Крыши

На крыше школы, объективно говоря, невысоко. Почти то же что и на земле. Уж точно не отличается от последнего этажа. Но в то же время совсем по-другому. Тут, за вечно запертой дверью, всегда волнительно. Всегда все остро, близко, как ледяным металлом перил по влажным горячим ладоням. Акаши не учили так нарушать правила. Но на крыше закатное солнце как на ладони, освещает подставленное теплым лучам лицо полудурка Бокуто, рисует мягкие тени на скулах, блестит в гранях ключа, стащенного из кабинета Насаки-сенсей. Ключ крутится на пальце Котаро, прямо над колючими кустами, растущими у заднего входа. Невесть какая пропасть, конечно. Но Акаши фиксируется на нем, смотрит неотрывно секунд десять и не может не думать, о том как тот сейчас свалится, они пойдут искать его в колючих кустах, недавно стиранная рубашка перепачкается травой, а Насаки-сенсей наверняка заметит пропажу и отчитает Бокуто и самого Кейджи по полной программе. Ну ладно сам Кейджи, а у капитана и так экзамен по японскому не закрыт, ему же выпускаться скоро, а что если его отстранят от тренировок, а что если у него будут проблемы. Что если он опять впадет в уныние от невероятного давления? (Акаши до такого еще год, но он уже чувствует тяжким грузом отголоски взрослой ответсвенности и совсем не знает как это по полной программе выдерживать.) Бокуто утешит и поддержит Акаши, поможет снова вернуться в свое естественно энергичное состояние четко выверенными словами. А кто, скажите на милость поможет Акаши?.. - Бокуто-сан, не играйте ключом, уроните же. - Я и уроню? Ты не веришь в своего капитана, Акаши?! О, а я так тебе доверял! - Котаро прикладывает одну ладонь драматично к сердцу (точнее куда-то под правую ключицу), а вторую не менее картинно воздевает к небу. (Куроо на него ужасно влияет, честное слово, верните Акаши неиспорченную версию.) На лице капитана выражение максимально беззаботное, солнечная улыбка против его воли вырывается наружу, ветер треплет крашеные пряди. Кейджи ежится, застегивает форменный пиджак. Не решается, против обыкновения, ответить колкостью на дурачество, осадить и стереть с чужого лица словами это чудесное воодушевление. Его хочется нарисовать и Акаши жалеет, что не умеет. Когда-то в детстве ему говорили, что у него есть талант и даже отдали на два года в художественную школу. Он упорно рисовал кубы и кувшины, но у него так и не получилось как у остальных - особенно. Чтобы рисунки на доске почета и родители тобой гордятся. Точнее, его рисунки висели вместе с остальными. Учителя говорили его родителям, что у Кейджи все получается очень аккуратно, он быстро учится, он большой молодец. Родители кивали и скромно улыбались. Ему, правда, казалось, что его просто не хотят обидеть. Из художественной школы он вскоре ушел, рисовал на полях тетрадей и не сильно страдал от своего отсутствия навыка. Начинал жалеть только иногда: когда видел новые работы старых сокурсников, когда внезапно начинал рисовать красками яблоки, виноград и прочие натюрморты и когда видел что-то такое нефотографируемо захватывающее: закатное небо, пантер в зоопарке или Бокуто. Дурашливого Бокуто, задумчиво грызущего карандаш Бокуто, замахивающегося для своей невероятной прямой Бокуто. Все чаще он жалел о своем неумении доводить до конца начатое, когда видел Бокуто. - Бокуто-сан. - Что, Акаши? - капитан опускает руку, расправляет драматично нахмуренные брови - А вы умеете рисовать? - Кто? Я? Да ты что Акаши, ты что. Я вот только мяч могу нарисовать. Зато знаешь какой круглый! Мы с Конохой как-то раз соревновались, у кого круглее получится, и Юкиэ сказала, что я побеждаю с огромным отрывом! Вот он весь в этом Бокуто. Во всем особенный. Даже мяч ручкой на тетрадной бумаге у него самый круглый, особенный. - Ты чего в одну точку сморишь, Акаши? Тебе нехорошо? Голова болит? - Котаро за доли секунды переходит от хвастовства к волнению, суетится вокруг, щупает Акаши лоб широкой мозолистой ладонью. Ладонь теплая, прикосновение странное, непривычное, но сразу отстраняться почему-то не хочется. Закатное солнце исчезает, загороженное долбанутой прической капитана, сияет из-за его головы как красный нимб. Кейджи гонит странные мысли, но они все наползают и наползают, принесенные ветерком, выжженные вечерними лучами, просто адреналиновый бред, просто боязнь быть пойманными, просто самые красивые пять минут за последнюю вечность кружат голову. Он обхватывает руками запястье капитана, отводит его ладонь ото лба, зажимает ее между своими, рассматривает внимательно чужие костяшки. - Нет, все в порядке, Бокуто-сан. - Кейджи мнется пару секунд под вопросительным взглядом Котаро и внезапно решается - Просто думаю как у вас все особенно получается. Вдохновенно, знаете? Редко такое встретишь. - У меня-то? Акаши, ну ты чего! У меня вообще ничего не получается кроме волейбола - капитан неловко взъерошивает собственные волосы на затылке - я раздолбай, правильно ты говоришь. Это у тебя всегда по всем предметам отлично. И девчонки тебя любят. И готовить ты умеешь. И кохаи слушаются! И даже второгодки! Меня они вообще всерьез не принимают! - Бокуто отводит глаза в сторону, а его скулы заливаются очаровательным румянцем, по цвету почти не отличающимся от бликов закатного солнца. Акаши смотрит на него ошарашенно и все не может понять, что на капитана нашло. У Кейджи три тетради с волейбольными стратегиями насквозь пронизаны списками-таблицами-фактами про Бокуто. И ни в одной из них - чтобы капитан на похвалу смущался. Вот так, по-настоящему.