Дзушенька

К сожалению, утро оказывается сногсшибательным, да не так, как бы того хотелось. — Парни, страх потеряли? Размытый силуэт, который не могу толком разглядеть из-за недосыпа, бесцеремонно подымает меня за кисть, оставляя красный отпечаток. Я теряю равновесие, но крепкая хватка останавливает падение. Глаза полноценно раскрываются от удивления. — Это просто край пренебрежения! — Мне удаётся понять, кто стоит передо мною и Кадзухой, что в недоумении открывает очи, — Азар, проклятый священник. — Вставай, недоумок! Пропустили молитву, сбежали на кладбище, прогуливаете учёбу и так нагло порочите покой мёртвых душ. — Мужчина переводит взгляд на место, откуда встаёт Кадзуха. Два окурка сигарет невинно дополняют всю картину. Его голос такой сухой, что у меня аж в горле саднит теперь. — Просто край… Ждите серьёзных последствий! Я молчу. В голове уже вовсю пестрят, готовыми идти на убой, язвительные фразы, в желании сделать ношу легче. Впрочем, какой смысл сдерживаться и быть двойственным, когда и так наделал делов? Раз получать, так по полной! — Отче, а разве гнев — не грех? Что же вы, духовный человек, тогда себе позволяете? — я лукаво улыбаюсь и подмечаю боковым зрением, что Кадзуха подходит ближе ко мне. — Да ты просто рассудок теряешь, ханжа неблагодарный! — Голос Азара ядовито пропитывается злобой. — Сейчас же идёте за мной, если нет, пожалеете. — Тогда, что, повторим участь детишек, которых на колени ставите? Вы, наверно, уже даже не вспомните определённый случай… Каждый день меняете свои бесчестные интересы? — Я продолжаю выводить Азара, из-за чего он вновь грубо хватает меня на пару с Кадзухой и ведёт в сторону интерната. Его напыщенность сейчас выглядит весьма забавно: этот надменно обиженный взгляд впавших в морщины очей неистово кумарит. Даже удивлён, что не обезглавив без прелюдий прямо на могиле Итэра, а я рассчитывал на подобный исход. Мы в напряжённой тишине доходим до кабинета директора, где Арлекино читает неприметный документ, которых за столом собралось до Эвереста. Азар с брезгующим видом отпускает нас, подталкивая ближе к массивному столу статной женщины. — Эти двое позволяют себе слишком много: прогуливают, не ходят на молитвы, хамят священнику, так ещё и сигареты курят! Я прошу с ними разобраться, а сейчас мне пора возвращаться в молитвенный зал. — Азар кивает и выходит за дверь, надевая маску благородности. Арлекино рассматривает нас тяжёлым и уставшим взглядом. Ей явно было не до нас со всеми рабочими моментами. Ещё бы! — занимаешься важной работой, а к тебе на плечи садятся ещё два неблагополучных подростка. — Неужели так тяжело просто не высовываться лишний раз? — голос звучит тихо, но требовательно. Да, тяжело, ещё как! Тяжело следовать этой нескончаемой рутине, ловить на себе неоднозначные взгляды и быть пожизненно одиночкой. Тяжело молчать, тяжело тонуть в безграничной скуке. Почему же когда я обретаю счастье, меня начинают угнетать? Это равноценный обмен за обретённые чувства? Но я лишь молчу, разглядывая непроницаемое лицо Арлекино. — Больше подобного не поворотится. — Произносит Кадзуха, едва заметно улыбаясь. Он одним внешним видом безумно располагает и манит к себе. Не могу уверять, но Арлекино весьма благосклонна к нему: то самостоятельно ищет новую комнату для мальчишки, который не мог элементарно поладить с двумя себе подобными; то прощает ему одну из самых низких на потоке успеваемостей по точным наукам; даже позволяет службы иногда прогуливать — сейчас что будет? — Я сделаю вид, что верю твоим словам. — Арлекино излучает мрак и нежелание тратить своё время на проблемных подростков. — Живо на уроки. После этого поочерёдно будете отбывать наказание. Ещё одна подобная проделка — и Скарамучча отныне живет в кладовой с едой только по вечерам. Если ясно, то молча уходите и не мешайтесь. Ну вот, я же говорил! Почему-то, вдруг что — так в чулан именно меня… Без лишних слов мы с Кадзухой выходим из кабинета. Я чувствую себя неоднозначно: выйдет ли продолжать подобные то ли прогулки, то ли свидания ещё? Готов хоть на огонь инквизиции быть обреченным, лишь бы повторить этот день вновь. Опять ощутить это умиротворение между нами, эти робкие и неумелые поцелуи, разговоры ни о чем. Все так просто, банально, но сейчас настолько желанно. А что касается эмоций Кадзухи… там всё, наверное, куда сложнее. Не понимаю, что для Кадзухи значит вчерашний вечер, не могу прочитать его мысли и намерения, не знаю, как он относится ко мне. А спрашивать около кабинета директрисы о подобном неприемлемо. Мы только прощально глядим друг на друга и после отправляемся по разные стороны, ибо занятия проходили в разных корпусах здания. Слухи о прогуле, видимо, разнеслись, ведь класс встречает меня неоднозначными взглядами и молчанием. Но никто не подходит и не докучает собственным присутствием — уже сойдёт. Кажется, массовая установка понятия стеснительности и лицемерной этичности сейчас даже играет на руку. Кое-как у меня выходит погрузиться в атмосферу учёбы в этих светлых и полупустых классах. Последним занятием является духовенство, на котором я благополучно расслаблюсь, размышляя о недалёком будущем. Оно ощущается таким и недостижимым! Если ранее я всегда был уверен в завтрашнем дне, то сейчас все куда сложнее, однако не могу отнести это будоражащее душу чувство к чему-то строго негативному. Дарует некий мандраж и интерес — как же я давно не испытывал подобного! Ах, да я бы фейерверки на этом кладбище запустил бы, чтоб все знали, как мне хорошо. Однако мое окрылённое настроение заметно стихает при появлении Альберта у двери. Он подходит к моей парте. — Идём в подвальную часть храма, — по этим словам всё становится ясно. Впрочем, не первый раз меня планируют бить розгами, и это уже не доставляет страха, злобы и чувства несправедливости. Эта церковь гниёт, пропитывая ядом всех служителей, каждую икону и алтарь, но получают за проступки только те, кто являются простыми рабами. Зато я счастлив, завидуйте мне, ханжи блядские! Через напряжённые походы по просторным коридорам, устеленными коврами; белыми и иногда деревянными стенами, мы доходим до храма — а если быть точнее — знакомого молитвенного зала, который можно назвать парадной собственного дома. Я не оглядываюсь на эти шикарные, вычурные стены, лишь считаю количество пройденных плиток вдоль скамеек. Одна белая, вторая коричневая. Третья белая, и четвёртая такая же… Данное занятие успокаивает мою душу, и совсем не замечаю, как оказываюсь около небольшой деревянной двери, что открывает парень, и вновь ведёт меня, но уже по потемкам сырости, спускаясь все ниже. Альберт останавливается у одной из нескольких дверей сего подземного коридора. Постучал три раза в металлическую дверь — и та отворилась. Меня грубо перехватили за запястье и настолько пренебрежительно, насколько это было возможно, швырнули в центр комнаты, обставленной свечами. Ничего, кроме каменных стен и плохо освещённой фигуры в сутане, здесь нет. — Мне уходить? — интересуется Альберт у, видимо, священника. — Да, ступай на службу, — знакомый хриплый голос. Что же судьба так старательно сводит меня с Азаром? Какие мне с ним надо пройти кармические уроки, чтобы этот достопочтенный пожилой от меня отлип? Альберт делает поклон и уходит. Я не вижу взгляда Азара, но уверен: его глаза острее и яростнее образа Сатаны в их шатких верованиях. Сначала неторопливо подходит ко мне, а потом закрывает дверь. Позади меня слышится его голос, полный власти: — Я заставлю тебя каяться, неблагодарная ты душа. Тебя забрали на лучшую жизнь, дабы не повторить ошибок матери, а ты в который раз нарушаешь элементарные правила. Становись на колени! — голос срывается на крик. Я беспрекословно следую приказу, принимая подобную позу в центре комнаты. Привык. А вот говорить про мать — очень недостойно, Азар. Да, её не назвать эталоном праведности, но я не сержусь, уже давно отпустил все бичевания на этот счёт. Только вот шрам от паяльника до сих пор красит мои ключицы, как и множество белых полос на одной из рук. А вот Азар — породитель всех моих негативных эмоций сейчас. — Теперь снимай сутану, — холодок проходится по моей коже. Не то от страха, не то от прохлады сырой темницы. Я неуверенно снимаю одежду, оставаясь в одном нижнем белье. Теперь моё тело покрывается мурашками из-за окутывающей прохлады и полного дискомфорта. Азар подходит ко мне и безмолвно приступает к исполнению должного. Удар первый. Мою кожу жжёт от силы прута, но кажется вполне терпимым. Я не роняю звуков и молюсь, чтобы дальше так и было. Удар второй. Приходится по этому же месту, на спине. Жжёт ещё сильнее, однако мой болевой порог и воля не считают эти удары беспощадными. Удар третий. Намечен по району чуть выше копчика. Теперь по всей области моей спины распространяется жаркая и неприятная боль. Я зажмуриваю глаза, но внушаю себе, что это ничего не значит. — Кайся. Молись Господу прямо сейчас! — в этом помещении, что вызывает неприятные ощущения своим запахом плесени, зверский голос Азара отдаётся эхом, а затем пыткой в ушах. Если буду проговаривать заученные слова и внушу иллюзию того, что я чувствую вину, быстрее отпустят. Поэтому, тихо и сдавленно, но всё же проговариваю: — Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога Живаго, пришедый в мир грешные спасти, от них же первый есмь аз. Еще верую, яко сие есть самое пречистое Тело Твое, и сия самая есть честная Кровь Твоя. Молюся убо Тебе: помилуй мя, и прости ми прегрешения моя, вольная и невольная, яже словом, яже делом, яже ведением и неведением, и сподоби мя неосужденно причаститися пречистых Твоих Таинств, во оставление грехов и в жизнь вечную… — мою молитву прерывает резкий удар по спине, что выбивает из меня приглушённый и болезненный стон. Этот словно раскалённый стальной прут бьёт сильнее обычного и заставляет наклониться, упираясь руками в пол. Спина пульсирует да изнывает, но я стараюсь больше не подавать виду. Я сильнее этих мелочей. — Громче! Искреннее! Таких, как ты, не милуют, — прут достаёт по икрам на ногах, чего я никак не ожидаю. Мне хочется упасть на эти холодные камни и взвыть от ощущений, что дурманят рассудок, но я стою. Нечётко, но держусь со всех сил. Я не стану унижаться перед такой чернью! И молиться больше не буду, как же всё достало! Лучше кости все свои переломать, нежели идти на поводу у тех, кто меня так ограничивает от истинной свободы. И тут я вспоминаю про то, как люблю проживать вторую жизнь у себя в разуме. В голове так реалистично отражается картина Кадзухи, с которым я гуляю по столице, мы распиваем чаи в кафешке, а былое пространство меня никак не колыхает, оно сейчас как гость названный. Вот, Каэдахара впервые за долгое время так смешно шутит, что и я лыбу давить начинаю! — Ну, молись же! — очередной удар по спине, что выбивает из меня воздух, заставляет лицо интенсивно краснеть и выкинуть образ грёз из головы. Спустя ещё небольшое количество ударов, я чувствую, как моя кожа на битой зоне отдаёт холодом, словно там и вовсе нет эпидермиса. Лишь хлыщущая кровь, что покрывает мясо. Это больно. Но не настолько, чтобы перекрыть всепоглощающую злобу на это гиблое место. В мыслях опять кружит образ Кадзухи. Я вернусь и вновь буду проводить с ним время, так ведь? Азар деспотично продолжает наносить урон на моё изувеченное тело, голова которого прикована к рукам.

«Пусть дорога — в рай, ад или плен —

все пройди и вынести сумей»

— Молись, тварь неблагодарная! — Азар, буквально, шипит над моим ухом. Я уверен, что сей процесс приносит священнику неистовое садистическое удовольствие. А Каэдахара будто стоит рядом, подбадривает меня. Я чувствую, что если бы он и вправду находился здесь, то помог мне хотя бы морально. — Да лучше сдохну тут! — наверное, я все же болтаю лишнего на эмоциях. Ибо в этот момент прут летит в другую сторону темницы, что меня изумляет. Ни страха, ни вины; я через порог боли приподымаю голову на Азара, ощущая, как моя ярость вскипает. В глазах кружатся почерневшие круги, похожие на миодезопсию, всё плывет. Думаю, лишние телодвижения приведут к потери сознания. Но, разумеется, мне не дают расслабиться: Азар мёртвой хваткой подымает меня на дрожащие ноги, которые не способны удержать вес. На подобное состояние он лишь цыкает, впечатывает голой и больной спиной к грубым камням стены. — Заставлю тебя заткнуться и пожалеть, что на свет родился, безбожник хренов, — священник держит меня двумя руками, что обвивают шею. Он давит, не позволяя глотать воздух, и это вызывает во мне нарастающую панику. Да, впервые за долгое время я себя чувствую настолько близким к смерти и беспомощным в обществе опороченных душ. Ладони сжимают меня сильнее, а в глазах все двоится. Руки и ноги неконтролируемо, на рефлексах бьют и стараются вырваться. Однако выглядит подобная сценка забавно: властный охотник лишает жизни простого кота с облезшей шерстью за то, что тот излишне активен. Но мне никак не до смеху, каждая клетка организма словно пропитывается страхом того, что покрыто флёром. Да, именно страхом. Если раньше считал данное ощущение подарком судьбы, то сейчас эта неизвестность участи кажется невыносимым бременем. Мне всегда было безразлично на будущую смерть. Но в момент, когда только обрёл искреннюю радость, больше не являюсь одиноким чудиком, осознал, каким живым могу быть. Обретя стремление, меня спешат отрезать от всего навеки. Это печалит. На досаду уже не найдётся сил. Через тревожные ощущение того, что я задыхаюсь, ощущаю неистовую нужду в кислороде, не могу ни о чем больше думать. Сердце колотит словно в разуме, который вот-вот взорвется, ком в горле давит мощным прессом, в груди ощущаю странные покалывание и холод. Готов хоть всего себя выпотрошить, лишь бы ощутить кислород, а не чувство, что заставляет биться в агонии. Мучительно. Моя воля, оказывается, не столько уж сильна, ибо я начинаю желать, чтобы это все окончилось моей кончиной как можно быстрее. Но Кадзуха, может, будет грустить? Едва ли. Это же мой Дзушенька… Какое ему дело до всего вокруг? В последний миг я не понимаю, что ощущаю. Это полная гамма боли и неизведанных эмоций, а затем чувствуется падение своего тела сквозь пропасть. Больше ничего, финал непродолжительного представления — апофеоз, мои дорогие. Можете как в знаке вежливости похлопать, так и закидать меня помидорами, я восприимчив к критике. Особенно, покидая своё физическое тело.

«Почитай свой путь — тот, что твоим назвался,

тот, что избрал тебя вовеки век»

***

Знаете, а я не умер! Вот это воистину удивительно. Один лишь вопрос: мне плакать от печали иль же хохотать? В небытии счёт времени абсолютно теряется. Когда я открываю тяжёлые и пересохшие глаза, вижу знакомый потолок, однако только через время вспоминаю, что он принадлежит моей комнате. Сил на то, чтобы приподняться и оглядеть обстановку, нет. Тело ужасно ноет, из меня будто выжали всевозможные соки. Впрочем, так оно и было. Я суечусь в попытке приподняться в спине, и, кажется, Кадзуха замечает колебание со стороны кровати напротив, поэтому быстро подходит ко мне. Надо мною нависает лицо Каэдахары, что не показывает никаких эмоций. Стоило взглядам пересечься — и все болевые импульсы кажутся фантомными, настолько неважными… Этот ледяной взгляд обжигает моё изувеченное нутро. Однако, что я сразу подмечаю — небольшой синяк у скулы, что чрезмерно выделяется на белоснежной коже, на которой видны капилляры. Осадок скорби мучает меня, осознавая, что Кадзуха не обошелся без ушибов. Но, по всей вероятности, он ощущает себя куда лучше меня. — Чаю принести? — Если не тяжело. Я так и не нахожу сил и желания что-либо делать, поэтому вглядываюсь в самый обычный потолок, который не напрягает зрение. Думаю совершенно ни о чем, сейчас хочется простого уединения и отдыха, насколько это было возможно в плену ощущения, словно мое тело переехал трамвай. Меня никак не интересует то, каким чудом я выжил и оказался здесь, всё кажется совершенно неважным или пустым. Единственный приоритет — спокойствие. В комнату аккуратно и немного нелепо заходит Каэдахара, которому приходится открывать дверную ручку локтем из-за двух горячих чашек чая в руках. Ставит их на мой стол и спешит закрыть комнату от лишнего шума. Какой-то больно суетливый: теперь Кадзуха вновь подходит к моему столу и открывает на проветривание окно. — Сказали, надо проветривать чаще, — он отодвигает деревянный стул и поворачивает его ко мне, усаживаясь напротив. Я все же нахожу силы на то, чтобы опереться о холодную стенку и прислониться к ней спиной, которая отдаёт ноющей болью. — Что произошло? — мне все ещё хочется спать, но свежий воздух немного отрезвляет разум, а компания Каэдахары радует моё трепетное сердце. Хочется погладить его гематому на скуле, мнимо надеясь, что таким образом она исчезнет и перестанет тревожить. — Меня забрали в подвал, там был священник. Сначала дал мне по лицу, а потом просто заставил молиться и клясться кровью, — видно, как моя любовь сдерживает приступ смеха, — мы точно в церкви, а не ведьмином шабаше? — Не уверен, — я ухмыляюсь пересохшими губами. Все же, становится легче на душе из-за того, что Кадзуху так не потрепали, — а что дальше? — Вернулся в комнату и начал делать литературу. Так через какое-то время сюда ворвались медсестра и Альберт, что тебя на руках держал. Ещё и ты весь побит, без сознания лежал. Тебе обработали раны, что-то укололи. Сказали проветривать, не давать физически буйствовать, переодеть и ушли, — только сейчас до меня приходит осознание, что я не в своей сутане, не обнаженный, а в простой одежде, которую приходилось носить крайне редко: чёрные шорты и тёмно-фиолетовая футболка на размер больше: вдруг вырасту за короткий промежуток времени. Мне малость неловко из-за того, что Кадзухе, видимо, пришлось надо мною попотеть, ещё и постель поменял! Пусть эта забота — вынужденная мера, однако в душе ритмам финальной части пасодобля поддаётся неприятная приятность. — Спасибо? — спрашиваю, скорее, вопросительно, нежели уверенно. Совсем не так, как хотелось. — Сам же говорил, что нет смысла в любезностях. Чай подать? — я киваю, и Кадзуха передаёт мне в руку глиняную чашку с выведенными цветами от акрила. Таким у нас увлекаются младшие классы на уроках искусства, — не знаю, с сахаром или без, но тебе любой лишним не будет, — тут я согласен. С него все ещё идёт пар, но делать глоток не спешу: не то грею, не то обжигаю руки чашкой. Кадзуха следует моему примеру, — сказали, можешь не ходить на занятия, пока раны не заживут. Их надо обрабатывать и покрывать мазью. — Хорошо, когда? — В следующий раз уже перед сном, — мы перестали разговаривать. Я пусто смотрю на содержимое чашки, ощущая на себе пристальный взгляд. Через пару-тройку минут это начало казаться странным, поэтому поднимаю вопросительный взгляд и все же спрашиваю: — Чего так смотришь? — Кадзуха не меняется в лице, только переводит взгляд куда-то в пол. Через небольшой промежуток времени ставит свою чашку на стол и располагается на моей кровати. Приближается к моему лицу и эфемерно, но нежно целует мои побледневшие губы. Мне хочется ответить на поцелуй в ожидании чего-то более продолжительного, но Каэдахара так же быстро отстраняется, забирая с собой забвение. Теперь вновь меня посещают навязчивые мысли, да опять двадцать пять..! Лучше бы и дальше продолжал своё скитание по жизненным ветвям в отрешении от людей; не знал о том, как можно полюбить, ощутить заботу или быть отвергнутым тем, с кем хочешь быть. Почему я так быстро привязываюсь? И так ведь ясно, что ничего путевого и продолжительного не выйдет построить, ведь один главный герой, то есть я — импульсивный чудак, что желает быть далёким от оков, не утопать в этой божественной грязи; второй — психопат, которому конспекты по иностранным языкам дороже жизни, которого — оклеветай его, Дева Мария, — всегда было и будет на меня безразлично. Я прекрасно понимаю, что можно не думать о будущем исходе, наслаждаться тем, что имеешь. Но как, черт возьми, возможно убежать от подобного урагана, что наступает на пяты? Мне хочется закричать в подушку от избытка не самых приятных эмоций, но единственное, на что сейчас способен — сильнее сжимать кружку с напитком. — Твоя забота — двуличность? — всё-таки решаю поинтересоваться, вслушиваясь в то, как Кадзуха отбивает пальцами мелодию на чашке. — Не сказал бы. Я делаю то, что должен. И вновь меня ударяют головой об асфальт. Я знал ответ на этот вопрос, но так ребячески верил, что какой-нибудь фактор мог видоизмениться. — А ты не отрицаешь, что мы все двуличны? — хочу отвлечься от навязчивых мыслей разговором. — Опять ты за пустую болтовню… Не отрицаю. — Кадзуха встаёт со стула и закрывает окно, присаживаясь на угол моей небольшой кровати, — Однако происходит подобное неосознанно и абсолютно у каждого. Уж лучше бы люди не отрекались от того, что им принадлежит, а принимали все свои стороны, пользуясь ими тогда, когда ситуация того требует. Будь я остолопом, как ты, не вошёл бы в образ послушного парня, что искренне раскаивается, был бы аналогично придушен священником, — он едва заметно улыбается и касается своей рукой моей чёлки, поправляя прядь. — Я ещё и остолоп? — А разве нет? Уверен, ты поверил в собственные силы и начал говорить вещи, что могли либо задеть шаткое эго Азара, либо нарушать правила церкви. — Зато не прогнулся под системой! — Повод для гордости, — он как-то обреченно улыбается, — но она есть везде, сам ведь знаешь. — Пока есть выбор, буду делать, что хочу. Это меня устраивает, и это моя личная система. — Не препятствую. Прискорбно, если когда-то мне придётся из-за этого делить комнату с твоим духом. Хотя может, он будет менее разговорчив, — я молчу на это высказывание, ибо ни слов не нахожу, ни смысла отвечать, — к слову, ужин уже в самом разгаре. Я поем и возьму тебе что-то? — Иди. Можешь ничего не брать, я не голоден, — Кадзуха кивает и встаёт с моей кровати, молча уходит за дверь, оставляя меня наедине с пустой комнатой и такой же головой. Каэдахара на меня воздействует настолько, насколько это позволяла ситуация, я вновь забываюсь в коротком разговоре, не подпуская никаких лишних дум. И вот, стоило моей любви покинуть помещение, все началось по новой. У меня выдаётся возможность зарыться головой в подушку и глухо прокричать в неё, выпуская наружу все свои чувства и эмоции, дабы оставить желанное «ничего» на время. Чересчур много событий, хочется хотя бы ненадолго исчезнуть и вновь посетить небытие. Но, куда там! Придется смотреть, что будет происходить дальше, пока окончательно с катушек не сойду, а такой исход вполне вероятен. Я не могу сидеть и смотреть на безмятежное лицо того, кого обожаю всеми фибрами души. Хочется больше разговоров, больше совместного времяпровождения, больше поцелуев и объятий — больше всего. Мне хочется разобраться в чувствах Кадзухи, есть ли они вообще? Одно предложение об этом заставляет упасть духом. Я продолжаю лежать в такой позе довольно длительное время, стараясь не думать о чем-то, что заведёт меня в тупик, но тут слышу тихий скрип двери. Наверно, Кадзуха вернулся со столовой и пытается не воссоздать лишнего шума. Я поворачиваюсь на спину, облокотившись, и тут вижу Каэдахару, что привычно спокоен внешне. Дорого бы дал, чтобы взглянуть на его нутро и разузнать обо всех потаенных мыслях. Каэдахара проходит за свой стол, не удосужившись и слова выронить. Меня это немного возмутило, однако с чего я вообще думаю, что поведение Кадзухи должно поменяться? Он не говорил прямо о своих чувствах, и, видимо, не планирует, а мне остаётся нести клеймо влюблённого отшельника. Это есть мое предназначение в мире — слепо бежать в сторону пропасти? Видимо, я и не особо противлюсь подобной участи, а принимаю с большим энтузиазмом. «К нему с детства ты обозначался к нему сам Господь тебя обрёк»

***

Ты говорил, что хочешь свободы… и я тоже хочу

***

Просто лежать на протяжении нескольких часов было бы неистово дурной затеей, поэтому я кое-как поднимаюсь со спального места и беру с собой черновую тетрадь и ручку, располагаясь так, что опираюсь боком к стене, на кровати. Вот и пишу сейчас! Хотелось мне придумать очередную историю или небольшой стишок, но что-то совсем пошло не так. Читайте и соболезнуйте, мои дорогие, пусть я и не хочу слышать ваш лепет: «Дзушенька ты мой, невообразимый отклик моей субтильной души, люблю тебя! И бесцветную улыбку твою; и синяки на коленках, ведь ты часто ударяешься об тумбочку в нашей комнате; твой поддельный смех на пару со столь обворожительным голосом; и даже твой рабочий стол, что всегда в идеальном порядке. Не чувствую себя, твоего лица касаясь… Как же мне совладать с собою, может, подскажешь? А называть тебя как: мой друг, моя любовь или, возможно, даже материальное воплощение собственных теневых пороков? Безмерно благодарен тебе, пусть по мне и не скажешь. Каждое наше времяпровождение бесценно, твой голос лелеет и заставляет вникать каждому пророненному слову; внешний вид вводит в гипноз, вынуждает искренне восхищаться; мысли твои — драгоценность. Они являются моим источником вдохновения и пищей для размышлений. У нас двоих имеется большое количество навязчивых мыслей, тараканов и недостатков, личных проблем, с которыми мы стараемся справляться. Которые принимаем в себе и друг друге, мы во многом дополняем наши личности совместным присутствием, прямо воплощение дуальности. Ты даже не догадываешься своим многогранным восприятием об этом, но главное, что в своей хрупкой душе я увековечил этот штамп. Увековечил в душе, которую ты приручил и заставляешь мерцать да процветать от удобрения в качестве одного твоего присутствия. Для меня ты всегда будешь оставаться таинственным ночным небосводом, что будет рядом, однако на угнетающем расстоянии; которым восхищаешься и рассматриваешь каждую мерцающую звезду в желании разузнать всё, что мое восприятие может вынести. Запредельно мечтаю, кричу миру о том, как хочу тебе открыться, обнажить свое эго и позволить тебе художественно вырисовывать кинжалом кровавые узоры, совершенно не зарекаясь о прискорбных последствиях. Давай я вновь приступлю к рассказу крайне посредственной небылицы, эмоционально жестикулируя, а ты станешь меня слушать, вежливо сдерживая зевок? Исход все равно станет печален, рано или поздно. Но это не мешает мне ощущать чистейшую любовь к тебе, твоему существованию и всему, что связано с тобою, mein liebste Tragödie. Саморазрушение былых ограничений — залог смертельного падения с высоты. Я умираю, а душа моя возносится всё выше, на новый этап… Я люблю тебя» Я перечитываю этот текст, а истеричная ухмылка становится все шире. Напоминает либо предсмертную записку, либо признание в любви, которое надо скомкать и положить под подушку парня. Но я бережно оставлю эту каплю собственных чувств в тетради, которую я бы посвятил одному лишь свету моих очей. Есть, конечно, и то, что я не соизволил выразить. Безусловно, я сколько люблю, столько и ненавижу. Иногда только и хочется, чтобы ты исчез из моей жизни. Дышать спокойно не могу, а всему лишь ты виной! И тебе этого не понять, ты же не способен ощущать подобное, наверное. Но это я не посмею тебе высказать. Никогда. Кажется, я вновь теряю счёт времени. И даже не сразу замечаю, как Кадзуха подходит к моей кровати с небольшим пакетиком, садится на неё и тихо говорит: — Я тебе спину обработаю. Сними футболку, пожалуйста, — просьба, что заставляет меня смутиться. Почему Кадзуха должен мне помогать с подобными делами, причиной которых является собственное упрямство? Ну, если уж не против, не вижу смысла препятствовать. Я только рад ещё раз ощутить эти смешанные эмоции от любого прикосновения. — Хорошо, — откладываю тетрадь и немного неловко снимаю верх, представляя взору парня свой измученный торс. Я вижу, как Каэдахара сначала бросает короткий взгляд на грудь, а после, более тяжёлый, на спину. — Ложись на живот, — беспрекословно следую просьбе и ощущаю, как Каэдахара старается умоститься на мне. Я смотрю в подушку, но могу предположить по звуку, что он открывает не то антисептик, не то другое средство дезинфекции, льёт его на ватный диск. А потом возникает холодное ощущение на спине, что заставляет меня вздернуться. Рана малость печёт. Но стоит руке Кадзухи расположиться на моей изувеченной и оголенной коже, так в придачу я ощущаю и прилив мурашек. — Не дрожи так, я не могу сосредоточиться, — слова Каэдахары меня окончательно сбивают с толку. Обычное действие, что заставляет ощущать повышенный пульс, а на легкое пощипывание не обращать внимание. Что же ты творишь, псих несчастный? Быть может, даже надеюсь на то, что ты наклонишься ближе и подуешь на мои раны… — Не стану делать как заботливая мама. Воздух на раны может перенести инфекции из моей ротовой полости, — малость покрасневший, начинаю подозревать того в бесстыдном чтении мыслей. Кадзуха заканчивает обработку, достаёт неизвестную мне мазь, — после того, как закончу, лежи минут пятнадцать в этой позе. Мазь должна впитаться, — я молча соглашаюсь. Но до чего же приятно ощущать чужие прикосновения на себе. Нет, всё же не чужие: именно Кадзухи. Он так обходителен, что хочется прямо сейчас взять и вырвать собственное сердце, дабы угомониться. Его изящные кисти служат оздоровительней мазей. Иногда болит, но Каэдахара магическим образом снимает весь негатив простым и лёгким поглаживанием раны. Даже когда он откладывает все ненужные препараты, все ещё остаётся сидеть на мне, располагая руки на моей талии. — Ты чего не слазишь? — не то, что я хочу сказать. Но наверное, так даже лучше. — Любуюсь. Лица не вижу, но зато спина открыта. Нахожу эти полосы по-своему совершенными, — и вновь меткий удар прямо в грудь. Эти ласкающие слух фразы заставляют петь мою душу и трепетать от радости. И вот, я уже вовсе не в силах контролировать сказанное: — Возьми красную тетрадь около тебя и прочти текст на последних страницах, — тараторю на одном дыхании. Только после нескольких секунд, когда он тянется за ней, я перебираю все возможные развития дальнейших событий и хочу просто устранить своё существование. Но тишина… В данный момент, она меня медленно убивает. Кадзуха уже, наверняка, открыл нужную страницу и просто молчит. Как же хорошо, что я не могу взглянуть на его лицо, ибо не хватает даже смелости его представить. Приходится вслушиваться в каждый вздох, чтобы хоть как-то предугадать реакцию, но все попытки тщетны. Словно, если обернусь — сто процентов — окажусь в пропасти меж нами. Я чувствую, как Каэдахара возвращает тетрадь на место, а между нами царит самое напряжённое молчание. Мне, кажется, немного страшно. — Я не знаю, что надо говорить, — отвечает тихо, как есть, Кадзуха и встаёт с меня. Эти слова разбивают тишину и мнимую юношескую надежду. Кинжал, что я передал ради его бесценных картин, больно вонзается мне в сердце, — Скажи как есть? — не знаю, сколько прошло времени, но всё продолжаю лежать в первоначальной позе. Кажется, своими словами сейчас делаю только хуже, я желаю пробить двойное дно и прописать нам худший сценарий. — А если не понимаю, как есть? Я ничего не чувствую, — страшные слова, напрочь лишающие надежды. Такова была реальность. Я хотя бы должен это принять. — Тогда я все равно буду тебя любить, — говорю убито, но не буду собой, если не скажу правду. Голос звучит глухо из-за того, что слова направлены в подушку, но уверен — Кадзуха все слышит, — ты — единственный, кто смог отыскать на дне моего сознания подобные эмоции, присвоить их себе. Я буду их хранить, смаковать и упиваться ними, ведь ты так горько поступаешь… — Прекрати нести чушь и забудь о действии собственных гормонов. Будь, наконец, объективен, — Каэдахара перебивает довольно резко и стоит напротив меня. Руки сжимают толстовку, он явно пытается что-то произнести, — прошу, давай больше не будем затрагивать эту тему? — А то что? Поймёшь, что не так уж и все равно? — я усаживаюсь на кровати, игнорируя небольшой дискомфорт и рекомендацию о том, чтобы мазь впиталась. Видно, как выражение лица Кадзухи меняется, приобретая оттенки хмурости. — Я не хочу даже думать об этом, ничего между нами быть не может! Если ты не прекратишь, я попрошу, чтобы меня переселили к другому человеку, — более обреченно говорит, усаживаясь напротив меня. Подобные слова режут по частям сознание, но… — Поцелуи наши — подтверждение тому? Зачем же ты тогда ко мне лезешь, подавая ложные надежды? Ты думаешь, это ничего не значит для меня? Я открою тебе тайну: не все такие бесчувственные, как ты! — срываюсь на крик, располагая собственные руки на щеке Каэдахары, что смотрит, как на предателя родины. Хочется расплакаться, как же я эмоционален с ним. — И не все такие живые да глупые, как ты, — он говорит спокойно и приземленно. Обидно, что мой нрав так безжалостно топчут в болото. Мое желание накричать на него, спросить, почему так нагло пользуется моим характером, изменив его и подмяв под себя, просто запредельно. Но ведь я сам понимаю, никто мной не пользуется… Это я позволяю всему происходить. Это я невесть что вытворяю из-за влюбленности и забываю, к чему стремился — построить свою судьбу на минном поле, пройдя через всё одному. Молчание Молчание, что стало между нами привычным, сейчас заставляет ощутить, как с каждой секундой мы отдаляемся, находясь так близко. Не допущу, не хочу терять! Нет-нет, я не позволю стать нам «никем», даже не друзьями… Пусть и буду эгоистом, пусть буду жалким и брошенным, пусть виноват, что так привязался к человеку, но нельзя никак! А Кадзуха является телепатом, и я это уже подтверждаю: он хочет отстраниться, судя по жесту, но оказывается совсем вплотную ко мне, касаясь моих губ так отчаянно и жадно. Мне хочется прямо сейчас залиться истерическим хохотом, ибо как назвать сию ситуацию? Он специально делает мне больно, желает разбить окончательно? Я бы отстранился и дал тому пощёчину, обиделся и не подпускал к себе больше, но слепо отвечаю на поцелуй, растворяясь в столь приятных и тёплых губах, которые заставляют повиноваться. Я опираюсь спиной об стенку комнаты, Кадзуха неудобно нависает надо мною, но после усаживается на колени, не прерывая поцелуй, что кричит о поражении противоборства, победы желания и досады. Это первый раз, когда мы заходим немного дальше: Каэдахара старается пройтись дрожащим руками по каждой части тела, словно собирает меня по частям, сшивает нитями, которые позволят управлять куклой; а я углубляю наш спонтанный поцелуй, неумело, но по собственной интуиции стараюсь не перегибать палку. Существует ли вообще сейчас эта грань? Останавливаться никак не хочется, а Кадзуха на долю секунды отстраняется, опускаясь ниже, к шее. Если передать степень моего изумления было возможно — с радостью бы поведал. Одно лишь касание вновь пропускает дрожь и желание, чтобы Кадзуха не переставал усыпать короткими поцелуями нежную кожу, так робко и аккуратно. Я прикрываю глаза, тяжело выдыхая. Где-то в глубине души понимаю, что это настоящее издевательство и насмешка над моей поддатливостью, но сейчас всё это важно настолько, сколько голос Эриха Цанна в его зловещих играх. Единственный центр внимания — Кадзуха, что проводит языком меж ключиц с заметным шрамом, так нагло исследуя мою оголенную грудь. В голове разверзается бездна из мыслей, между нами — пропасть, в которую мы осознанно сделали шаг, держась за руки. Приговор вынесен: наслаждаться моментом, а после больно приземлиться. Я откидываю голову вверх, утопая в приятных ощущениях; сбитом дыхании Кадзухи, что довольно развязно оставляет после себя алые отметины; в дурманящем голову, простом, но ранее неизведанном желании. Кадзуха поддаётся ближе, наседая на мои бёдра. Сгибается и смазано целует, начиная с губ, переходит на скулы. Я уже давно забыл, что значит дышать и шевелиться, но быть убитым подобной пыткой, наверное, — моя скромная мечта. Кадзуха отстраняется и вожделенно рассматривает меня, он олицетворяет всю порочность моих далёких игр воображения; рассеянный и немного жадный — такую палитру эмоций я ещё не имел чести созерцать на покрасневшем лице Каэдахары. Он переводит свои вампирские глаза прямо на мой помутневший взгляд, что в момент фиксируется на губах, целует и бесхозно оттягивает нижнюю. Если бы сказали, что передо мною истинный инкуб — я бы поверил. Иначе никак не объясню свои развязные действия: приподнимаю толстовку Кадзухи и с трудом, но все же помогаю её снять, не до конца отдавая отчёт собственным действиям, однако тот никак не сопротивляется. Цепляюсь руками за его горячую спину и желаю как можно ближе расположить Каэдахару к себе, соединиться в одну биоматерию: так, что разделяет от заветного лишь расстояние между нашими лицами — мнимая пропасть, которую не искоренить. Держусь за него, как за последний шанс на жизнь, касаюсь языком его приоткрытых губ, что роняют едва слышные вздохи, прохожусь губами по подбородку, шее, продолжая хаотично блуждать руками по спине. Чувствую, что к тазу приливает всё больше крови, внизу живота ощущения все ярче, а Кадзуха продолжает нагло наседать на мой пах и периодически нарочно двигаться, заставляя жмурить глаза и даже затаивать дыхание. Меня словно молнией ушибло, я никогда не был так приятно напряжён. Вместо крови, кажется, во мне буйствует переизбыток экстаза, и прервать сию игру эмоций никак нельзя. Я и так уже поддался, так чего бичевать? Единственное, чего хочется в момент, когда Кадзуха болезненно прислоняется к моему лбу своим, кончиками пальцев искусно проводит по талии, животу, желая спуститься ниже — ощутить оргазм и всецело отдаться парню. Кадзуха вновь переводит взгляд вниз, на мои шорты. Отстраняется от меня, усаживаясь рядом. — Мне продолжать? — тихо, но вполне ясно, спрашивает Каэдахара. — Да, — коротко, но это отдаёт карт-бланш в руки моего Кадзухи, что вновь цепляется взглядом за резинку шорт, а потом, малость скованными движениями, поддевает их и снимает, когда я приподымаюсь в попытке помочь. Неловкость охватывает мое тело, однако с ней на равных устраивает дуэль сильное вожделение, но не один я страдаю: куда же подевалась раскованность Каэдахары? Оставшись в одном белье, я ненадолго отвожу взгляд куда-то в потолок, но с быстрой переменой делаю эпицентром собственного внимания Кадзуху, который проходится губами по моему бедру, оттягивая руками боксёры. Слишком хорошо Данные поцелуи пробуждают новую волну дрожи в теле, желание свести ноги и показать то, как мне приятно. Кадзуха, видимо, решает не медлить: после короткого взгляда, он в последний раз смазано проходится в сопровождении моих вздохов губами по бедру, району живота, заставляет меня глухо постанывать, — тяжело быть обладателем очень чувствительной кожи, — и лишает остатка одежды. В голове маячит красный свет, сигнал тревоги: делать подобное после всплеска негативных эмоций — апогей безрассудства в наших взаимоотношениях. Однако внешняя услада с преимуществом господствует, ничто не имеет значения, пока я в этой части реальности. Я не ощущаю боли в спине, шее, не испытываю злобы на Кадзуху и окружающее нас пространство, что пропитано гнилью — всё покоится даже не на втором плане. Каэдахара вновь располагается на моих вытянутых ногах, удобно мостится, располагает одну руку на плечо, что плавно переходит к шее. Затягивает в поцелуй, в котором весьма отрывисто проводит языком по нёбу. За сегодняшний весьма непродолжительный день, количество спонтанных действий и эмоций давным-давно пересекло границу рутинных эксцессов. Явное подтверждение тому — моё мычание на вздохе, словленное губами Кадзухи: я ощущаю прикосновение к твёрдому от возбуждения члену. Кадзуха проводит большим пальцем по головке, когда остальные четыре обхватывают основание, образовывая кольцо. Не особо оттягивает момент: начинает совершать движения рукой от основания и выше. Неспешно, словно борется с собственной неловкостью и отсутствием подобного опыта ранее. Я обрываю наш поцелуй, что уже больше походит на попытку захватить как можно больше ротовой полости партнёра. Это приятно. Ощущение чужой руки абсолютно не позволяет думать о чем-то, кроме откровенно похотливых фантазий, что приводят в ещё большее возбуждение, отдают новой пульсацией в области таза. Мне дурно от одного возможного представления, что Каэдахара брал бы меня на этой же кровати; или где я активно наседал бы бёдрами, а он затыкал мой рот рукой, ибо я так извращённо простанывал бы чужое имя, чтобы он понимал, как выглядит сейчас. Я чувствую, что мне все жарче, хочется метаться из стороны в сторону от чувства эйфории, но лишь прижимаю Кадзуху ближе к себе, зарываясь одной рукой в такие белоснежные волосы с выделяющейся прядью. Наверное, олицетворяют его облик — невинный снег, опороченный чужой кровью. Я роняю очень неловкие и непривычные мне тихие стоны в район шеи, целую её, провожу языком вдоль и покусываю, когда совсем некуда деть эмоции от оргазма, прикрывая глаза от удовольствия. Дыхание абсолютно сбивается, мне хочется больше, сильнее, слаще, грязнее — просто хочется. Уже не контролирую собственные вызывающие звуки, не боясь того, что нас поймают с поличным, ибо замка на двери не имеется. Тяжёлое дыхание Кадзухи обдаёт мой нос и губы горячим воздухом: он явно перевозбужден от подобной картины, что открывается с вида на моих коленях. Мне хочется так же сделать ему хоть что-то, однако его надетые брюки кажутся врагом народа в данной ситуации. Конечно, долго я не смогу терпеть подобную усладу. Каждое движение руки накрывает всё больше: никак не контролирую то, насколько сильно и, возможно, неприятно болезненно кусаю чужие плечи, ключицы; прижимаю Кадзуху к себе, вцепляясь мертвой хваткой за талию; жмурю глаза и сбивчиво вздыхаю, скулю — я уже давно расплавился в ощущениях оргазма; давно отдал свою душу асоциальному маньяку; давно не ощущал себя настолько хорошо. Каэдахара коротко целует меня в лоб, плотнее сжимает руку у члена, проводя хаотичней, быстрее, размазывая предэякулят. Мышцы напрягаются сильнее, и просто не знаю, куда себя деть от предчувствия окончания, что нещадно заставляет гореть и сходить с ума. Еще пара движений — и вновь откидываю голову к стене, не в силах иметь власть над собственным телом. Закрываю глаза и в этом эксцессе чувств простанываю в бреду несколько раз имя виновника инцидента и судорожно вздыхаю. Уставши, располагаю свой лоб, на который прилипли чёрные пряди челки, на плечо Кадзухи, что сидит на мне. Пару секунд отдышки, и я открываю очи, развидев собственное семя на руках и животе Кадзухи. Расслабление и усталость берут вверх, поэтому, когда Кадзуха немного отстраняется, я сразу же прикрываю глаза, вслушиваясь в собственное сердцебиение, дрожащие руки и ноги, сбитое дыхание. Осознание Вместе с абсолютным упадком сил и тахикардией, до меня доходит осознание произошедшего. Единственное, чего сейчас желаю — казнить себя за то, что поддался желанию и своим наивным чувствам. Прямо здесь и сейчас, пожалуйста, пусть будет материализован эшафот для моей постыдной кончины, ибо с чувством достоинства мир мне не покинуть. Мой мозг распят бывалыми действиями. Зачем Кадзуха это сделал? Почему продолжает сидеть на мне с таким томным дыханием, расширенными зрачками и некогда бледными щеками, что сейчас цветом его опасных глаз, наполненными страстью? Все в моей голове настолько перемешивается, кружит голову и выворачивает душу наизнанку, что больше не в силах сдерживать собственные пылкие и столь хрупкие эмоции. Да! — спасибо, мой милый. Спасибо за то, что сделал мне приятно, благодаря твоей бракованной любви сейчас пущу слёзы градом, ибо не сумею перенести все мысли о тебе в одиночку. Ты будешь смотреть на меня и не понимать, почему я плачу, так? Тебе ведь, действительно, плевать на чувства других? Кадзуха, любовь моя…! Не смотри на меня так, словно стараешься дальше меня прельщать. Я ведь как фарфор… не удержусь и тресну от раскалённых лучей. Ненавижу. Себя? Кадзуху? Нас обоих, этот проклятый интернат? Я ненавижу всё, что связано с тобой, психопат ты хренов! Я-таки не в состоянии здраво мыслить, раз ощущаю собственные свинцовые глаза, наполненные слезами. Они неспешно стекают, словно на фигурной подаче. А Каэдахару они, видимо, неплохо отрезвляют. Он немного отдаляется от меня и тщательно вникает своим взглядом в недра стеклянных глаз цвета индиго, словно надеется понять причину слез. — За что ты со мной так? — звучу надломленно и хрипло. До чего же тяжело выговаривать столь важные душе слова, когда в горле стоит ком от слез, от сбитого дыхания и выпрыгивающего сердца, — Если тебе лишь бы поиздеваться над моими чувствами, так и скажи, а не убивай меня без ножа! Да ты представить не можешь, что я чувствую, ты же, блядь, камень! — мне хотелось накричать на Кадзуху, но вышел лишь громкий шёпот, — говоришь, не хочешь думать о том, что между нами было что-то большее, а это что произошло? Каэдахара молчит. Привычное безмолвие, что сейчас заставляет меня ронять слёзы и ощущать абсолютное отчаяние, разочарование в этом человеке. — Я просто хочу свободы, Каз. Сначала думал, что это чувство меня окрыляло с тобой, но нет. Просто уже ответь, чем я тебе так насолил? Тебе какие-то парни сказали поиздеваться надо мной? Не молчи… — последнюю фразу я больно протягиваю. Это обжигающе прутьев Азара, страшнее удушья и всех наказаний этого интерната. Я сам не понимаю, почему так эмоционально реагирую на всё, что сейчас происходит. — Прости, — ха-ха три раза! Серьезно? — я сам не понимаю… Мне не найти оправданий из-за этой ошибки, я подумаю о произошедшем и скажу, но не сейчас. Я не хочу казаться грубым, но… тебя никто не просил сближаться со мной. Ошибка… А ведь он прав. Я смеюсь с того, насколько жалко выгляжу. — Ты сам пошёл на контакт, сам предпринимал попытки меня заинтересовать своими дурными рассказами, шутками и стишками, сам в любви признался, сам теперь плачешь, — Каэдахара встаёт с кровати, берёт свою толстовку и машинально надевает её, бросая короткий взгляд на меня. — Я ненавижу себя за то, что даже сейчас тебя люблю, — роняю слова, что топчут мое эго где-то на одном уровне с Инферно. Но ведь хуже уже некуда, это апогей комичности? — Без ума от того, кто называет мои чувства ошибкой. Как бы я хотел, чтобы ты магическим образом испарился и стёрся памятью из моей жизни, — горько улыбаюсь, разглядывая сквозь пелену собственных слёз Кадзуху, что смотрит на меня рассеяно и неоднозначно, будто хочет что-то сказать или опровергнуть, подойти и что-то предпринять. Но нет, разворачивается и покидает комнату. В отишии… Какое-то время с поджатыми коленями просто бесцельно разглядываю комнату. К этому стоило быть готовым, поэтому возьму себя в руки и буду терпеть. Как делал это ранее, да и всю свою жизнь; вот мой рукотворный крест со ржавыми гвоздями. Но ведь в моём воображении никто не отнимал счастливого меня и Кадзуху? Я все же нахожу физические ресурсы на то, чтобы одеться и встретиться лицом с подушкой. Сейчас это навевало на воспоминание, когда Кадзуха так нежно обрабатывал каждую царапину… Тогда от него веяло абсолютным беспристрастием, в котором находил любовь. Ширма лжи, самообман? Сколько ещё я буду жить в иллюзиях? Завтра я обязательно постараюсь это понять, ибо сейчас я готов провалиться в крепкий сон даже через поток навязчивых мыслей и приглушённый свет в комнате. Мои мысли были вновь заполнены лишь одним человеком. Всё на этой планете сводится лишь к Кадзухе Каэдахаре, которого любил, люблю и буду продолжать слепо любить, несмотря ни на что. Кажется, в этом мире не найти ничего стабильней моих импульсивных чувств. Я устал от этого, как же устал… Не передать мне словами, дорогие мои, здесь в помощь одни никудышные сравнения. Вот представьте: вы смертельно больны, преживаете собственные последние дни в больнице, будучи зависимыми от капельнин, которые даруют вам временные надежды. У вас нет возможности воплотить свои последние желания, к вам никто не ходит наведываться; одна линь забава и утешение — разум, наш товарищ и заклятый враг. Уже и сам хочу исчезнуть, стереть себе память о жизни.

***

А свобода заключается в отсутствии всех этих гнетущих ощущений и эмоций. Никогда не смогу ощутить и спроецировать все чувства на себе.