие вдохи и выдохи. Изана же молча слушал ее дыхание, жадно впитывал глазами ее лицо, каждое ее мимическое движение — и безропотно позволял ноющей боли выбираться из сердца и прорастать корнями в каждом его нервном окончании. Ждал ее приговора. Наконец, достаточно успокоившись, Мичиру медленно выдохнула и подняла голову, устремила на его осунувшееся лицо потухший взгляд. В ее глазах больше не бесновалось гневное пламя — лишь тлеющие угли выгоревшей ярости подсвечивали изнутри серую гладь ее радужек. Она вновь шагнула к его кровати, и Изана затаил дыхание, буквально каждой клеткой своего тела ощущая эту такую манящую и более недоступную ему близость к ней. — Однажды ты сказал мне, что человеческая жизнь гроша ломаного не стоит, а твоя — тем более, — проговорила Мичиру тусклым, выцветшим голосом, устало глядя в его глаза. — Я хочу, чтобы ты знал: ты неправ. Я хочу, чтобы ты сам это понял и убедился в этом. Человеческая жизнь бесценна. И твоя — тоже. Что бы ты ни думал о себе, но твоя жизнь имеет огромную цену — для Какуче, для тетушки Акимару, для Майки и Эммы. — Мичиру осеклась, помолчала пару секунд, в сомнении сминая губы, и наконец совсем тихо добавила: — Для меня. Сердце пропустило удар в груди Изаны, болезненно споткнулось об эту незаслуженную, украденную у судьбы надежду, которая робко шевельнулась у него под ребрами от ее слов. Он открыл рот, но Мичиру не дала ему заговорить, подняла руку, безмолвно останавливая любые слова, которые он мог бы сказать ей в ответ. — Ты сделал мне больно, — произнесла она, придавливая его к кровати тяжестью своего усталого голоса. Мичиру не отводила взгляда от его глаз, и Изана позволял ей увидеть каждую эмоцию, рождавшуюся в нем в ответ на сказанное ею. Это было так страшно: не скрывать своих чувств. Он не привык к этому. Но сейчас он очень старался не закрываться — ради нее. А Мичиру тем временем продолжала: — Ты сделал мне так больно, как никто и никогда во всей моей жизни, а мне делали больно с самого детства самые близкие люди. Я принимаю твои извинения, потому что знаю: тебе это нужно сейчас гораздо больше, чем мне. Тебе нелегко, я вижу, и тебе будет еще тяжелее. Я тебя не оправдываю и не принимаю всего того, что ты совершил. Но я не собираюсь тебя отталкивать. Просто потому что я хочу, чтобы до тебя дошло: люди имеют право на вторые шансы в жизни. Даже ты. Изана, даже ты не заслуживаешь одиночества. Даже после всего, что сделал. Я хочу доказать тебе, что есть люди, которые желают остаться на твоей стороне вопреки всему, что ты совершил. Тебе нужно научиться перестать отталкивать их. Он не знал, что сказать. С ужасом чувствовал вернувшееся позорное жжение в глазах, в то время как глаза хмуро глядевшей на него Мичиру оставались сухими. Она не плакала из-за него — больше нет. Ее слова ранили, но к этой боли примешивалось что-то еще — робкое, неуверенное. Благодарность — за то, что она нашла в себе силы на это неохотное милосердие, которого он был не достоин. Мичиру могла растоптать его, без сожалений столкнуть в пропасть, на краю которой он раскачивался в попытке не сорваться вниз, — но она не сделала этого. Вместо того, чтобы толкнуть, она протянула ему руку, помогая удержаться на краю. Он не заслуживал ее милосердия, Изана прекрасно понимал это. Он не заслуживал — тогда почему же так трепетно, так щемяще тянулось его сердце к этому дарующему надежду теплу? Двигаясь рефлекторно, не отдавая себе отчета в своих действиях — Изана, забыв о страхе, осторожно коснулся ладонью закованной в наручник руки ее пальцев, неподвижно лежавших на боковой перекладине его кровати — в какой-то момент Мичиру, сама того не заметив, положила на нее свою руку, дав ему шанс на это украденное прикосновение. Она вздрогнула — ее пальцы застыли под его ладонью, а тепло ее руки проникало через мельчайшие поры его кожи, разгоняя обосновавшийся в венах холод. Едва дыша от волнения, почти ничего не слыша из-за оглушительного шума крови в ушах, Изана прошептал: — Мичиру… Он не знал, что хотел сказать ей. Понимал лишь, что не может сейчас молчать — ему жизненно необходимо было заговорить, сказать ей хоть что-то в ответ. Вот только Мичиру ему этого не позволила. Она вновь заговорила, и Изане стало не по себе от странной обреченности в ее голосе — как будто она давно уже приняла тяжелое решение, с которым успела смириться. — Я хочу, чтобы ты понял меня правильно сейчас, — медленно и раздельно произнесла Мичиру. — То, что было между нами — никогда не вернется, это невозможно. Но я знаю, что сейчас тебе необходима вся поддержка от людей вокруг тебя, какую ты можешь получить. И я готова поддержать тебя — как… — Она запнулась, облизнула губы. Ее теплые пальцы меленько дрогнули под его ладонью. — Как человек, которому небезразлична твоя дальнейшая судьба. Но ничего более. Понимаешь? Каждое новое слово отбирало у него это несмелое тепло — оно исчезло окончательно, когда Мичиру аккуратно, но твердо вытянула свою ладонь из-под его пальцев, этим движением будто дополнительно подчеркивая сказанное ею. Не добавив больше ничего, она бросила на него последний усталый взгляд, развернулась и вышла из палаты, оставляя Изану наедине с его растревоженными мыслями и чувствами, не желавшими успокаиваться. Слишком много волнений и стресса пришлось испытать за эти несколько часов — и он чувствовал себя измотанным, выжатым до предела. Мичиру больше не нужны были ни его чувства, ни его любовь — исковерканная, болезненная, вывернутая наизнанку. Он и сам больше не был ей нужен — Мичиру переросла ту свою мучительную влюбленность в него, Изана был в этом уверен. И это было к лучшему — ей ни к чему было связываться с отбросом, вроде него, стоявшим на пороге тюремного заключения, совершившим столько зла. Мичиру остановилась, перестала бежать за ним и наконец-то двинулась в противоположную сторону, удаляясь от него все дальше и дальше. Но даже так, даже проваливаясь в эту боль отверженности ею, Изана чувствовал странный покой в самой глубине своего существа — там, где ранее бесновались осатаневшие демоны, полосовавшие кровавыми когтями его душу. Изана прекрасно понимал, что его ждет, и не собирался противиться своей судьбе. День слушания его дела уже был назначен, но он совсем не испытывал страха или волнения. Изану не волновал приговор, который вынесет ему суд — ведь единственно важное для него помилование он уже получил.

***

Два года. Когда судейский молоток со звонким стуком опустился на изготовленную для него подставку, безжалостно акцентируя вынесенный приговор — Изана ничего не почувствовал. Кроме, разве что, вялого удивления: он ожидал, что срок будет гораздо бóльшим. Государственный адвокат мало старался защищать его — Изана, впрочем, никак ему и не содействовал. Он не рассчитывал на оправдание и помилование. Пожалуй, даже не хотел этого. Он смирился со своей участью и считал ее вполне заслуженной. Поэтому, когда ему дали слово на последнем судебном заседании, Изана лишь коротко подтвердил, что признает себя виновным по всем пунктам. Пока говорил, затылком чувствовал разочарованные и расстроенные взгляды Манджиро и Эммы (эти двое упорно таскались на каждое слушание), и отчаянный — Какуче. Последний, к слову, во многом был причиной того, почему Изана так покорно принимал выдвинутые ему обвинения. Ведь, взяв на себя всю вину и признав ее, он снял обвинения с Хитто. Изана опасался, что Какуче не удержит язык за зубами, услышав, как он, и глазом не моргнув, признаёт все преступления Поднебесья, выставляя себя их главным зачинщиком — но, хвала богам, Хитто хватило ума промолчать и не сорвать попытку бывшего босса вытащить его задницу из этого дерьма. Какуче отделался регулярной отчетностью перед приставленным к нему офицером, верхушка Поднебесья разбежалась по стране не хуже крыс, удирающих с тонущего корабля, а их павший лидер отправлялся за решетку на незаслуженно короткие два года. Должно быть, отсутствие на его совести убийств в итоге действительно послужило причиной для смягчения приговора. Изана не хотел думать о том, что будет делать после завершения его тюремного срока. Сосредоточиться следовало на том, как остаться в живых к концу своего заключения. Впрочем, тюремное существование оказалось далеко не таким мучительным, каким он запомнил его в прошлый раз, в свои семнадцать лет. И это даже несмотря на то, что жизнь Изаны за решеткой усложнялась серьезной ослабленностью его организма: потеря селезенки уничтожила к чертям его иммунитет, поэтому он отвратительно часто болел, а еще вынужден был соблюдать лечебную диету, которая лишала его половины и без того скудного тюремного рациона. Изана приложил все усилия, чтобы не ввязываться в неприятности: вел себя тише воды и стойко не поддавался на провокации других заключенных, среди которых обнаружилась и парочка не самых приятных знакомых из его — уже прошлой — криминальной жизни. Он не защищался, когда его загоняли в ловушку, чтобы избить — после такого Изана мог провести неделю, а то и две в лазарете. Несколько шишек и синяков стоили уединения и спокойствия больничного крыла. Пытавшиеся достать его противники недоумевали, что с ним произошло и куда подевался тот необузданный Изана Курокава, который наводил ужас на всю криминальную фауну Йокогамы. Им было невдомек, что тот Изана Курокава попросту не очнулся на операционном столе. Возможно, именно его погибель и позволила женщине, которую он любил, заставить остановившееся сердце вновь забиться после клинической смерти, освободившей его от самого себя и от гнившей в его душе ненависти. Какуче первое время таскался к нему каждую неделю — он приходил бы и чаще, если бы тюремные правила позволяли. Должно быть, чувствовал себя ответственным и виноватым за то, что его друг оказался за решеткой. Дурак — виноват ведь в своем положении был один лишь Изана и только он. Ему пришлось едва ли не приказать Хитто завязать с этими бесконечными визитами и самобичеванием и начать жить для себя, перестать подстраивать каждый свой шаг под человека, не заслуживавшего такой преданности. Какуче его мнения не разделял — Изана видел это по его глазам с поселившимся в них упрямым выражением, — однако так сильно частить в тюрягу ради десятиминутных разговоров с ним он все же перестал. К не слишком приятному удивлению Изаны, посетителей у него и без Какуче осталось предостаточно. Дурацкому Манджиро не иначе как моча в башку ударила — Изана не понимал, чем еще объяснить его упрямые визиты в тюрьму для встречи с ним. Впервые обнаружив его вместо Хитто по ту сторону стекла комнаты для посещений, Изана растерялся и с трудом подавил ребяческий порыв просто развернуться и свалить назад в камеру. Не развернулся. И не свалил. Разговор получился натянутым и заполненным тягучими паузами — Изана даже не мог вспомнить после, о чем вообще они говорили, а вернее, большей частью неловко молчали, зыркая друг на друга через стекло. Он просто обрадовался и вздохнул с облегчением, когда приставучий мальчишка наконец-то свалил — Изана искренне надеялся никогда больше его не увидеть. Манджиро вызывал в нем слишком запутанные и противоречивые чувства, и раздражение занимало от них добрых восемьдесят процентов. Вот только мелкий хмырь перенял эстафету у Какуче и начал появляться в комнате для свиданий с досадной регулярностью. Так, Изана невольно оказался посвящен во всю подноготную распиздяйного детства этого придурка — самым странным было то, что привычная, вросшая в саму душу зависть слабо шевельнулась внутри него лишь пару раз, а потом и вовсе затихла, перестав пылать негодованием из-за счастливого детства Майки, которого он сам был лишен. Возможно потому, что детство Майки оказалось совсем не таким безоблачным и счастливым, как он привык думать. Вот так, незаметно для себя, Изана узнал о дурноватой любви Манджиро к тайяки. Совершенно не нужная ему информация. Вот так, незаметно для себя, он узнал о том, что Майки распустил Токийскую Свастику, решив окончательно завязать с бандюганскими делами. Вот так, незаметно для себя, Изана узнал, что Манджиро начал принимать участие в официальных мотогонках, отчего так по-дурацки пыжился, готовый лопнуть от гордости. Вот так, незаметно для себя, Изана начал неохотно отвечать на его вопросы о себе. Вот так, незаметно для себя, глупо, неправильно — он начал ждать визитов этого тупого пацана. А может, это, наоборот, было правильным?.. Манджиро и Какуче были не единственными, кто навещал его в тюрьме. Несколько раз Майки приходил вместе с Эммой, которая выглядела напуганной тюремной обстановкой, но тем не менее ее лицо моментально озарялось улыбкой при виде Изаны. Он не понимал, как кто-то мог вот так искренне улыбаться и радоваться из-за встречи с ним. Однако с каждым новым визитом Эммы все опаснее привыкал к этому робкому, теплому чувству в груди. А в один из дней Изану навестил совершенно особенный посетитель. Он тогда мучился сильной простудой, уже второй раз за месяц — спасибо отвалившемуся к херам иммунитету — и был совершенно нерасположен к разговорам. В комнату для посещений Изана плелся с температурой и твердой уверенностью, что там его снова ждет дурацкая, полная энтузиазма рожа Майки, и поэтому едва не грохнулся на пол, позорно запутавшись в собственных ногах, когда увидел сидевшего за стеклом человека. Мичиру явно нервничала и чувствовала себя крайне некомфортно, а на ее лице неоновыми буквами было написано сомнение в том, что ей вообще следует здесь находиться. У Изаны же сердце моментально проломило клетку ребер и ухнуло куда-то вниз, явно стремясь пробить земную кору. Он меньше всего ожидал увидеть ее здесь. Это был какой-то сюр: смотреть на нервно перебиравшую свои пальцы Мичиру через это проклятое тюремное стекло. Она принесла ему альбом, переданный Акимару-сан. На один короткий миг Изана ужаснулся, решив, что пожилой женщине стала известна правда о всех его грехах и его отвратительной лжи. Но Мичиру, увидев, как побелело его лицо, заверила его, что Акимару-сан по-прежнему убеждена, будто он учится за границей. Старая нянечка не находила себе покоя, переживая о пропавшем мальчишке, за которого так болело ее сердце, и поэтому Мичиру, не вдаваясь в подробности, призналась ей, что возобновила с ним общение. Волнуясь, что Изане может быть очень одиноко в другой стране, вдали от дома, Акимару-сан попросила ее передать ему этот старый альбом, наполненный фотографиями, хранившими самые добрые воспоминания его лишенного теплоты детства. Возвратившись в камеру, Изана тщательно спрятал альбом и берег его, как зеницу ока, трепетно проводя пальцами по обложке в тех местах, где его касалась Мичиру. Кто бы мог подумать, что даже в этой обители безнадеги и уныния он сможет обрести такой драгоценный лучик света. Шесть месяцев. Ровно столько времени Изана провел в тюрьме до того момента, когда получил неожиданное извещение о решении суда досрочно освободить его за примерное поведение и активное участие в социальных работах. Ему предстояло ежемесячно отчитываться перед назначенным ему офицером-надзирателем и предупреждать о любых своих перемещениях в пределах префектуры. Свободно перемещаться по стране и, тем более, покидать ее границы было запрещено, но это мало беспокоило Изану. Он был свободен. Ощущение это казалось настолько чуждым, что он не знал, как с ним справляться. Изана все еще не чувствовал себя готовым к жизни за пределами колонии строгого режима — мысли об этом нагоняли самую настоящую панику. Он понятия не имел, чем ему заниматься и куда девать себя в мире, в котором он не находил себе места. Даже само солнце, казалось, светило чересчур ярко, обжигая его роговицу, когда Изана переступил эту незримую черту, отделявшую мир за решеткой от другого мира за ее пределами — бескрайнего и пугающего, полного неопределенности и сомнений. Наверное, он сам придумал себе это, но даже воздух за массивным забором пах иначе, совершенно по-особенному. При Изане была лишь одна небольшая сумка со сменным комплектом одежды и скромной суммой денег, которой должно было хватить на пару ночей в мотеле, куда он и планировал податься, пока не найдет работу и сможет снимать квартиру. В кармане его непритязательной, низкокачественной казенной рубашки лежал блокнотный листок с предоставленным государством списком рабочих мест, откуда его не вытурили бы взашей, едва услышав о его криминальной и тюремной истории. Изану воротило от этих вакансий — в основном, там были грузчики, продавцы в ночных магазинах, дворники, уборщики и тому подобные «амбициозные» рабочие предложения. Но выбирать все равно не приходилось, так что об этом он собирался подумать потом. Сперва-наперво нужно было найти крышу над головой на ближайшие пару дней и еще — как следуется помыться, чтобы избавиться от вездесущей вони тюремного мыла. Тихий оклик откуда-то сбоку заставил Изану вздрогнуть и вновь вернуться в реальность из своих затерявшихся в туманном будущем мыслей. Он никого не ждал и специально не сообщил никому о точном дне своего освобождения — Какуче уж точно прискакал бы, чтобы встретить его, но Изана не хотел видеться с ним сейчас, пока был в таком раздрае и неуверенности. Он и без того уже доставил своему другу слишком много хлопот и беспокойства. Лучше будет встретиться с Хитто, когда он почувствует более-менее твердую почву под ногами. Однако его попытка незаметно улизнуть из тюрьмы совершенно очевидно провалилась. На подъезде к массивному забору, демонстративно перекрывая собою дорогу, припарковался блестящий, тяжелый мотоцикл. В комплекте к роскошному байку прилагался куда менее роскошный водитель — Изана досадливо поморщился, глядя на прислонившегося к мотоциклу Манджиро: извечно растрепанного, в белой ветровке, спешно накинутой поверх темной футболки. Завидев Изану, он оторвал от байка обтянутую мешковатыми штанами задницу и с решительным выражением на румяной морде угрожающе потопал к нему. Изана закатил глаза и в недовольном жесте сложил руки на груди, сминая колючую ткань рубашки. Шкет сейчас точно начнет вонять — он видел это твердое намерение на его исполненной праведного возмущения физиономии. — Почему ты наврал в регистратуре, будто тебе некому сообщить, что ты сегодня выходишь на свободу? — не разочаровал его Майки, подойдя к нему и весь нахохлившись от негодования. Изана поджал губы и молча передернул плечами. Разговаривать не хотелось. Чего хотелось — так это понять, с какой стати появление здесь этого упертого придурка неожиданно кольнуло в груди непрошенным теплом. Он ведь правда не хотел с ним видеться, не сегодня уж точно, так почему же… Манджиро в ответ на его безмолвный жест возмущенно фыркнул и скопировал позу Изаны, воинственно складывая на груди руки. Цокнул раздраженно языком. — Мудак белобрысый, — закатил он глаза так далеко, что должен был во всех деталях разглядеть хаотичную начинку своей лохматой башки. — Зачем ты приехал? — нехотя поинтересовался Изана, поднимая на плечо свою полупустую сумку и прикидывая, откуда ему лучше вызывать такси, чтобы убраться отсюда. Вряд ли многие таксисты захотят подбирать пассажира под тюремным забором. Манджиро смерил его красноречивым взглядом, буквально кричавшим о том, как сильно он сомневается в умственных способностях Изаны. — Ты все-таки тупой, Белоснежка, — растянул он гаденькую лыбу и с видом вселенской усталости на хитрой морде возвел глаза к безоблачному осеннему небу. — За тобой я приехал, что не ясно? Ну и это… — внезапно растеряв всю свою ершистую самоуверенность, вдруг промямлил Майки и со странной нерешительностью потупил глаза, принявшись с огромным интересом разглядывать трещину в асфальте, которую бездумно ковырял носком белого кроссовка. — Обсудить надо кое-что. У меня к тебе… ну, того, короче… предложение. Изана, уже подуставший от такого нехарактерного для Майки мямлющего блеяния, нетерпеливо цокнул языком и раздраженно поторопил: — Выкладывай уже, что хотел. Или ты ждешь, пока я поседею? Майки шумно выдохнул, смял недовольно губы, а затем, будто наконец-то отважившись на самый сложный шаг в своей жизни, оставил в покое разбитый асфальт и поднял голову, устремил на Изану полный отчаянной решимости взгляд. — Можно подумать, на тебе будет видно седину, — буркнул он, а следом на одном дыхании выпалил скомканной скороговоркой: — Займешься автомагазином Шиничиро? Его вопрос вонзился в Изану, прошил насквозь недоверчивым изумлением. Он, должно быть, ослышался. Либо это, либо придурок Майки окончательно сошел с ума. Он прикалывался над ним? Даже для Манджиро подобные издевки были чересчур жестокими. — Что? — глухо переспросил Изана вмиг севшим голосом. Майки шумно выпустил воздух из легких, смешно надувая все еще не растерявшие детскую округлость щеки. Запихнул руки в карманы ветровки и принялся оттягивать их в разные стороны — движение выглядело нервным и смущенным. — Шин ведь владел автомагазином, — напомнил он, предусмотрительно снизив количество слов в минуту, чтобы его речь можно было разобрать. Он неприкрыто волновался, и это его дурацкое волнение неожиданно передалось Изане, будто было заразным вирусом. — Им дедушка занимался вместе с Дракеном, после того, как… Майки осекся, шмыгнул носом, коротко зыркнув на побледневшего Изану, будто проверяя его реакцию. А Изана нахмурился, чувствуя, как это странное, приятно-колючее волнение кусает за кончики пальцев, вызывая желание сжать их в кулаки. Убедившись, что он не собирается его перебивать, Манджиро продолжил: — Потом и я тоже подключился, ну так, немного. Я в этом не очень шарю. — Он покаянно повел плечами, а Изана с трудом удержал снисходительное хмыканье. — Ну а сейчас деду всем этим заниматься уже сложно, у него здоровье барахлит, да и у меня с Дракеном из-за участия в гонках теперь почти нет времени на ведение дел. И просто этот магазин… — Майки тяжело вздохнул и дерганным движением почесал нос, переводя взгляд с застывшего лица Изаны куда-то в сторону. — Я не хочу продавать его. Он слишком мне дорог. И нанимать чужих людей для ведения дел в нем я тоже не хочу. Потому что это магазин Шина. — На этих словах он вдруг вновь перевел глаза на невольно пропустившего вдох Изану, обжег его настойчивым взглядом и выпалил: — И было бы круто, если бы он остался внутри семьи. Я думаю, Шиничиро был бы рад, если бы ты взял на себя управление его магазином. Ну, это если у тебя, конечно, нет других планов на свою свободу, пограндиознее. — Майки фыркнул и закатил глаза, всем своим видом намекая, что не поверит, даже если Изана и впрямь сообщит ему о каких-то своих «грандиозных» планах на будущее. — Ты, короче, это… ну, типа подумай над предложением, лады? Майки неловко переминался на месте, щурясь на Изану, — а тот стоял неподвижно, будто палку проглотив, и беспомощно пялился на топтавшегося перед ним парня. Ему казалось, что все его тело попеременно обливают то ледяной водой, то бурлящим кипятком. Предложение Майки ошарашило его, потрясло — Изана все ждал, что младший Сано сейчас издевательски расхохочется и бросит ему в лицо мстительное «Купился, урод? Думал я правда доверю магазин Шиничиро такому, как ты?». Но Майки молчал, смотрел на него выжидающе с этой своей дурацкой, подкупающей искренностью в глазах. И Изана горел. Полыхал изнутри, обугливаясь в огне робких, пугливых надежд, которым боялся дать волю. Он все молчал и молчал, потрясенный, и Майки уже начинал нетерпеливо хмуриться, вглядываясь в его побледневшее лицо. Наконец, облизнув неприятно пересохшие губы, Изана с усилием сглотнул и неловко прочистил горло. — Ладно. Я подумаю, — деревянным голосом выдавил он из себя, изо всех сил стараясь не пропустить в свой тон зашкаливающие внутри него эмоции. — Если это все, то я пошел. — Куда пошел? — удивленно вылупился на него Манджиро. — В мотель, — закатил глаза Изана, раздраженный его тупостью. — Какой еще мотель, дебил? — нетерпеливо фыркнул Майки, закатывая глаза не хуже самого Курокавы. — У тебя вообще-то квартира есть. — Какая квартира? — опешил Изана. — Которую мы с Эммой для тебя арендовали, когда узнали, что тебя выпускают, — просиял многоваттной улыбкой Манджиро. Выглядел при этом таким довольным собой, что, казалось, мог с минуты на минуту раздуться от гордости не хуже под завязку накачанного гелием воздушного шара. Изана с удовольствием проткнул бы его иголкой, чтобы посмотреть, как он лопнет. В груди неприятно кольнуло ставшим уже таким привычным, ожесточенно-уязвимым протестом, которым ощетинивалось все его существо каждый раз, когда Манджиро пытался сделать для него что-то… что-то… дружелюбное. Изана все еще не смирился с таким положением вещей и все еще не понимал, как ему реагировать на такое поведение этого дурацкого мальчишки. — Мне не нужны подачки, — с достоинством процедил он, невольно крепче сжимая неожиданно вспотевшими пальцами ручку ставшей почему-то слишком тяжелой сумки. В сердце болезненно тянуло и щемило, и он уже даже не был уверен, что это неприятно, но все равно по старой памяти натягивал на себя эту защитную броню, в которой, к своему ужасу, все меньше и меньше ощущал необходимость. — А это нихуя и не подачка, тупица, — обиженно буркнул Майки, нетерпеливо встряхнув головой. Он поднял одну ногу и шутливо пнул носком кроссовка по голени Изаны. На штанине его дешевых черных джинсов остался маленький пыльный след. Изана недовольно поджал губы. Это лохматое чучело совсем страх потеряло. — Мы просто заботимся о тебе, понял? Ведь это и значит быть семьей. Когда уже до тебя дойдет, придурок? — Майки хмыкнул и через миг растянул по губам хитрую ухмылочку. Пробрюзжал ехидно: — И да, бабло за аренду все равно вернешь, так что не обольщайся. Ну, потом, когда на ноги встанешь. — Вытянув руки из карманов, Манджиро наклонился вбок, заглядывая через плечо Изаны. — Ладно, что мы тут торчим, как дебилы. На нас уже копы странно смотрят. — И вдруг совершенно по-дурацки, таким до рези в груди простым и естественнным жестом небрежно ткнул Изану кулаком в плечо, будто делал так уже сотни раз. Кивнул головой на стоявший за его спиной мотоцикл. — Поехали, я тебя отвезу. Изана, машинально поднесший руку к плечу — не потому, что тычок был болезненным, нет, ему просто почему-то захотелось потрогать то место, которого коснулся Манджиро, — недоуменно нахмурился. — Но ты на байке, — напомнил он ему таким тоном, будто говорил со слабоумным. — Ну и че? — простодушно переспросил Майки. Изана возвел глаза к небу и раздраженно цокнул языком — но, говоря начистоту, почему-то на самом деле совсем не чувствовал его, этого раздражения. — Я сзади тебя, как телка, не сяду, — принципиально уперся он, хотя перспектива посмотреть на обещанную квартиру с каждой минутой становилась все заманчивее. Ехать в мотель ужасно не хотелось. — Бля, какой ты замороченный, Белоснежка! — пожаловался Майки, с излишней театральностью хлопнув себя по лбу. Второй рукой полез в карман и выудил оттуда ключи. Оскалился хитро. — Окей, хочешь — веди ты, а я, так и быть, посижу, как телка, сзади. Изана и сам почувствовал, как жадно приклеился его взгляд к этим ключам, свисавшим с колечка, в которое Майки просунул поцарапанный палец. Ладони зачесались от желания взять их, поэтому Изана лишь крепче сжал ремень сумки. Совсем не таким уверенным и категоричным тоном, каким ему хотелось бы, промямлил: — У меня права заморожены после ареста. — А ты не нарушай, — задиристо хмыкнул Манджиро. Может быть, именно это исполненное шебутного вызова, озорное выражение на его улыбающейся морде стало той самой последней каплей, помогло отбросить одолевавшие его сомнения. Изана одним ловким рывком стащил колечко с ключами с пальца Майки и решительно двинулся к мотоциклу, по пути намеренно, но не сильно задев плечом перегородившего ему дорогу парня. Он слышал, как принявшийся недовольно ворчать Манджиро семенит следом за ним. Но его бубнеж Изана не слушал — все его внимание было обращено сейчас к этому мотоциклу. Было видно, что за ним очень тщательно и бережно ухаживают. Хромированные части дерзко отражали солнечные блики. Байк был первоклассным — даже ни черта не смыслящий в мотоциклах человек понял бы это. Приблизившись к нему, Изана осторожным, почти благоговейным движением провел кончиками пальцев по черному топливному баку. Во рту вдруг напрочь пересохло, а сердце споткнулось, пропуская удар. — Это тот самый мотоцикл? — очень тихо спросил Изана, все еще трепетно касаясь пальцами нагретого солнцем металла и не глядя назад, на стоявшего за его спиной парня. Манджиро понял, о чем он спрашивал — пояснения были излишни. — Да, — серьезно ответил он слегка охрипшим голосом, растерявшим всю прежнюю звонкость. Изана молча кивнул — скорее самому себе, чем Майки. Чувство было странным — успокаивающим в такой же степени, в какой и болезненным. На один короткий миг ему почудилось, будто он касался вовсе не безжизненного металла дорогого мотоцикла, — а теплой, шершавой и покрытой мозолями, такой знакомой ладони. Проглотив не к месту всплывший в горло ком, Изана уложил свою сумку в прицепную коробку багажника и плавно перекинул ногу через сиденье. Затем обернулся на Майки, стоявшего рядом с идиотской ухмылкой на роже, и вопросительно вздернул одну светлую бровь. — Говори адрес. — А это сюрприз, — задорно осклабился Майки, устраиваясь позади него. — Я тебе буду говорить, куда ехать. — Мне это не нравится, — недовольно цокнул языком Изана, примеряясь к педалям мотоцикла. — Да тебе вообще нихуя не нравится, душнила, я уже понял. Майки деловито копошился сзади, устраиваясь поудобнее, и Изана счел своим долгом бросить ему через плечо угрожающее: — Вздумаешь ко мне прижиматься — сброшу на повороте. — Ты не насиделся в тюряге, хамло? — беззлобно фыркнул Майки и несильно пнул его ногой в пятку. — Газуй уже давай. На проспекте свернешь направо. Его не нужно было просить дважды. Только услышав бодрый рев движка, только ощутив упоительно-хлесткие волны бившего в лицо ветра, только почувствовав под самой своей кожей будоражащее покалывание от набранной мотоциклом скорости — Изана в полной мере осознал, как сильно, как мучительно он скучал по этому. По этому ветру. По этой скорости. По свободе. Должно быть, судьба решила в очередной раз поиздеваться над ним, заставив его вспомнить и как следует прочувствовать все это именно в компании дурацкого Манджиро, который каким-то непонятным, диким, непостижимым образом больше не вызывал в нем ни грамма прежней ненависти. На смену ей пришли другие чувства, которым Изана пока что опасался давать какое-то определение. Навигатором Майки оказался пристойным — заблаговременно предупреждал о поворотах и сменах курса, чтобы Изана успевал при необходимости перестроиться на другую полосу. Подвох он осознал не сразу. Слишком поздно заподозрил неладное — когда сменяющие друг друга улицы неожиданно начали становиться все более и более знакомыми. Уже понимая, куда они едут, Изана напрягся, изнывая от накативших на него противоречивых желаний: прямо сейчас остановиться, слезть с мотоцикла и послать Майки к черту с его тупыми шуточками, или же, наоборот, еще сильнее поддать газу, увеличить скорость до опасных пределов, чтобы скорее достигнуть уже известного ему пункта назначения. Изана буквально затылком чувствовал исходящие от Майки самодовольство и энтузиазм, когда остановил мотоцикл возле парковки слишком знакомого ему жилого комплекса. Спустив ногу с педали, он оперся подошвой ботинка о пыльный асфальт и замер, молча впитывая взглядом до боли знакомый дом и подъезд. — Это же… — сдавленно прохрипел Изана и беспомощно осекся, все еще пытаясь уложить происходящее в голове и осознать, куда именно они приехали. — Мы с Эммой узнали, что ты тут жил, — едва ли не лопаясь от гордости выпалил все еще сидевший позади него Майки. Изана чувствовал, как он взволнованно ерзает за его спиной. — Нам это… ну, Мичиру помогла. Она говорила, что раньше вы были соседями, хотя она сама уже давно тут не живет. В груди кольнуло от этих его слов, но Изана быстро взял под контроль знакомую ноющую боль. Глупо было надеяться, что она останется жить в доме, оставившим ей столько неприятных воспоминаний, большинство из которых было связано с ним. Майки тем временем уже сполз с сидения мотоцикла и встал прямо перед ним, с довольной ухмылкой протянул ему еще одну связку ключей, на которую Изана уставился со странной смесью неуверенности и предвкушения. Было ли это очередной иронией судьбы: то, что эта квартира упорно продолжала связывать его с братьями Сано? Много лет назад Шиничиро точно так же протягивал ему ключи от нее, и сейчас, глядя в темные глаза Майки с затаившейся в их уголках улыбкой, Изане так легко было разглядеть в его лице черты его старшего брата. — Твоя квартира на девятом этаже, — сообщил Майки и с широкой ухмылкой подмигнул ему. — Думаю, тебе не составит труда ее найти. Пальцы похолодели, когда Изана брал ключи из его руки, а под кожей разливалось неожиданно приятное покалывание. Из живота и выше поднималась бурная волна неопознанного, сокрушающего чувства, оно заполняло собой грудную клетку, распирало изнутри, рвалось наружу. Изана сжал пальцы на связке прохладных, ребристых ключей, давая себе прочувствовать, как их грани впиваются в кожу. Во рту пересохло, и заставить себя заговорить казалось поистине невыполнимой задачей. Однако Изана ощущал почти болезненную потребность сказать это. Сказать Манджиро то, о чем раньше он не подумал бы и под дулом пистолета. — Спасибо. Голос прозвучал чужим, ломким и скомканным. Жар предательски разлился по шее от этого такого чуждого ему слова. Безумно тяжело было выдавить из себя эту благодарность, обращенную к Манджиро из всех людей на свете. Изане пришлось приложить едва ли не сверхчеловеческое усилие для этого. Но странное дело. Когда придурок Майки просиял в ответ широченной, ослепительно яркой улыбкой, Изана вдруг неожиданно для себя подумал, что оно того стоило. Определенно стоило.