it never sings vain

Уилл допускает ошибку: он не задумывается о том, что означает «закат» так далеко на Севере, ещё и в это время года. В присутствии Ганнибала – уже ставшего близким среди незнакомцев – он не обратил на это внимание: они говорили об университете, о путешествиях за границу и об иррациональной привязанности доктора к восточному побережью Америки, несмотря на его контраст с Вильнюсом, – а солнце тем временем двигалось на Запад без каких-либо видимых изменений. «Чесапикский залив достаточно мелководен, чтобы большинство его территории можно было пересечь пешком. Вы это знали?» – спросил его тогда Ганнибал. «Вода достает лишь до подбородка: ориентироваться там надо, опираясь на мудрость своих ног – это очень похоже на то, как приходится ориентироваться в толпе людей. Держишь голову повыше, доверяешь своему шагу, и тогда тебе не нужно топтаться на месте». Уилл этого не знает, или он этого не знал, однако его немного согрела мысль о том, что, возможно, Ганнибал чувствует себя рядом с другими так же, как и он: доктору тоже приходится рискованно обходить ловушки, водоросли и нежданные провалы. Кажется, в тот момент солнце еще стояло высоко. Красные герани кивали разомлевшими головками на улицу из своих оконных ящиков. Ему больше не надо было беспокоится о том, что он неловко ведёт себя, или о том, что Ганнибалу скучно в его компании, или о том, что ему нужно внимательно подбирать слова и следить, куда он ступает прямо сейчас, в этот самый момент. Теперь же, брошенный на произвол судьбы, чужой среди друзей, Уилл возмущается наклоном земной оси. Кажется невежливым спрашивать, как долго продлится ожидание, учитывая, что конец дня в любом случае настанет, и Уилл может обоими глазами видеть: ещё действительно не вечер. Но чем больше он размышляет об этом, тем отчётливее он вспоминает сумеречную темноту северного полушария в летние дни: здесь нет традиционной ночи – скорее что-то вроде самых темных часов в длинной череде дней. (Ты не думал так много об этой поездке. Теперь ты здесь, так что тебе больше и не нужно думать.) «И когда мы уже начнём наше празднование?» – спрашивает Беверли, в теле которой, кажется, нет ни единой неловкой косточки: она раскачивается взад и вперёд в своих зашнурованных походных ботинках, облепленных высокой травой. Все думают абсолютно то же самое, поэтому она просто отбрасывает претенциозную канитель, на которую у нее не хватает терпения. В перерывах между вопросами она жуёт кусочек огурца, щедро смазанный медом. На вкус он напоминает бархатный полдень, и они оба удивлены, что им это нравится. «После блядских 9 часов», – ворчит Фредди, поглядывая на время на экране своего телефона. Она часто смотрит в телефон вот так – как человек, привыкший держать его наготове. Время от времени она вздыхает – вероятно, понимая, что здесь нет ни сигнала, ни вайфая. «Нас буквально выгнали на пастбище, пока они разгружают машины и делают все, что мы вообще-то и должны были здесь увидеть». «Прости, тебе нужно быть где-то конкретно?» – фыркает Брайан, скрестив руки на груди и обливаясь потом. По всем признакам, это хороший день по сравнению с летней жарой Луизианы или Алабамы, но Уиллу приходится время от времени напоминать себе, что не все приспособлены к такого рода неудобствам. Глобальное потепление и всё такое. «Я надеялась в какой-то момент поприсутствовать на ужине, желательно, без няньки», – парирует она и откидывает вьющиеся рыжие волосы за узкое плечо, глядя на две фигуры в белых рубахах чуть поодаль от них. «Я как-то не думала, что у нас будет ужин в испанском стиле, хотя, возможно, это я виновата в том, что не уловила связи между религиозной церемонией и программой питания». Уилл закатывает глаза и прячет собственное фырканье за вздохом. Он предпочел бы пойти с Ганнибалом, но ему претит мысль путаться под ногами, и поэтому он остается с исследовательской группой. Его убедили, что нужно лишь реорганизовать холодильники и дополнительные принадлежности. Простая работа по дому. Рутина. Встретимся через несколько часов, когда всё будет более впечатляющим, сказали ему, подмигивая. Их небольшая американская группа наслаждается видом: прудом у подножья травянистого холма, бороздами с зерном, грядками с овощами и ягодами, спускающимися в низину. Здесь нет видимой тропинки – только свежевспаханная темная почва, легко скользящая под ногами. В течение дня льющийся свет становится золотистым, но, поскольку до ужина остаётся еще два часа, а религиозных лидеров, которые могли бы руководить ими, не наблюдается, Уилл чувствует тревожный зуд у себя в ногах. (Просто оставь их. Исследуй то, что ты сам хочешь. Они занимались этим целую неделю, пока ты пялился в бугристой потолок своей квартиры, включая музыку достаточно громко, чтобы не думать о собственном одиночестве – держу пари, Лектерам было бы все равно, если бы ты куда-нибудь ушел. Здесь же есть на что посмотреть: обширная сеть лесов и водно-болотных угодий, странные борозды в древних рощах, – единственное, что тебя удерживает от всего этого, – это другие люди.) При этой мысли Уилл замирает на мгновение, любуясь блеском послеполуденного солнца на красном перце, зреющем в траве, затем его взгляд снова останавливается на белых рубахах – ярких, как голуби в небе. Ганнибал и Миша предоставили их самим себе с небольшим «но» – а вернее няньками, как их назвала Фредди. Двум девушкам, которые сопровождали Мишу, когда они только приехали, было поручено пройтись с ними по всей территории и ответить, по возможности, на вопросы – большинство вопросов затрагивают деликатные темы: «Правда ли, что вам приходится оставаться на этой территории?», «Вы, что, занимаетесь браконьерством рядом с национальным парком?», «Почему ваши дары хоронят в земле, разве это не атипично, разве это не странно?» Бо́льшая часть этого «интересного» скрывается за улыбками одной девушки и подростковой угрюмостью другой: «я мало об этом знаю», «о, это не совсем то, чем я занимаюсь», «это скорее вопрос для Ганнибала». Они делают всё, что в их силах, но даже Уилл начинает понимать скептицизм Мэттью и Брайана, ведь для каждого источника информации находится новый, но сам исток лежит на пороге Лектеров, которые, в свою очередь, уклоняются от подробностей, предоставляя неясную альтернативу. Из двух девушек, длинноволосая блондинка – к смущению Уилла, а также к удивлению Аланы, Беверли и Брайана – оказывается Юргитой, ассистенткой Ганнибала. Несмотря на то, что она говорит по-литовски, её английский был бы понятен любому кассиру из Giant Eagle[1] – магазина, расположенного вниз по дороге от их прошлого дома; она явно с восточного побережья – возможно, Пенсильвании. У нее застенчивая улыбка и большие, темные глаза. «Боже ты мой», – говорит она, рассеянно перебирая волосы пальцами, когда ее спрашивают, почему она здесь, почему деревенская девушка занимается исследованиями и канцелярской работой в Северной Европе. «Доктор Лектер изменил мою жизнь – я познакомилась с ним в университете Джона Хопкинса, когда он в качестве лечащего врача проводил обход пациентов со студентами и ставил диагнозы, – она пожимает плечами, – они использовали меня в качестве приманки для новых ординаторов: я была всего месяц на лечении – необычные симптомы, нетипичное проявление. Он был тем, кто помог выяснить, что было не так... Он часто дразнил меня, что я слишком яркая для больничной койки: как солнце, спрятавшееся за облаками». Она моргает, а её пальцы продолжают расчёсывать спутавшиеся волосы. «Сейчас мне лучше, но я провела достаточно часов в той постели». «И достаточно часов за разговорами с доктором Лектером», – догадывается Уилл с кивком. В этом есть смысл: любимый пациент – сообразительный некто, у которого было бы время и желание слушать истории Ганнибала в перерывах между приступами болезни. «Привязываться к человеку, ставшему источником твоей стабильности – это нормально, – говорит Алана, – каждому нужен камень, на котором можно переждать прилив». Юргите, похоже, это кажется забавным. «Наверное, – улыбается она, – хорошо, что доктор Лектер не из тех, кто привязывается к кому-то. Миша в основном учит нас всему, хотя, это наверное, нереально – когда-либо стать столь же сведущим в наших практиках, как тот, кто родился и вырос с ними под боком». «Иногда вы перенимаете имена, – больше утверждает, чем спрашивает, Тобиас. – если вы приезжаете откуда-то – Фрэнсис рассказал нам об этом по дороге из Каунаса». «Когда мы чувствуем, что готовы, – кивает она. – если такое вообще происходит. Иностранцы не имеют причастности к духовному наследию на здешние земли – в отличие от таких, как Ганнибал, Миша или старые семьи, которые приезжают отпраздновать с нами праздники времен года, – тем не менее смена имени – это небольшая поправка, которую мы можем сделать, чтобы принять новое верование и лучше вписаться в новое общество. Эбигейл живёт здесь только с прошлого лета, так что она всё ещё использует свое старое имя». (Ты помнишь, что у Ганнибала тоже есть второе имя. «Возможно, когда-нибудь я расскажу Вам о своем», – сказал он тогда. Пообещал.) Эбигейл – та, что с темными волосами, детским личиком и особенно угрюмым взглядом, на который имеет право любая молодая женщина, – сторонится их группы, насколько может. У неё не получается отвечать на вопросы так же ловко, как Юргите – опытной ассистентке, которая, вероятно, участвовала в этом туре уже дюжину раз. Даже сейчас Эбигейл сторонится их, держась края поляны: она переворачивает овощи на веточках и отрывает маленький светло-зеленый помидор с гнилью на одном боку. Её не то, чтобы отправили за детский стол, но она должна находится здесь в компании иностранных студентов и Юргиты, и это мало чем отличается от своего рода ссылки. Уилл делает пометку поговорить с ней позже – у него пока не хватает смелости спросить о ее шее и шраме на ней, скрывающемся под расшитым воротником платья, но, возможно, в один прекрасный момент на этой неделе он снова обретёт свою прямоту с кем-нибудь, кто знает её историю. «Имена важны», – говорит Алана, скрестив на груди слегка загоревшие под летним солнцем руки и глядя вниз, на зеркальную поверхность пруда, отливающую золотом и усеянную маленькими уточками. «Как Вы узнали, что пришло время отбросить свое?» «Когда умерла прежняя я», – говорит Юргита, улыбаясь и прослеживая глазами движение птицы на кромке воды. «Первый день моей выписки. Я не узнала мир по другую сторону отделения интенсивной терапии. Пока я болела, я потеряла почти все, включая своих родителей. Единственное, что еще было знакомым в день моего освобождения, – это доктор Лектер. Он пригласил меня поужинать, когда его смена закончилась – кажется, я прождала два часа в приёмной. Он тогда сказал, что мы должны отпраздновать. Даже мой отец никогда не делал такого для меня». (Ты легко можешь представить это себе: синяя медицинская форма, дорогой свитер, натянутый поверх нее, чтобы было удобнее – все ещё знакомое зрелище; он открывает дверцу машины для своей пациентки, которая покидает больницу с сиреневой сумкой, полной скудных пожитков, и без багажа, в который можно было бы их спрятать. Это не сильно отличается от выхода из тюрьмы или из детского дома. Возможно, немного и того, и другого – здесь не знаешь, сможешь ли когда-нибудь по-настоящему вырваться из этих четырех стен, из-под катетера. Ты задаёшься вопросом, что именно Ганнибал считает праздничным ужином.) Она будто бы усерднее расчесывает пальцами волосы, заплетая выбившиеся пряди в маленькие косички и снова расплетая их. Кажется, волосы только больше запутываются, а не распрямляются, но, возможно, в этом и заключается идея. Так, ей всегда есть, чем занять руки. «Я знала, что последую за ним куда угодно, когда он спросил, есть ли у меня место, которое я назову домом. Что значит потерять имя на данном этапе?» – спрашивает она, думая о чем-то другом. «Лишь роспись на бумажке», – говорит Уилл. Поднимая глаза, он видит, что она снова улыбается, глядя на и одновременно сквозь его лицо. Впечатлена ли она или оскорблена его проницательностью, он не может сказать. У нее бесконечно круглое, счастливое лицо – однако, в отличие от ярких глаз Миши, которые придают ее чертам опасную хитрость, глаза Юргиты полны доброты. «У меня была подруга, которая пыталась вернуть меня домой несколько лет назад, примерно во время летнего солнцестояния, но в итоге я приняла решение остаться здесь навсегда. Тогда я и сменила свое имя, а также официально отказалась от американского гражданства. Ничего особенного, – заключает она, – просто сближаюсь с новой семьей». Возможно, у Ганнибала Лектера просто есть талант находить молодых людей, лишённых всяких прав. Уилл должен признать, что немного разочаровывается, услышав историю Юргиты, хотя он и испытывает облегчение от того, что его здесь не выделяют. Их трагедии разные, но идея за ними одна и та же. Это могло быть выздоровление от рака, или отстранение окружающих после каминг-аута, или окончание долгих, абьюзивных отношений – он учуял в Уилле животное без ошейника, обнюхивающее переулки в поисках места, где можно укрыться. (Протягивает ли Ганнибал нежные, уверенные руки всем маленьким мальчикам и девочкам, оставившим свою веру? Достает ли он пастуший посох и гонит их к своей сестре, чтобы они были счастливы и веселы? Ты думал, что, возможно, у вас есть связь из-за насилия, посредством которого были трансформированы и стерты ваши родители, однако, очевидно, стирание – это целая тематика, а не уникальное произведение.) «Так что же с Вами было не так?» – спрашивает Уилл, когда к нему снова возвращается голос. Заметив косые взгляды Беверли и Аланы, Уилл качает головой. «Что привело Вас в больницу?» «О, я не могла видеть лиц, – говорит она. – я не могла распознавать людей – это дошло то того, что я даже не могла узнать саму себя, как при тяжелом случае деменции. Мои родители делали все, что могли – ровно до тех пор, пока им не надоело. Слишком много противоречивых мнений, ни одно из которых не предвещало счастливого конца. Сейчас уже всё в порядке, пока я принимаю свои лекарства, однако людям обычно не нравится иметь дело с подобными вещами». «Нет, – соглашается Уилл. – им это не нравится». Ни у кого больше не находится что сказать. Уилл даже сейчас может представить, как чувство вины исходит от них, подобно тепловым миражам от нагретого асфальта, – тем не менее они забудут эту неловкость через несколько часов, как, впрочем, и всё остальное, – или вообще сохранят её для обсуждения там, где Уилл не сможет услышать. --- В конце концов именно Ганнибал приходит за ними: он пересекает поле и шепчет что-то на ухо Эбигейл, которая после убегает обратно в дом – освобожденная от своих обязанностей. Его наряд изменился: да, он по-прежнему стоит из темных оттенков, однако сшит уже из легкого льна и обрамлён по рукавам и объемному v-образному вырезу аккуратной красной, зеленой и белой строчкой. Уилл, кажется, должен бы по-другому относится к нему теперь – когда он услышал историю Юргиты и вжился в роль очередного случая благотворительности – однако этого не происходит: теперь он представляет, как они вдвоем бредут сквозь камыши, а воды Чесапикского залива широко раскидываются по обе стороны от них. Уилл еще больше смущается, пялясь на чисто выбритую шею доктора – гладкую до подбородка, несмотря на то что из-под воротника его рубахи выглядывают волосы – серебристые и переливающиеся на солнце, как и его тщательно уложенная шевелюра. Он напоминает волка в одежде бабушки – только присутствие людей вокруг удерживает Уилла от поддразнивания: «Бабушка, бабушка, а почему у тебя такие большие зубы?» (У тебя есть подозрения, что он нашел бы это забавным или, по крайней мере, любопытным. Ты уже понимаешь, что часть его персоны – это прикрытие, – о чем же еще ты можешь догадаться своими птичьими глазами и острым языком?) Ганнибал, должно быть, догадывается о чем-то по его лицу: он бросает тяжёлый, задумчивый взгляд – такой, что предшествует сказанной кем-то бессмыслице. У него это хорошо получается. Обычно он не сотворяет такое с Уиллом, позволяя ему руководить большей частью их разговора, однако после четырех часов поездки на машине с приятными пустяками в качестве фонового шума у Уилла складывается впечатление, что Ганнибал довольно часто проворачивает это с другими. «Опять слишком много думаешь, Уилл?» – спрашивает он. Уилл вздрагивает от подобной формулировки. (Пронзительная мысль: он считает тебя умным мальчиком, и именно для этого ты здесь – не для того, чтобы быть печальной диаспорой сломленных людей Юга, не для того, чтобы стать примером обращения в религию. Всё это просто досадные совпадения. Удобные детали. Та же разница. Ты здесь ради него.) (Что это вообще значит?) «Заморили вас наши девушки голодом?» – дразнит Ганнибал. «У вас очень голодные взгляды. И это хорошо, – добавляет он, – голод – это отличное начало. Голод – это то, что заставляет нас плодотворно трудится в течение года». «Обязательна ли смена гардероба к ужину, или этому пиршеству подойдут и джинсы?» – спрашивает Брайан, скептически оглядывая наряд Ганнибала, но пытаясь, по его меркам, оставаться вежливым – по иронии судьбы, его внимание привлекает больше это, а не клетчатый монстр, в котором добрый доктор читал лекции. «Мистер Зеллер, я бы попросил каждого из вас на этой неделе быть исключительно самим собой, – отвечает Ганнибал с веселым видом, – если вам очень хочется облачится в рубашку из льна, мы, конечно, позаботимся об этом, но вы гости, а гости имеют право на комфорт до того самого момента, когда им придется уходить». Уиллу очень хочется попросить себе одну, чисто для того, чтобы смутить Брайана – было бы приятно увидеть ещё кого-то с дрожащими руками и неловким молчанием в их компании. Ему самому это уже конкретно осточертело. «Но не было бы это неправильным – праздновать в таком виде?» – спрашивает Алана, поджав губы. Уилл практически видит, как несутся её мысли: этот искренний «когда ты в Риме»[2] порыв он всегда находил очаровательным. Тематические наряды. Небольшие исследования перед приемами пищи с новыми гостями, чтобы всегда уметь поддержать разговор. Ей стоило пойти на дипломата или политика. Она выглядела бы очень красивой – одетая как Эбигейл и Юргита. Она бы точно насладилась полным погружением. Это ведь то, чего она искала, верно? «Наоборот, я только поощряю это, – любезно кивает Ганнибал, – вам достаточно вернуться в дом и найти мою сестру в кухонном уголке – там, где она ведет бухучет, – Миша обеспечит вас одеждой на эту ночь и, вероятно, на всю оставшуюся неделю, если ей удастся убедить вас захватить с собой всю стопку костюмов». Фредди и Беверли предложение не принимают: Беверли свято верит лишь в брюки, а Фредди, по её словам, слишком неудобно носить «монашеский наряд», – Алана же говорит «спасибо» и трусцой направляется обратно в дом, обсуждая любимые цвета вместе с Юргитой, которая только рада компании – их голоса затихают за холмом: да, они здесь сами ткут, вышивают, и, да, Одра с Юга тоже периодически присылает вещи, как и сказал Ганнибал, и, да, она с радостью покажет ткацкий станок и красильню, и, нет, здесь это не только женская работа – об этом, пожалуйста, не волнуйтесь, потому что подобные вопросы Миша решает в первую очередь. («Не позволяйте ей одурачить себя, – говорит Ганнибал, – она талантлива в этом, как никто другой – тем более я».) Уилл склонен верить ему. Такие замечания заслуживают гораздо большего внимания, чем он думал. Их группа, привлечённая обещанием первой настоящей трапезы в этом доме, а также символизмом данного мероприятия, медленно бредёт по высокой траве к поместью. У Тобиаса уже есть несколько догадок относительно традиций, распространенных по всему Балтийскому морю. Фредди, Беверли и Брайану на них все равно – главное, чтобы им на глаза не попадалось ничего перебродившего и всё на столе заранее было подвержено термической обработке. Мэттью, как обычно, помалкивает и сильно не возникает. Уилл немного отстаёт, чтобы запечатлеть в памяти раскрывшуюся перед ними картину: солнце садится за верхушками деревьев, обжигая ему глаза маленькими яркими дисками. Есть в этом месте что-то идиллическое, однако Миша по-прежнему остается для него своего рода загадкой: с одной стороны, она очень похожа на своего брата, но, с другой, – есть в ней что-то от маленькой улыбающейся девочки. Ганнибал тоже загадка, если уж так подумать, рассуждает он. Ганнибал ждет чуть поодаль – наблюдая и изучая. Уилл оборачивается к нему, высоко переставляя ноги, чтобы не запутаться в пучках зеленых колосьев и луговой руты, – в это время он обдумывает возникший у него в голове вопрос: пробует его уместность у себя на языке – все еще приторно-сладком от меда, – и вздыхает. «Ваш дом кажется очень... обжитым. Он прямо кипит, – пытается объяснить свою мысль Уилл, нервно проводя рукой по волосам, – боже, я и сам не знаю, что хочу сказать. У меня такого, кажется, никогда не было. Тем не менее я все еще пытаюсь понять динамику происходящего. Неужели Вы действительно остаётесь здесь на втором плане?» – иронично спрашивает он Ганнибала, скрестив руки на груди. «Как-то это не в Вашем стиле». «Я желаю своей сестре всего самого наилучшего, – кивает Ганнибал, – нет такого, что я не сделал бы для Миши: обеспечивать всем необходимым – это моя обязанность. Семья – великая ценность» «Новые люди, стабильный доход, ужин с гостями и исследователями, забота о придорожных святынях, охота в буквальном смысле этого слова, – перечисляет Уилл, – что же Вы получаете взамен?» Голова Ганнибала снова поворачивается в сторону деревьев – он небрежно сжимает и разжимает пальцы, разминая сухожилия и мышцы – будто хочет хрустнуть суставами. Уилл замечает это только тогда, когда, татуировки на руках доктора, повинуясь его движениям, тоже начинают двигаться. Его глаза снова обращаются на Уилла, переливаясь золотом в лучах послеполуденного солнца: лицо Ганнибала сейчас похоже на чистый лист, а маленькие острые детали делают из него статую – ни капли эмоций, будто он погнался за ними по полю, но отстал на краю леса. «Неизбежность судьбы всегда в итоге одаривает меня тем, что я хочу, – беззаботно говорит он, – я терпелив – значит, я буду награждён за ясность своей цели». «Не то чтобы это можно считать ответом на мой вопрос, но звучало очень философски», – отзывается Уилл с легкой улыбкой, уставившись на белый носок своего ботинка – там, внутри, пять растопыренных пальцев с любопытством желают поближе ощутить грязь, которая сейчас находится под подошвой: вспаханную землю и теплый кусок плодородной почвы. «Нет, – быстро отвечает Ганнибал, чуть опуская голос, – полагаю, ни для кого, кроме меня, это и не должно иметь значения. Однако у меня есть докторская степень по философии, не так ли? Позвольте мне тогда разобраться с «почему», а Вы можете рассказать о зловещих «кто» и «когда», – улыбается он, разливая эти занимательные слова, подобно тягучему меду. --- Подъездная дорожка сильно преобразилась за те несколько часов, что они провели здесь: вокруг досок, сложенных в центре мощеного кольца, теперь есть столы, сгруппированные по четыре. При взгляде на белоснежные скатерти, бокалы, столовое серебро, хрустальные чаши и красные свечи, увитые листьями, Уилл может представить себе отблески огня в ночи – отражающиеся от зубцов вилок, приоткрытых ртов, волокон салфеток и бесконечных просторов льняной ткани. На заднем плане в преддверии заката уже розовеет небо: желтизна и золото переплетаются в тонких облаках высоко над деревьями. Где-то внутри дома раздается пение. Всё уже готово и разложено – ни одно украшение не забыто, ведь всё здесь повторяется из года в год: расписанные старинные поделки из выдувного стекла символизируют не только приложенные к подготовке праздника усилия. Эти люди ведут скромный образ жизни, в ходе которого просто необходим элемент расточительности, чтобы отпраздновать хороший год. Это ведь не Тайная вечеря. Мелодия, доносящаяся из дома, сбивает с толку: голоса переплетаются друг с другом, – однако это не гул телевизора в папиной гостиной, по которому крутят одни и те же старые передачи. Уилл может выпить пива, лечь спать и проснуться в другой, абсолютно такой же день. Он напоминает себе, что надо моргать. Ему приходится это делать, потому что другие люди наблюдают за ним – вряд ли они поймут, что он медитирует на ходу, даже с учетом контекста. «Скажи мне, о чем ты сейчас думаешь?» – спрашивает Ганнибал откуда-то справа – практически ему в ухо. Уилл будто бы спотыкается немного, чтобы повернуться, создав небольшую дистанцию между ними. Он снова осматривается, немного вытягивая шею. «Каждая деталь здесь – лишь часть особого момента: всё это пауза перед первым вздохом», – произносит Уилл через мгновение, снова переводя взгляд на столы. Это достаточно расплывчато, чтобы не вызывать дальнейшие расспросы. Даже Ганнибал Лектер со своей двойной докторской степенью не сможет понять, почему именно это важно для него. «О чем они поют?» Ганнибал на мгновение прислушивается, чуть поворачивая голову, чтобы разобрать мелодию, льющуюся из окон поместья. Он улыбается. «Это народная песня в полифоническом стиле – мы называем её sutartinės. Так, реплики певцов переплетаются друг с другом... – Ганнибал прислушивается к следующему такту песни, – у липы девять ветвей, и они ломаются от бури. Голоса молятся о сохранности хотя бы одной – той, на которую кукушка могла бы приземлиться». Уилл чувствует что-то, похожее на тепло, несмотря на мрачность самой истории. «Наш судьбоносный друг наносит ответный удар. Миша рассказала Вам, что я нашел одну?» «Мы связаны с нашей природной сутью, – кивает Ганнибал, – а иногда и с самой природой. Они на протяжении многих лет гнездились в этой роще: между берёзовым пролеском на Севере территории и дуплом старинного дуба. То был очень застенчивый гость». Пение продолжается: Уилл не знает никого из поющих – все его знакомые собрались во дворе. Это дезориентирует: он будто подвешен между состоянием душевного равновесия и минутным осознанием того, что он не в Вашингтоне, или Алабаме, или в любой другой точке между этими двумя местами, даже если частично здесь что-то напоминает о них. Он меняет тему. «Здесь не становится слишком жарко с костром в центре?» «Это была бы не самая лучшая замена солнечному теплу, если бы она не могла согреть руки, окрасить кожу в нежно-розовый и выжечь все слабые места, не так ли?» – спрашивает Ганнибал, улыбаясь, словно он очень доволен собой. «Я бы извинился, но это пламя станет нашим постоянным спутником на протяжение всего праздника, и я боюсь, что Вы устанете слышать мой голос. В этом заключается то, с чем Вы не можете не согласиться, – говорит Ганнибал, кивая, – для фигуры второго плана на меня выпадает львиная доля ораторства». «Что бы мы без тебя делали?» – раздается дразнящий ответ; это Миша – теперь в красном жилете поверх белого платья с множеством замысловатых завязок на талии. Венок из руты на её голове всё тот же, хотя его, кажется, освежили, придав больше объема зелеными пучками незрелых колосьев с вспышками желтых цветов промеж ними. «Разве недостаточно того, что все разговоры во время остальных двух приемов пищи веду я? А кто раздает инструкции? Это, должно быть, очень приятно: подъехать в последнюю минуту со всеми дарами и красивым молодым человеком под рукой, выглядеть при этом как церемониймейстер и знать, что в этом году проведешь время лучше всех нас вместе взятых». Ганнибал что-то быстро и язвительно отвечает на их родном языке – Уилл может понять, только что они подшучивают друг над другом: есть в этой пассивной агрессии та забава, с которой Уилл как единственный ребенок в семье лично не знаком, но которая неподвластна ни времени, ни пространству перед лицом близких родственников. Миша пожимает плечами, поднимая руки в знак капитуляции. Ее губы – красные, как и жилет – заострены в тонкий серп улыбки. Она отступает, видимо довольная тем, что ей удалось высказаться. (У тебя никогда не было брата или сестры - может быть, ты нашёл её в Беверли, однако внутренние шутки, жестокая нежность и молчаливое прощение... ты уже и не ожидаешь того, что сможешь ощутить всё это в своей жизни.) «Прошу простить Мишу, – говорит Ганнибал, кладя руку Уиллу на плечо, направляя его таким образом к столам, – у нее ужасное и порой очень неуместное чувство юмора». Уилл проводит руками по волосам на затылке, совершенно невозмутимый – если не считать прилива смущения, который он испытывает из-за того, что Ганнибал счёл необходимостью объясниться. «Простите, конечно, но я не могу жаловаться на то, что привлекательные европейцы называют меня красивым, иначе я так никогда и не найду повода для радости. Если это Ваше представление об ужасном, то я с трудом представляю, что для Вас поистине отвратительно». «В первую очередь, грубость, – легко отвечает Ганнибал, – я не выношу невежества или неблагодарности». «Тогда позвольте мне первым произнести тост – если уж мы сегодня пьем – за Вас как за замечательного хозяина, прежде чем вы прогоните меня за неблагодарность». Ганнибал усаживает его в кресло и кладёт руки ему на плечи, а Уилл впервые замечает Фредди напротив них. Ее глаза насторожены, и руки доктора, прижатые к Уиллу, кажутся чем-то неприличным под её взглядом. Здесь достаточно мест для остальных приезжих: они прогуливаются по территории в компании друзей, чувствуя себя комфортно в обществе друг друга, но не в самой толпе. «Пить мы будем, вероятно, больше, чем Вы это обычно делаете, но я только поощряю, – говорит Ганнибал, не обращая ни малейшей внимания на Фредди, – отличительной чертой первого вечера является несдержанность после долгих дней самообладания. Сегодня вечером мы празднуем всеми девятью десятками сердец». И действительно, за каждым столом есть место для 9 персон – сами столы как десять спиц в колесе, и только один человек сидит лицом к центру во главе круга. Ганнибал с извиняющимся видом отступает назад. «Я бы посадил Вас рядом со мной, но сегодняшняя расстановка важна, – объясняет он, – а Миша очень строга в такого рода правилах». «Тем более, что и я не хотел бы испортить вашу продуманную схему», – пожимает плечами Уилл, – кажется, меня, в любом случае, лучше посадить с другими приезжими. Я бы не хотел, чтобы ваши друзья и родственники наблюдали за моими вечными метаниями между странным тихим парнем и язвительным комментатором». «Au contraire, – возражает Ганнибал с неугасающей улыбкой – такой же кошачьей, что и у его сестры, – я думаю, Вы ещё увидите, что мы все очень заинтересованы этим явлением. Пока всё, что Вам остаётся, – это набираться терпения. Соблюдение обязанностей, память о предках, повторение древних слов – вся эта чепуха, на которой так настаивают, может сильно трепать нервы. Мне это приходится делать только дважды в год», – бесцеремонно заявляет Ганнибал. Как только он разворачивается, чтобы уйти, толпы людей начинают пробираться к столикам; небо темнеет с каждой минутой – и на секунду Ганнибал оглядывается на Уилла: он словно сливается с тенями в переливе свечей и всполохах заката. Губы Ганнибала поджимаются, но глаза всё так же блестят. «Как только это закончится, ты сможешь говорить что угодно, а мое ухо всегда будет готово слушать. Тогда я сказал, что мне интересны твои догадки. Ты увидишь, что это не изменилось». Уилл понятия не имеет, что на это ответить, – поэтому решает промолчать. (То есть сделать то, что как раз и не требовалось. Ты всегда предлагаешь другим полную противоположность тому, о чем они просят.) --- Вся эта толпа, бредущая в поисках свободных мест, удивительно напоминает Пасхальное воскресенье и пасхальную трапезу в старой приходской церкви. Уилл, насколько может, пытается не обращать на это внимание – такова религия с ее странным хронометражем и механическими толпами, которые входят и выходят из помещений, чтобы снова заполнить их во внимании к традициям. Происходящее, несомненно, гораздо более красиво, чем баптистские обряды, которые он посещал в далекие и редкие воскресенья своего детства: свежие цветы, стеклянные бутылки с янтарным напитком, молодые и старые лица с глазами, влажно блестящими в угасающем дневном свете лета, и белые одежды, что оживают и колышутся в темноте, ожидая знака для начала празднества. Здесь нет убогих складных стульев или запаха плесени от старых пожелтевших досок потолка в банкетном зале. Нет зажиточных дам, которые вместе обедают, выступая в роли комитета, который и направляет неохотное собрание; нет скромных стеклянных посудин с запеканками или пластиковых стаканчиков для пунша, готовых для того, чтобы напоить собрание. Папа не религиозный человек, но он провинился в жизни, а его воспитали, что всё происходящее может быть своего рода отпущением грехов, и теперь он предпринимает нерешительные попытки сохранить традицию, передав ее Уиллу. (Как думаешь, если бы он действительно в это верил, была бы у тебя другая точка зрения?) Может быть, всё это и есть здесь, а его уши просто глухи к реальности, переливающейся в вихрях литовского наречия между пожилыми и юными адептами, которым все это давно знакомо. Может быть, Уилла, как ребёнка, усадили наблюдать, и от одной религии к другой меняются только названия и украшения. (Ты ведь предупреждал других и себя о мнительности, заполняющей твою суть. Ты бы вложил перста свои в кровоточащие раны на теле Христа, прежде чем называть его Спасителем. Что касается Лектеров и их балтийской приверженности судьбе, ты хотел бы увидеть, как жизнь человека измеряется пением кукушки и как, в должном соответствии, его настигает смерть. Ты требуешь крови в обмен на понимание. Тебя не волнуют детали.) Никто не садится за столы, пока, наконец, розовое на небе не становится фиолетовым, затем синим и черным; брат и сестра Лектер выходят из парадной двери своего дома с факелом между ними. Они непринужденно идут, шагая в ногу друг с другом, пока Миша не опускает руку и не встаёт у ближайшего к ней стула, обращённого к костру. Ганнибал идёт дальше с факелом в одной руке и чем-то, завернутым в полотно, в другой – он останавливается на краю собранного костра, осматривает его форму и затем кивает, будто всё сделано правильно. Здесь он снова профессор, оглядывающий свою аудиторию – уверенный в своем месте перед трибуной. Здесь он снова хирург в центре операционной со скальпелем наготове. Он ждет, пока утихнет шелестящий шёпот между людьми. Его голос подобен раскату грома, идущему откуда-то изнутри. Уилла шокирует то, насколько настойчивой ощущается необходимость выслушать его. «Вот и прошёл ещё один год во всей своей полноте – наконец-то наступила наша неделя даров и пиршеств, – начинает Ганнибал, высоко подняв факел, так что тени скрывают его глаза, выделяя могильным светом скулы, – и вы, верные той силе и тем словам, что существовали во времена, когда человечество только училось использовать металл вместо голых рук – задолго до прихода римлян в Галлию и задолго до того, как Христос вознес свой крест... Добро пожаловать». Полная тишина, все лица прикованы к Ганнибалу, расхаживающему перед ними с красно-белым пламенем в руке. Уилл не может представить себе человека, который осмелился бы кашлянуть или перебить его. «Добро пожаловать домой, – продолжает он, – добро пожаловать на событие, которое некоторые из вас видели десятки раз, а некоторые – ещё ни разу. За пять дней, начиная с сегодняшнего вечера, солнце-мать пройдет над нами настолько близко, насколько это возможно – как она и делает из года в год. Люди в нашем доме и в землях, граничащих с Балтийским морем, наденут свои венки, будут пить свои вина и печь хлеба в честь празднования дня, что имеет слишком много имен», – в этот момент Ганнибал делает паузу. «Здесь, – говорит он еще громче, – в месте, где его всегда отмечали, День Святого Иоанна стремится затмить своего предшественника – праздник Расос: наше летнее солнцестояние, которое мы бережем как росу на листьях. Этот год был благословлен рождением троих детей Saulė и Mėnulis. Vakarinė, Indraja, Vaivora[3] вместе проведут короткие ночи этой недели, и мы встретим их как благодарные хозяева. Девять пиров для наших посетителей, и на каждом для них будет по три блюда». «Как и во всех семьях, год за годом мы прощаемся с теми, кому приходится покинуть нас, и приветствуем новую кровь. Рождаются дети, старики уходят на покой, и мы усыновляем тех, кто готов присоединиться к нашему празднованию жизни. В этому году мы также встречаем наших молодых американских друзей, которые проделали долгий путь, чтобы познакомиться с нашими постоянными гостями и узнать, что делает нас сильнее из года в год, – здесь он кивает в сторону их столика, – прошу вас отнестись к ним сегодня так же радушно, как к своим братьям и сёстрам. Они дополняют наше число и делают таким образом возможным это празднование в составе девяноста человек». «Согласно духу приветствия и прощания, что царит сегодня вечером, мы с сестрой просим вас поднять бокалы с медовухой – наследие, оставленное нам Катериной – нашей пасечницей, нашей первой», – продолжает он, указывая на женщину, которая тем временем подходит к нему и встает между столом, обращенным на восток, и грудой дров – в круг, который он образует своим движением. «Она усердно трудилась последние двадцать лет, будучи одной из первых пилигримов, присоединившихся к нам из других мест; я могу с уверенностью сказать, что мне еще предстоит встретить человека, более талантливого в ее медовом ремесле. Она обучила ему некоторых молодых людей, присутствующих за нашим столом сегодня, но мы тем не менее скорбим по ней уже сегодня вечером. Нам больше не испить бокала, подобного её. Остатки мы похороним под липой и начнем всё сначала». Факел, в значительной степени отвлекающий внимание Уилла от слов Ганнибала и потрескивающим жаром, мерцающим всего в нескольких дюймах от волос доктора, снова потрескивает, когда он выставляет его перед собой: Катерина подходит и тоже хватает его над рукой Ганнибала. Они стоят слишком далеко, чтобы точно расслышать, но Ганнибал что-то говорит ей – движения его губ скрыты за пучками сушеной пшеницы, которыми она увенчана. Она кивает, счастливо улыбаясь. Он отпускает нижнюю часть факела, и она, притягивая его к себе, отступает к куче дров. «Это было ее собственное решение передать титул, – рассеянно шепчет Алана сбоку от Уилла, её глаза горят в отблесках костра, – я не расслышала, что он сказал, но кто-то упомянул об этом в доме». Женщина, Катерина, бросает горящий факел в костёр – он легко воспламеняется, словно полностью пропитан маслом. Пахнет будто бы походным костром, вокруг которого все сдвинули столы и стулья, чтобы наблюдать за огнём и смеяться всю ночь напролет. Это выглядело бы более дружелюбно, если бы не слишком уж ровная форма кольца вокруг него. Катерина, вместо того чтобы выглядеть довольной, кажется скорее покорной в своем белом ореоле волос, пылающем в разрастающемся пламени костра. Ганнибал передает ей завернутый предмет и говорит ещё что-то, не поддающееся пониманию. Его лицо, отвернутое от пламени, состоит в основном из теней. Она держит свёрток всего мгновение, прежде чем бросить его за факелом. (С кем иностранка Катерина разделит хлеб в свой последний вечер славы? Как вообще выглядят со стороны двадцать лет служения чужой религии, когда они заканчиваются? На родине к выходу на пенсию готовятся как к блестящему трофею, однако как выглядит конец полезной работы для веры, одержимой концепцией судьбы?) «Её решение что-то сделать», – бормочет Уилл, наблюдая, как она отступает в тень за кругом – туда, где, вероятно, находится ее место. Уиллу хочется вытянуть шею и проследить за ее движениями. Ганнибал какое-то время наблюдает, как разгорается пламя, прежде чем повернуться к столу своей сестры. «Да начнутся наши девять дней. Хорошо поешьте сегодня вечером. Праздник – это жизнь. Вы вкладываете жизнь в свой желудок, и так вы живете». Он широко улыбается, явно довольный тем, как всё прошло. «Бог дает нам зубы – бог обеспечивает нас хлебом», – заключает он, обаятельно изгибая губы и щуря глаза от пламени перед ним, в ответ на что все поднимают бокалы с янтарным алкоголем. Они пьют, а Уилл смотрит в темную пустоту сумеречного неба, чувствуя на себе чей-то взгляд. Он не смотрит в ответ. Напиток сладкий и легко уходит куда-то вниз. --- Катерина, как оказывается, сидит во главе их стола вместе с хмурым мужчиной по имени Йокубас: оба они увенчаны одинаковыми снопами сушеной пшеницы, приготовленными специально для них в эту ночь. Она очень оживленно рассказывает о пчеловодстве и своем обучении йоге в 1970-х годах, а также о недолгой карьере в области иглоукалывания, в то время как Йокубас держится особняком. Он часто щурится. Из-за светлых волос, почти закрывающих его серьезное лицо, никто не уверен, то ли это потому, что он не говорит по-английски, то ли потому, что ему неприятно находиться в их компании, то ли одновременно и то, и другое. Уилл убеждает себя, что это не имеет значения – ему, в любом случае, нечего им сказать. Йокубас смотрит на Уилла с чем-то, похожим на любопытство, во взгляде, но в то же время и с долей задумчивости – острой и испытующей, из-за чего Уилл избегает смотреть в его сторону и вместо этого наливает себе медовуху, которую оказывается очень легко пить, поэтому чашам с ней легко сбиться со счета. Она заставляет его чувствовать тепло внутри и улыбаться - даже Алана и Беверли хихикают вместе с ним над шутками о ее вечернем облачение: длинное платье-сорочка с синими расшитыми рукавами очень похоже на костюм из исторической драмы. «Очень воздушное, – говорит она, – но, к сожалению, без карманов». Уилл переводит взгляд с огня на столы, где все остальные, кажется, так же погружены в свои чаши, за исключением Ганнибала и Миши. Миша смеется, потому что такой у неё смешливый характер – Юргита смеется вместе с ней, потому что они сшиты из одинаковой ткани, даже если и сделаны не из одних материалов. Ганнибал тем временем просто наблюдает, переводя взгляд со стола на стол. Уилл уверен, что он смотрит на всех сразу, потому что каждый подлежит наблюдению, взвешиванию и оценке. (Что он оценивает? Какова ценность одного человека в группе из девяноста?) Они на секунду встречаются взглядами – Ганнибал с непроницаемым лицом поднимает бокал, и Уилл делает то же самое. Он все равно был должен ему тост, рассуждает Уилл. Он ведь сам так сказал; он был первым, кто произнес тост в честь Ганнибала – за привилегию приглашения. За что же еще, раз уже выпито так много? Напиток, разделенный ими с разных концов празднования явно радует Ганнибала, чье лицо становится ярким, как тлеющие угли. Когда их группа уходит (читай, уползает) на ночь, делают они это не в одиночку. Многие еще сидят у огня: пьют и смеются друг с другом, и от этого становится уютнее, тем более что число сидящих сокращается по мере того, как многие разбредаются в поисках своих постелей. Фредди проворно печатает в телефоне заметки, за заметками, за заметками, в то время как Тобиас туманно рассуждает о важности коронованных особ за их столом: о том, что годы их мастерства подошли к концу, возможно, из-за болезни или травмы. (Ты в этом и не сомневаешься: Йокубас избегает любых контактов – вместо этого он вглядывается в темноту за их головами и слабо улыбается шуткам Катерины, но кажется огорченным. Катерина, при всей своей жизнерадостности, тихо кашляет в кулак, однако ведет себя так, словно все хорошо. «Свобода от боли – это благословение, – говорит она, имея ввиду иглы и их точное расположение на теле, – дайте мне хороший подзатыльник за годы тщетной надежды».) «Я, пожалуй, закончила здесь», – заявляет Фредди перед тем, как направиться в дом – розовощекая и продрогшая на ночном воздухе. «Эти ребята абсолютно конченые. Брат – самовлюбленный эгоист, сестра – мать-настоятельница, а все остальные относятся к этой чушне слишком серьезно. Могу лишь дать бонусные баллы за фансервис в виде инцеста». Уилл морщится от этого: какое отвратительное заявление. Алана, со своей стороны, тоже кажется раздраженной. «Это семейная религиозная традиция, которая продолжается, по крайней мере, со времен Нормандского завоевания и основана на солнечных циклах. Они имеют право на небольшое представление и гиперболизацию. А у нас есть уникальная возможность увидеть всё это», – хмурится она. «Заставляет задуматься, как много примитивных традиций сохранилось со времен нормандского завоевания, – отвечает Фредди с надменным и ехидным выражением на её худом лице, – вы тоже не против посмотреть на ритуальное лишение девственности? Или, может быть, какие-нибудь гадания с употреблением наркотиков?» «Я был бы не против лишения девственности с употреблением наркотиков», – заявляет Брайан. Беверли улыбается. «Видит бог, ты умрешь девственником, если они сначала не примут наркотики». Все смеются. Это забавно. Даже Уилл думает, что это забавно, несмотря на гудящую голову, – он с любопытством смотрит на Катерину и Йокубаса, потому что всё никак не может понять, почему они важны, ведь всё, что предстает пред ним, – лишь хрупкие люди, ослабленные энергией других людей вокруг. Видит бог, Уиллу бы пришёл конец, если бы ему приходилось играть душу компании на работе – как они вообще могут ожидать такое от кого-либо? Фредди, тем временем, первой перестает смеяться, хотя, возможно, она никогда и не смеялась по-настоящему. Они с Аланой и Беверли ускользают в комнату для девочек, ведомые Юргитой: как и сегодня днем, её лицо озаряет светлая улыбка и блеск темных глаза – окон с чудесным видом в полночь, без цвета и отражения. --- Прошло много времени с тех пор, как Уиллу приходилось делить комнату – и вообще, пространство – с другим человеком. Он всегда избегал студенческого жилья: они с Беверли жили вместе, начиная со средней школы – у них было своего рода соглашение обиженных на весь мир детей-отличников, настаивающих на том, что им не нужны другие люди, или дополнительные деньги, или любая помощь из дома. Они всегда существовали в разных пространствах, потому что, несмотря на долгое знакомство, их не связывает ничего, кроме некоторых общих интересов, занятий в университете и нищего детства: чувство стыда за не меняющиеся из года в год кроссовки не уходит, сколько бы стипендий ты ни получал. (Ты вспоминаешь, как она в первый раз принесла домой пару модных, хоть и подержанных, дамских туфель-лодочек из глянцевой черной кожи на красной подошве. Они были слишком дорогими, но ведь никто не знает, что это не Беверли изнашивала их новизну. «Если тебе это так важно», – ты пожимаешь плечами, и она не разговаривает с тобой три дня. Она проходит на летнюю стажировку, а ты нет – дело, конечно, не в обуви, однако выигрышную долю уверенности она придаёт.) Гостевая комната в доме Лектеров заслуживает более уважительного отношения. Да, там есть только две односпальные кровати, узкое деревенское окно, разделенное на освинцованные ячейки в виде медовых сот, и по скамейке в изножье матрасов – тем не менее видно, что это уютное пространство любят. Их с Мэттью спортивные сумки выглядят неуместными и практически чужеродными рядом со старинными резными рамами и красивыми льняными покрывалами, расшитыми крестиком. Уилл хмурится от того, что придется делить комнату с Мэттью. Они слышат, как Брайан и Тобиас шаркают по полу в соседней комнате. Становится интересно, будет ли кто-то из девушек спать одной, или им придется делить комнату с незнакомцем. «Ванная дальше по коридору», – объясняет Эбигейл, указывая рукой в уходящий от них проход – вместе с ним и она исчезла бы в темноте со своей завесой солодово-каштановых волос, если бы не старинная масляная лампа у неё руках. «Кухня внизу, слева от лестницы, если вам ночью понадобится вода или что-то еще. Чио поддерживает огонь всю ночь, и вы будете в состоянии увидеть в темноте, но, если вам понадобиться дополнительная помощь, под кроватями есть ручные фонари». «А вы здесь не большие фанаты электричества?» – фыркает Мэттью, уже расстегивая рубашку, обнажая белую майку и узкие линии торса; он всегда напоминал змею, свернувшуюся неподвижными кольцами – насторожившуюся в поисках развлечения. «А ты знаешь много сельских замков, где электричество прям в моде?» – невозмутимо отвечает Эбигейл, перебирая завязки на краю шарфа, который она надела из-за ночного холода. Уилл с сожалением прячет улыбку, расстегивая молнию на сумке, и достает одежду на ночь. «Лампа на прикроватной тумбочке, между прочим, электрическая – просто чтоб вы знали. Солнце встает около 4:00 утра, так что, возможно, у вас получится немного поспать, пока глаза закрываются. На окнах плотные шторы, но с восходом солнца никто спать не будет – надеюсь, вы захватили беруши. Полы в доме очень скрипят». «Значит, девять бессонных ночей, – заключает Уилл, – ну, что ж поделать». Пространство перед ним слегка покачивается из-за большого количества выпивки, а сныряющий по комнате Мэттью только добавляет усталости, которую Уилл пытается стряхнуть. «Ничем, в принципе, не отличается от сдачи дедлайна». «Осталось всего восемь дней», – вздыхает Мэттью и поднимает взгляд на деревянные балки потолка, затем вытаскивает ноутбук и начинает работать. Наблюдения, он бормочет, когда Уилл спрашивает его об этом, пытаясь забыться в смеси алкоголя и сна. В отличие от остальных, он обычно не пьет так много, поэтому есть хороший шанс, что из попыток заснуть что-то да и получится. (Мэттью Браун: всегда в центре внимания, в гуще событий, в списках приглашенных. Постоянно наблюдает, подмечая чужие промахи, – как антрополог, делающий заметки о людях в их привычной среде обитания. Ты подозреваешь, что он социопат, который ещё не проявил себя или ещё не дошел до такой точки, чтобы полностью высвободить всю свою сущность, – ты поведал об этом Алане и Беверли, но они сказали, что сам ты вряд ли являешься здоровым примером взаимодействия с людьми. Что правда, то правда – это ты признаешь.) «Думаешь, сможешь выдержать всю эту праздничную хуйню?» – небрежно спрашивает Мэттью. «Я чет пока не видел, чтобы ты хоть одну неделю пережил, не вздрогнув от чего-то». Уилл, вопреки себе и своему негодованию, вздрагивает. Он знает, что Мэттью нравится ждать момента уязвимости у других – он любит давить на найденное больное место, с интересом наблюдая, в какую форму сворачивается человек от такого обращения. Это включает в себя, например, социально неловкие вопросы – что-то вроде: предотвратил бы ты чью-то смерть, если бы вместо этого убили тебя, или есть ли у людей какие-либо причины собираться вместе, кроме собственного эгоизма. Уилла не должно уже удивлять, что его новым уязвимым местом является возможное появления людей, которые хотят проводить с ним время и которые будут обращать на него внимание, подобно тому, как голодное животное сосредоточено прислушивается к шелесту в высокой траве. («Как думаешь, тебе больше нравятся выжившие или трупы, потому что последние более честные?» – спрашивает он тебя однажды после того, как ты рассказываешь о сложности процесса обучения допросам для расследований. Ты объясняешь ему, что всё равно видишь правду. Просто это становится утомительным – жить в голове человека в течение часа, в то время как брызги крови и раны, нанесенные при защите, угнетают намного меньше. Тебе не надо думать об их жизненном пути после нападения, изнасилования, покушения на убийство, разорения – о том, как они пытаются исказить реальность, чтобы сделать ее более приемлемой для самих себя. Это редко заканчивается хорошо. Тихая искренность морга намного лучше.) «Ага», – отвечает Уилл, тоже уставившись в потолок, ожидая, что его наконец сморит сон, потому что больше ему ничего не остается, кроме как отоспаться после медовухи и водки и морально подготовиться к тому, чтобы сохранить веселое лицо еще на восемь таких дней. «Я практически уверен, что смогу держать себя в руках. Спасибо за заботу», – он хмурится, мечтая переместиться в какое-либо другое место. Он поворачивается лицом к стене. Уилл не доверяет Мэттью, но мысль о том, что он будет невидяще смотреть на него во сне, и о том, какие мысли Мэттью может прочесть на лице Уилла, пересиливает животный инстинкт защищать шею и спину. --- Пасмурно, но дождь не идет. Уилл полагает, что это, в общем-то, не имеет значения. Он все равно промок – это ясно во сне, как наяву. Раскаты грома звучат в его детских ушах, а глаза поднимаются наверх, чтобы посмотреть на темные вечерние облака и уличный фонарь. Здесь высокая влажность – хотя, возможно, он просто вспотел. Этот липкий дискомфорт кажется слишком частым спутником в воспоминаниях о его детстве. Он стоит возле старого дома-полумесяца – печально выглядящего коттеджа на окраине Сандаски. Папа как-то показал ему вырезку из старого журнала: «людям с любовью к индивидуальности», написанную поверх рекламного листа из тех времен, когда дом можно было купить за цену контейнера Lincoln Logs[4]. Это ветхое здание, сдающееся в аренду, находится всего в трех кварталах от винного магазина и прачечной. Именно второй факт, а не первый, заставляет Бо тратить лишние пятьдесят долларов в месяц, потому что у них нет стиральной машины и сушилки – Уиллу приходится делать это за них после школы. Папочка редко возвращается домой так рано и поэтому не может справится с этим сам. («У меня нет времени», – вздыхает Бо, вытирая руки кухонным полотенцем, которое потом становится коричневым от масла, въевшегося ему под ногти, независимо от того, сколько раз он пользуется мылом в своей мастерской. «Мне очень жаль, что приходится взваливать всё на тебя, но я дам тебе дополнительные карманные деньги за это». Он всегда опускает глаза, когда к нему подкрадывается чувство собственной неполноценности. Ты думаешь, что именно поэтому он обнимал тебя так, по-своему, – чтобы иметь возможность смотреть вниз, прикрывая лицо плечом. С возрастом ты тоже учишься этому. Возможно, это у вас что-то на уровне инстинктов – врожденная черта.) Асфальт за пределами двора, где папа паркуется, потрескался и вздулся от многолетнего безразличия к его судьбе. Уиллу это нравится: трещины наполняются водой во время теплых, проливных июньских дождей, идущих с озёр; из-за грязи второе озеро Эри будто бы специально становится в самом центре масляно-радужным и коричневым. Грозы – это одно удовольствие. Бесплатное развлечение. Восьмилетние дети не слишком задумываются о перспективах сидения в лужах: для них это модное новшество, а в ванную и так придется после идти. Бо сидит рядом с ним на обочине улицы и курит, опустив ноги глубоко в воду – она доходит до голенищ его рабочих ботинок и мочит синий комбинезон. Уилл испытывает странное облегчение и стыд, отмечая, что на этот раз на затылке папы видна только аккуратная стрижка. Всему есть место, и всё на своих местах. При взгляде на его ровную стрижку возникает ощущение неправильности, но в эти дни всё, что касается затылка, кажется неправильным. Учитель рассказывает о стволе головного мозга на уроке естествознания: о том, что он контролирует дыхание, частоту сердечных сокращений, нервные сигналы. То, что он находится за пределами черепа, кажется просто плохо продуманным дизайном. «Как ты думаешь, завтра будет дождь?» – спрашивает Уилл. На самом деле, ему это не интересно, но он, если честно, не знает, как начинать разговоры в такой комфортной тишине. Кажется важным сказать хоть что-то. «Примерно ещё треть месяца будет лить», – отвечает папа. «Ты будешь дома, если снова разразится гроза?» «Скорее всего, нет. Ты же знаешь, каким здесь бывает лето». «Да», – вздыхает Уилл и ложится плашмя прямо в воду – так, чтобы его уши были слегка приподняты и не наполнялись теплой дождевой водой. У него возникает ощущение нарастающей где-то поблизости волны, как если бы он приложил раковину к уху. Бо делает еще одну затяжку, бросает сигарету в неровные клочки травы перед домом и тоже ложится. Уилл поворачивает голову, чтобы посмотреть на него и чтобы заполнить себе ухо до краев. Шелестящий, звонкий плеск воды вызывает беспокойство, и он чувствует, как его дыхание сбивается, становясь быстрым и неглубоким, чтобы соответствовать потоку. Вода продолжает просачиваться сквозь голубизну папиного комбинезона, который постепенно темнеет, сливаясь с дождём; его влажные локоны, очень похожие на локоны Уилла, завиваются и опадают под собственным весом. Бо ни разу не оборачивается, чтобы посмотреть в ответ, тем не менее Уилл находит некое утешение в том, что он рядом: его не беспокоят далекие вспышки молний, единственное, к чему он прислушивается – это проезжающие мимо машины и раскаты грома где-то над озером Эри. ---- Мэттью еще спит, когда Уилл просыпается: его голова будто бы набита ватой, во рту пересохло и не хватает места для вздоха, а глаза затуманены и горят. Его горло болит. Грудь тоже. Это, наверное, костер, думает Уилл. Дым попадает в глаза и проникает в людей, даже если никто не замышляет ничего плохого. Огонь преобразует, но он также и сушит, и сушит, и сушит всю воду из организма вместе с напитками и влажной ночью. Стакан воды, приходит вторая мысль. Его ухо кажется до странного наполненным и неровным, наступает третья. Уилл чувствует себя недостаточно уверенным, чтобы пройтись босиком по длинному холлу верхнего этажа поместья, однако Эбигейл сказала, что полы скрипят, а он лучше чувствует, куда ступать, голыми пальцами ног, чем в ботинках. Ему бы не хотелось будить кого-либо из-за своих ночных кошмаров. (Хотя назвать это «ночным кошмаром» – не совсем правильно, да ведь? По крайней мере, не в привычном для тебя смысле. Головы у всех остались целы. Не было никакой рождественской елки. Папочка говорит через рот, и ты даже можешь назвать это воспоминанием, – никакие призрачные животные не сливаются с тенями за твоей спиной. У тебя болят суставы, и шея, но у тебя всегда все болит: когда ты стоишь, лежишь или засиживаешься допоздна, не так ли? К подобным вещам нельзя относиться с подозрением – нельзя забывать об энтропии, что постоянно гложет тебя изнутри.) Он достает фонарик из-под кровати, натягивает старый серый свитер и тихо – как только может – выходит из комнаты. Какая разница, если он будет действовать быстро и никто не увидит, во что он одет. Выходя, Уилл с облегчением замечает, что Эбигейл была права: лестничная клетка находится в конце коридора – тусклая, но уютная в теплоте оранжевого света, идущего из кухни. С каждым изгибом ступеньки его ногам становится все теплее и теплее – на резных перилах можно увидеть серию затаившихся ветвей и существ между завитками древесины. Кухонный очаг очень даже хорошо освещен: в нём не просто лежит несколько тлеющих углей для тепла, а горит яркий огонь на вполне себе новых поленьях. Приближаясь к пространству между очагом и островком для разделки мяса, Уилл понимает, что он здесь не один. На крючке близ пламени дымится чайник. «Яркое начало праздника часто сопровождается крепкими напитками и сильными головными болями», – раздается мягкий, не без доли иронии комментарий из укромного уголка кухни. Уилл резко поворачивается. Миша сидит в бархатном кресле за бухгалтерским столом, непринужденно сверкая в свете камина золотистыми глазами – такими же, как у ее брата. Она улыбается, плотнее запахиваясь в шаль. «Я уверена, что немного чая с валерианой и несколько стаканов воды помогут унять боль». Уилл выдыхает. «Боже, простите, я не хотел мешать». Он чешет затылок и отсчитывает пять секунд, чтобы его обливающееся кровью сердце замедлило стук в висках. «Уверен, трудно найти минутку для самой себя, когда столько людей одновременно находятся в твоем доме. Я пришёл лишь за стаканом воды», – объясняет Уилл, чувствуя себя до странного уязвимым, – он уже наполовину убежден в том, что ему пора бежать обратно вверх по лестнице. «Болезненный желудок или болезненный сон?» – её улыбка становится шире, она по-кошачьи морщит носик, становясь ещё более миловидной, как это часто бывает у людей с подобной мимикой. Уилл не может не задаться вопросом, какой мужчина или женщина могли бы подойти ей. На самом ли деле она такая добрая? Или же она просто наблюдает, имея при этом достаточно хитрости, чтобы расположить к себе игроков со своей высокой позиции над ними? «Думаю, каждого по чуть-чуть», – отвечает он, качая головой. (Ты все еще можешь почувствовать жидкость у себя в ухе. Но ты не можешь сейчас начать трясти головой, как будто в твое ухо попала вода, потому что понятие не имеешь, как даже начать объяснять это совершенно незнакомому человеку.) Она кивает, рассматривая его прищуренными глазами, и встает, шелестя широкими брюками по полу и укутываясь в длинную шаль. По меркам Ганнибала, её образ нельзя назвать собранным, однако в своём беспорядке она выглядит очень комфортно – даже с волосами, торчащими из её рыбьего хвоста. Это её дом. Так почему бы ей не быть свободной в своем беспорядке? И, напротив, Уилл – в свитере с капюшоном и спортивных шортах – чувствует резкую необходимость вернуться наверх и как следует прикрыться. Она достает из шкафчика две большие глиняные кружки и на секунду останавливается у камина. «Думаю, ты уже догадываешься, что Ганнибал немного рассказал мне о тебе на прошлой неделе, – задумчиво начинает Миша, поджав губы, – он не из тех, кто приглашает людей, тщательно не подумав об этом: он создает вокруг себя очень специфический образ – для тех, кто не знает о наших верованиях». «Профессиональные призвания не особо приветствуют верность своему прошлому». Миша кивает. «Это правда. А теперь представь мое удивление, когда он уезжает на неделю и возвращается с новостью, что встретил умного, остроглазого мальчика, которому нужно где-то пережить это лето». «Что, настолько удивительно? У вас вроде бы вошло в привычку принимать одиночек», – отвечает Уилл. Её лицо ничего не выражает – возможно, от внутреннего недовольства – и, чем дольше он позволяет этим словам повиснуть между ними, тем больше ему кажется, что прозвучали они уж очень недобро. Уилл отводит глаза в сторону и вздыхает. «Простите, – продолжает он, проводя рукой по волосам, – это было довольно грубо с моей стороны». Безмятежный вид Миши остается неизменным: она хватает полотенце для рук и с помощью кочерги достаёт себе чайник с крючка – всё это выглядит будто бы прямиком из романа эпохи Регентства. Дом старый – естественно в нем будет много старых вещей. «Очень редко и с большим вниманием, – объясняет она, – не все вписываются в такой образ жизни или понимают его. Ганнибал хорошо разбирается в людях в этом отношении. Но, – продолжает она, – это не твой случай. Ты изменил всё в последнюю минуту». Уилл фыркает и скрещивает руки на груди, пытаясь скрыть горькую усмешку. «Это было его неверное суждение о моей способности вписываться в общество или неверное суждение о моей способности понимать? Я не против того, чтобы быть импульсивной покупкой в очереди на кассе – это куда лучше, чем быть осторожно выбранной сироткой». Она качает головой. «Только из-за этого мы вряд ли бы включили тебя в список приглашенных. Значение каждого посетителя на нашем девятидневном празднике велико: можно сказать, что в том, как разворачиваются события, и так слишком много движущихся частей, – объясняет она с лёгкой жалобой в тоне, задумчиво глядя в потолок, – но я тебя понимаю. Никому не нравится быть объектом жалости. Нам точно не понравилось, и только благодаря богатому наследию, помощи соседей и связям за пределами страны мы смогли избежать этого и стать теми, кем мы являемся сейчас». «Я.… – начинает он, – Да. Да, Ганнибал рассказал мне об этом». (Вот тебе и на, Уилл. Необходимое напоминание, что ты не единственный здесь изо дня в день пытаешься пережить катастрофу всей своей жизни. У тебя нет какой-то монополии на трагедию. У тебя нет права судить о семейной драме, даже если твоя ещё очень свежа. Подумай, насколько неловко ты себя сейчас чувствуешь. Подумай, насколько, в свою очередь, неловко чувствуют себя все остальные, когда речь заходит о тебе) «Это, – говорит она, закатывая глаза и наливая воду в чашки через ситечко со свёрнутыми листьями, – прошло для нас уже тысячу тысяч лет назад. Печально, да, – признает она, – но неизбежно. Смерть наших родителей дала нам цель, а это большее, чем может быть доступно многим людям». Уилл прикусывает губу. Миша постукивает ситечком по чашке и протягивает напиток Уиллу. Оба они делают большой глоток. В чае чувствуются нотки лакрицы и полыни. Вода еще слишком горячая, но это лучше, чем сухость во рту – разговор из недавнего сна всё ещё неприятно оседает на языке. «Я не думаю, что всегда есть какая-то цель. Во всяком случае, не для меня, – говорит он, – я чувствую, словно у меня её украли». (Ты был освобожден. То препятствие, которое так отягощало тебя, та обязанность возвращаться в место, которое ты, казалось, уже перерос, – устранены. Проблема в том, что теперь ты просто не можешь избавиться от этого. Ты превращаешься из продуктивного, умного и сообразительного Уилла Грэма, у которого вся карьера впереди, – в пустую оболочку, которая не может подняться с пола, потому что Бо Грэм еще там: он не ушел, и, возможно, уже никогда не уйдет. Ты проживаешь неделю без его образа перед глазами, а потом он снова появляется, и все рушится, и пространство абсолютной пустоты и памяти – теплое от свежей крови и прохладное от зимнего мороза, сковавшего всё твое поколение в заиндевевшие кандалы, – восстанавливается.) Почему-то это кажется несправедливым по отношению к Бо. Папочка не давал Уиллу цели в жизни – однако Уилл думал, что и обратного не происходило. «Тебя оставили без присмотра». Непоколебимая честность вырывается наружу, как это часто бывает с Уиллом. «Я давал ему самый минимум. Сказал, чтобы он не слишком задумывался об этом, а потом сам же не заполнял пробелы, чтобы и он этого не делал. Как оказалось, это достаточно веская причина, чтобы снести себе голову, если у тебя есть склонности к самоубийству, а вокруг нет никого, кто мог бы отогнать эти мысли». Он чувствует, как его пальцы обхватывают кружку, сжимая ее корпус до боли в суставах. Хорошо здесь из глины лепят, думает он немного истерично. «Я даже не знаю, кто из нас больший эгоист. Тот, кто умер, или тот, кто ещё злится из-за этого спустя столько месяцев». «Сын, который ещё злится из-за этого, – поправляет она, – это сильно меняет дело». Какое-то время они сидят в тишине момента, лениво попивая чай и прислушиваясь к потрескиванию поленьев. Этот огонь отличается от того, что обжег ему всю носоглотку. На улице тогда чувствовалось как дома: дыхание клубилось парами на свежем воздухе – под открытым небом. Они с папой часто ходили в походы, когда он рос. Такой вид отдыха стоит недорого и очень подходит для приятелей по мастерской вместе с их сыновьями. Они могли вместе охотиться. Их ночные костры излучали дикость природы, а не уют дома. Мишу и Ганнибала лишили таких воспоминаний. Для них кухонный огонь – это кухонный огонь, а воспоминания о посиделках в сумраке и болтовне о жизни между отцами и сыновьями рабочего класса так же далеки, как и звезды – и не отмечаются их обрядами. «Я не знала своих родителей как взрослых людей», – задумчиво, но без грусти говорит Миша, как будто она услышала его мысли. Ее руки теребят кухонное полотенце, пока чайник с новой порцией воды из раковины медленно нагревается над углями. «Ганнибал практически тоже, – именно в этом, я думаю, можно сравнить наше горе с неглубоким прудом, тогда как твое – большое озеро. Люди оставляют более глубокие следы, чем дольше ты их знаешь – ты знал своего отца всю свою жизнь. Он оставил в твоем сердце незаполненные просторы. Мой брат почувствовал границы этих пустот, ведь ты ещё не успел их скрыть». «У Вашего брата вообще большой интерес к эмоционально надломленной молодежи». Она улыбается, снова морщась. «Твои страдания невыразимо прекрасны». У Уилла что-то сжимается внутри. Страх ли это или легкая эйфория от того, что его считают привлекательным, – он пока не готов признавать. «Ну, это, безусловно, наименее лестный комментарий, который я пока слышал о нашем докторе». Миша с довольным выражением лица ведёт рукой, словно отмахиваясь от комара. «Мой брат – ценитель жестоких блаженств, если продолжать нелестный комментарий, хотя я не могу это назвать человеческим недостатком – скорее животной хитростью. Многие природные охотники – ночные существа, и в отсутствие света они прислушиваются не только к потенциальной семье, но и к добыче – её крикам и вою, пока не найдут и то, и другое. Кем являешься ты – вопрос твоей собственной природы». «Семья или всё-таки добыча», – размышляет Уилл, уставившись в свою чашку. На её дне видно небольшое скопление осадка. На него легче смотреть, чем на заостренное лицо рядом – в глаза, отражающие свет кухонного очага. Он скорее чувствует усмешку, чем видит ее – зубы у нее такие же острые, как и у ее брата. «Если ты вернешься в логово и всё равно не будешь уверен, кем являешься, я бы сказала, что ты неразумен, но Ганнибал умеет говорить загадками. Думаю, для тебя всё прояснится к концу этой недели». Они сидят еще несколько секунд – чай все еще обжигает ему рот. Он знал, что так будет – поэтому дует, чтобы остудить его. Когда перестаёт жечь, Уилл снова поворачивается к Мише. «Часто ли Вы думаете о своих родителях: хотели бы они, чтобы Вы жили здесь и заменили их в качестве... сакрального хранителя – Вы вроде так себя назвали?» – спрашивает он. Миша кивает. «Честно говоря, я не сильно задумываюсь о том, что бы они могли подумать. Возможно, когда я была моложе и воспринимала их как невосполнимую потерю... – объясняет она, – другие, однако, вмешались и исправили это. Теперь я могу жить уверенно, зная: они бы гордились нашим почитанием того, за что они были убиты. Трагедия уже давно миновала. Но она должна была произойти, чтобы сделать нас теми, кем мы являемся сегодня». «Лучшая месть – это хорошо прожитая жизнь, кажется, так звучит эта пословица» – пожимает плечами Уилл. Он не уверен, что ему стоит думать о своей жизни в таких рамках – будто бы ему есть за что мстить. «Пусть прошлое останется в прошлом», – тихо смеется она в свою чашку, пар от которой клубится на свету и перед ее глазами. Уилл делает еще глоток: даже если на этот раз напиток обжигает, его рот уже давно онемел. «Неужели действительно возможно оставить что-то подобное позади?» «Мы и правда пригласили некоторых из тех мужчин, которые забрали у нас родителей, посидеть с нами за одним столом – годы спустя и без винтовок, – продолжает Миша с иронией в голосе, – если они нашли обратный путь к нам после всего этого времени, возможно, они заслужили того, чтобы остаться здесь. Лайма часто решает всё очень странным образом. Они умерли вскоре после этого – однако прожили достаточно, чтобы увидеть, во что мы выросли, – хоть и недостаточно для того, чтобы объяснить тебе: возможно ли отпустить всё, что было. Некоторые частности выяснились сами собой – правосудие восторжествовало». «Судьба в неизменности хаоса – а не в неизменности чьего-либо замысла, – соглашается Уилл, – результат ведь тот же». «Вещи формируют себя сами, как вода в чашке, – говорит она, выпивая неостывший чай до конца, до осадка, до пустоты, – хотя иногда мы могли бы немного изменить форму чашки, чтобы вода была нам по вкусу». Уилл кивает и встаёт перед камином, пытаясь вернуть ощущение тепла в ногах. Кровь струится по его пальцам, подошвам ступней, вокруг твердых, как камень, костей. Миша остаётся рядом с ним – тоже босая: её ноги направлены вперед – танцующие и искусные, даже когда она сидит. --- Валериана помогает. Вода тоже. Миша сидит с ним на деревянной табуретке у стены кухни, тихо потягивая чая и рассказывая о годах, проведенных в Париже с братом, о возвращении домой и неожиданно найденном удовольствии от занятия хозяйством в некогда обветшавшем доме – в перерывах между попытками вернуть собственность и восстановить всё то, о чём она смогла вспомнить. («Конечно, невозможно вернуться к тому, что живёт только у тебя в воспоминаниях, – вздыхает она, – запах другой. Растения цветут в разном порядке. Кровь так полностью и не смылась с крыльца», – она говорит об этом так небрежно, что тебе приходится проглатывать собственные воспоминания – яркие и подсвеченные красным.) Его голова падает, встречаясь с подушкой, а одеяла вздымаются, чтобы укутать его. Он не особо помнит, как поднимается обратно по лестнице или даже как допивает свой чай – только ровное цок-цок-цок по половицам коридора и пальцы, завязнувшие в волосах на его голове, отводящие растрепанную челку в сторону. Заметки: [1] Giant Eagle – сеть супермаркетов в США. [2] «Когда ты в Риме, поступай так, как поступают римляне» [3] Сложности литовской мифологии. Перечисленные "Saulė и Mėnulis", а так же "Vakarinė, Indraja, Vaivora" - это, насколько я поняла, солнце и луна, а у них планеты-дети. [4] «Lincoln Logs» — это игровой строительный набор, состоящий из деревянных блоков, предназначенных для создания моделей зданий и конструкций. Был популярной игрушкой ещё с 1916 года.