it never sings vain

Проходит несколько минут, прежде чем всё успокаивается. Нет, не совсем так. Проходит несколько минут, прежде чем Уилл успокаивается. Он парит над землей, над травой – к утреннему покрову из листьев, и только потому, что за плечи и шею его удерживают чужие руки, он не может продолжить свой подъём сквозь синеву неба. Это действительно необычно: гравитация пыталась удерживать его в кровавых кандалах почвы вот уже шесть месяцев, а он вместо этого превратился в воздушный шарик с перерезанной ниточкой и исчез с лица Земли. Ему приходится повторять себе: всё в порядке – всё в порядке, у него из рук осторожно вынимают пистолет, его ладони переворачивают, чтобы осмотреть мелкие порезы и царапины, которыми колючий кустарник и ветки разрисовывали его костяшки. Ганнибал тихо говорит что-то, доставая из глубины кармана полевой куртки свой носовой платок. Возможно, он говорит что-то Уиллу. Возможно, нет – Эбигейл тоже здесь. Уилл смотрит на его пояс, на медные пуговицы в верхней части каждого кармана и на блестящую кожу кобуры – всё как утром. Лезвия в ножнах нет. Ганнибал потерял свой нож, думает Уилл, разглядывая кобуру. Он должен сказать ему. Подняв взгляд на Ганнибала, Уилл с удивлением замечает, что у него тоже красуется жуткий синяк прямо под глазом, а губа рассечена и кровоточит. Его рубиново-красные глаза, обычно тлеющие, как угли, ярко сияют от возбужденного волнения, а на шее бьётся учащённый пульс. Уилл догадывается, что он, должно быть, долго бежал, выслеживая добычу, и только из-за случайного перегиба судьбы он не тащит за собой сейчас пойманного кабана. Должно быть, он отказался от погони и побежал по знакомым тропам, чтобы найти Уилла. (Теперь ты лучше понимаешь его пренебрежительное отношение к охоте как к условному соглашению с правительством – не как к личному праву человека. Лес и боги обеспечивают игру, охотник обеспечивает поклонение и угощение к столу. Как чиновники мелочных законов осмеливаются вставать между ними?) Он всегда такой полировано-безупречный – даже сейчас: в своем красивом пальто и с голографическими искажениями ранок на теле. Это новая грань его личности – неидеальная в словах, поведении, но всё так же непробиваемо спокойная перед лицом странностей Уилла. Уилл чувствует себя абсолютным хаосом рядом с Ганнибалом – даже с разбитой губой, даже с растущей чернотой под красным глазом. Ганнибал, должно быть, понимает это, но не перестает вытирать разорванную кожу носовым платком, убирая самые большие занозы из рук Уилла. «Меня немного унесло, – объясняет он, – получил довольно сильный удар в лицо, пока пытался догнать вас, как только услышал выстрел. Похоже, нам обоим пришлось сегодня пролить немного крови в обмен на чужую», – говорит он с ухмылкой, открывая взору окровавленную белизну зубов. (Язык Бо скользит между идеальными зубами, брызги крови блестят на линии десен – никому не угодишь, да, Уилл? Вот же о чём ты думал. Вот какие иголки ты находишь в этом стоге сена из последнего выстрела, который ты услышал до сегодняшнего дня. Кровь Ганнибала тоже идеальна, и он рвано слизывает ее, улыбаясь – даже не морщась от вкуса.) «Мы должны поблагодарить других участников за бо́льшую часть сегодняшнего ужина, – добавляет он, – думаю, твоя добыча из последних сил побежала куда-то к краю рощи. Я проверю его позже – на листьях достаточно крови, и он, наверняка, быстро выдохнется. Чио поможет нам в поисках». Он – именно это Ганнибал продолжает повторять. Уверенность в том, что это он. «Мне жаль, что ты упустил свою», – тихо говорит Уилл. «Я не упустил», – поправляет Ганнибал, продолжая вытирать его костяшки – эхо того, что произошло несколько минут назад. Уилл удивляется и этому. Путь обратно долог: начинают они с того, что обходят заиндевевшие прогалины с маленькими белыми лилиями и пахнущими свежестью розами, которые затмевают запах выстрелов и пуль. Уилл даже не может с уверенностью сказать, куда они идут, кроме как общего направления на Юг; единственное, что он пока осознает – это до странного тихое поведение Эбигейл, которая идет впереди них, повесив ружья на оба плеча. Ганнибал, в свою очередь, направляет Уилла заботливыми руками и непринужденной улыбкой, успокаивая, что он молодец и каждый иногда промахивается с первого выстрела – животное недолго будет страдать и его точно не оставят гнить. Не желай зря, не теряй зря – так вчера думал Уилл, пока Эбигейл описывала позицию Ганнибала: необходимо использовать всё, что съедобно, любым возможным образом. Совсем как до восхода солнца, группы охотников медленно собираются друг в друга, как ручьи впадают в реку. Некоторые несут целые туши кабанов, крепко обхватив раздвоенные копытца овчинными перчатками. Уилл старается не смотреть на них слишком долго: на темные щетинистые шкуры в лучах солнца и на их длинные рты – приоткрытые и покрасневшие от крови. Для его разума небезопасно блуждать ещё дальше, чем он уже ушёл сегодня, хотя Уилл сомневается, что он вообще сможет. Он чувствует себя истончившимся, злым и усталым, как будто он мог бы устроиться под любым из этих деревьев и проспать следующие сто лет. Рип Ван Винкль[1]: пропал на двадцать лет, а, возвратившись, понял, что всё любимое и знакомое ему исчезло в пламени войны. --- Миша встречает их уже при дневном свете – с тем же обрядом, что был в первый день: омовение рук, и мягкие ткани, и темная медовуха в серебряной чаше. Уилл все еще пытается оправиться от последней такой чаши. В отсутствие Эбигейл рядом с Мишей в качестве ассистентки стоит Алана. Загадочное дополнение, но в чем-то и уместное – она сначала улыбается при приближении Уилла, но тут же нахмуривается, когда замечает все детали того, что Уилл уже нарек своим личностным хаосом. Уилл почти сразу отказывается от чаши – ещё до того, как ему предлагают сделать глоток: на сегодня он выпил достаточно безымянных напитков. Оцените образ: джинсы в пятнах травы и мха после падения, колени в небрежно стёртых комьях грязи и торфа. Волосы в колтунах – с вплетёнными в них колючками розового куста и листьями ягодной лозы. Правая рука покраснела от жестокой борьбы с гравитацией, которая работает независимо от того, как легко он скользит в пространстве во время утренней прогулки. Левая рука дрожит от веса поднятого пистолета. Голова болит, глаза горят-горят-горят. «Тяжелое было утро?» – спрашивает Миша, светясь, по обычаю, ярче золота, но задумчиво рассматривая покрытое синяками лицо Ганнибала. Вода из кувшина переливается через край и забрызгивает подол её платья, но она не обращает на это внимания. «Или же очень удачное?» Уилл не отвечает на это: его тело больше не парит в воздухе, а сердцебиение отдается в каждом пальце ноги. («Беспокоиться не о чем», – беспечно сообщает тебе Ганнибал: Чио и Фрэнсис согласились позаботиться о поиске твоего кабана. «Они уже занимаются моим, но не обращай внимания, они только рады помочь», – объясняет он, когда ты спрашиваешь, не стоит ли вернуться и помочь, чтобы не перекладывать тяжелую работу на кого-то другого. Это напоминает тебе об охотниках на ранчо в твоей юности: они так ловко управлялись с ножом, снимая шкуры и подвешивая мясо, что долговязый 13-летний ты скорее мешал, чем помогал. Ты чувствовал нечто подобное в те несколько минут общения с Чио – ты хочешь доказать ей, что это неправда.) (И какую конкретно неправду ты хочешь доказать? Что ты не убил случайно человека? Конечно, нет. У тебя слишком сильно болит голова, чтобы сложить всё это воедино – у тебя слишком сильно болит голова...) Ганнибал потягивается и переводит взгляд с воды на ткань, а после на маленькую змейку, вырезанную на ступеньке. Уилл знает, что чуть выше локтя Ганнибала свернулась чернилами такая же змейка. Вены пульсируют у него под кожей, костяшки напрягаются, а ногти белеют. «Labai geras», – говорит Ганнибал, вновь сохраняя секрет их диалога. Миша кивает. «Malonu girdėti[2]», – отвечает она и улыбается. Уилл не спрашивает об этом – об их неожиданной радости от произошедшего. У него сводит живот, потому что он никак не может понять, что происходит – учитывая его гордость своим всевидящим оком; солнечные отблески на воде и тяжесть взгляда Миши – на этот раз, не только смущающего, – ложатся тяжёлым весом ему на плечи: она будто бы может слышать хаотичные мысли Уилла. Ганнибал советует ему пойти отдохнуть в дом. Из всего обряда Уилл только моет руки, пока Алана смотрит на происходящее в некотором замешательстве. Приятно осознавать, что Алана – так же, как и он, – озадачена этим, несмотря на её общее понимание слов Великой песни, которой всем здесь нужно подпевать. --- Уилла, почти как ребенка, укладывают спать – но прежде он выпивает ещё немного того напитка с кислинкой перечной мяты, который ему предлагали вчера. «Я бы предпочел отказаться», – настойчиво говорит он, вытирая лицо. Уилл все еще чувствует себя грязным, будто только что упал на лесную подстилку. «Я не думаю, что тот, утренний, хорошо усвоился моим организмом», – добавляет он, решая не описывать дышащие деревья и прорастающую сквозь его ноги траву. Это звучит безумно – как неразборчивые речи человека, у которого не всё в порядке с головой. («Я беспокоюсь за тебя, Уилл», – говорит штатный психолог, и ты выбегаешь из офиса, потому что ты не шизофреник и у тебя нет расстройства личности, ты просто не понимаешь, почему твой отец покончил с собой в канун Рождества, пока ты спал, завёрнутый в древний плед, – как будто было что-то, чего ты не делал для него или чего не понимал, хотя ты как раз должен был быть тем, кто всё понимает.) «В этом нет ничего из утреннего настоя», – объясняет всегда рассудительный Ганнибал. Дикость, что совсем недавно горела у него в глазах, снова отступает – исчезает в безупречно ровной улыбке, смазанной в правом уголке прозрачной пастой – там, где была порвана губа. Он заваривает листья в чайнике с пренебрежением, которое свойственно поварам по отношению к специями или торговцам – к инструментам. Уилл с некоторым облегчением признает, что на этот раз этим занимается Ганнибал, а не хозяйка дома. «Миша думала, что к настою от отёка тебе ещё нужен был настой от тревожности, однако выслеживание приняло критический оборот, и ты все равно был очень встревожен… Я понимаю твои сомнения». Он облокачивается на кухонный островок и передвигает к Уиллу по простору столешницы дымящуюся кружку. «Последнее на сегодня, – обещает он, – ничего такого, что могло бы облегчить твой стресс – только боль. Слово врача», – добавляет, подмигивая. «Если это не поможет, я, конечно, могу раздобыть немного аспирина или парацетамола, но кора ивы и тысячелистник едва ли сильно отличаются от них». Уилл опускает взгляд на варево. «Так вот что это такое? Кора ивы? Не очень-то прогрессивно с вашей стороны», – бормочет он, поглаживая ладонями стенки глиняной кружки. Она покрыта глазурью красивого зеленого цвета и разрисована изящными шестерёнками и виноградными лозами – узоры расползаются повсюду, кроме сердцевины, где глина отдает оранжево-красным на фоне медового чая. «В том числе и она», – Ганнибал слегка пожимает плечами, пристально смотря на него с ироничной улыбкой. «Хотя, я замечу, Уилл, что любой, кто обвиняет меня в прогрессивности, совершенно неправильно понял мое мировоззрение». «Лишь простой деревенский паренек в душе?» – отвечает Уилл, вертя чашку в руках, снова и снова. «Лишь я», – говорит Ганнибал с ясными глазами и безмятежной улыбкой. «Я тот, кем мне всегда было предназначено стать». Справедливо, думает Уилл. Он пьет чай, потому что у него больше нет причин отказываться, раз уж настой тот же, что и прошлой ночью. Если нет, ему просто снова придётся пережить то, как окружающий мир врастает в его конечности – и он переживет, как любой другой человек переживает похмелье. Чтобы преодолеть его колебания, достаточно и обещания старых добрых болеутоляющих, если это не сработает – он уже не может нормально видеть из-за пылающей боли в глазах, так что необходимость в них кажется неизбежной. Внутри, за глазами, будто бы что-то ждёт своего шанса прорасти – будто выстрел из ружья посадил там семя, и оно расцветает в тепле его лба. Может, он и сам укоренился на месте, как дерево, уютно устроившись в тени больших стволов, ожидая, когда опадут чужие листья под зеркалом бездонного зимнего неба. Кора ивы в этом смысле представляет собой нечто кровное – на этот раз, ее кожа постарается вылечить его. Но, естественно, настой работает, ведь Лекторам не сопутствует неудача. Ганнибал добавляет ложку меда, который идеально сочетается с чаем, а затем, эффектно взмахнув крышкой, убирает банку в кладовую: он очень бодро шагает из комнаты в комнату, будто не было той тяжелой пробежки в лесу или удара по голове. Некоторым людям просто везёт во всём, полагает Уилл, нахмурившись. Ганнибал с тихим щелчком закрывает дверь кладовой, скрывая чужой упорный труд за отделкой дерева и латуни. Вскоре после этого Уилл быстро расслабляется: он балансирует между сном и явью на нижней ступеньке лестницы, едва держа глаза открытыми. Только с помощью Ганнибала ему удается добраться до своей комнаты, которую кто-то уже убрал за это время. Вторая кровать пустует. (Ты чувствуешь вспышку вины – за пустоту и за облегчение от этой пустоты.) Ганнибал быстро снимает с него ботинки и пальто – с беспристрастной четкостью, вполне ожидаемой от бывшего врача скорой помощи, – однако вместе с этим он мягко приподнимает одеяло и аккуратно укладывает Уилла на бок, как нечто, требующее бережного обращения. Это напоминает ему о моментах из детства, когда его несли из машины в дом, хотя никто ему не говорил тогда : «Через пару часов тебе станет лучше». «Позволь мне позаботиться обо всём». «Ты всё прекрасно понял и сделал именно то, что тебе надлежало сделать». (Вот это последнее ты никак не можешь понять. Ты почти открываешь рот, чтобы озвучить это, но рука Ганнибала поднимается и закрывает его, а ты лежишь, уставившись в изгиб вытатуированного полумесяца на запястье Ганнибала, в то время как его большой палец касается уголка твоего рта, нажимая на нижнюю губу, как если бы ценитель прекрасного наслаждался текстурой лепестка розы на распустившемся цветке.) Уилл устало вздыхает. Он чувствует, как его дыхание отражается на коже пальцев Ганнибала. (Тебе не хватает хладнокровия, чтобы думать об этом. Обо всём остальном – но не об этом. Если ты будешь думать об этом, то должен думать критически, а прямо сейчас приятнее просто позволить всему идти своим чередом, как то делают природные явления: полярные сияния, летние грозы, подводные течения, чьё-то безраздельное внимание.) Легче просто закрыть глаза. Он не видит снов. Он даже не уверен, что дышит, – возможно, он наконец-то прилёг куда-нибудь и тихо умер, как Уилл и представлял себе много раз. Было бы не удивительно, что именно Ганнибал или Миша позаботились об его тихом и безлюдном упокоении – только они имеют право владеть им. Они владеют тем, что им нравится: этим домом, этими людьми. --- Уилл просыпается в какой-то момент, чувствуя себя одновременно разбитым и потерянным в янтарном свете спальни. Кровать напротив него пустует, но дверь распахнута; перед ним – там, где, кажется, всего несколько мгновений назад был Ганнибал, – на корточках сидит Беверли. У неё встревоженное лицо: Беверли что-то говорит, однако для Уилла все происходит будто бы под водой, и слова не проникают на такую глубину. «Напитки здесь чертовски крепкие», – кажется, говорит он и смеется вполголоса. Он хочет, чтобы она ушла. Он чувствует себя виноватым за эти мысли, но всё равно ждёт, когда она удалится. Уилл ненадолго закрывает глаза. Кажется, он снова засыпает, и только когда свет в окнах становится оранжевым от закатного солнца, и его начинает трясти чья-то рука, Уилл просыпается. Он бормочет «еще пять минуточек» – его стандартный ответ Беверли, когда она будит его на лекцию. Она никогда не спрашивает дважды. На этот раз перед ним не Беверли, а Алана. На этот раз Уиллу удается не заснуть в темнеющем свете оранжевой комнаты – в его костях гудит заснеженное спокойствие. Кожа Уилла кажется липкой – ему хочется в душ, словно после тяжелой работы. Он не помнит, чтобы потел – по крайней мере, после сегодняшнего утра, – однако, судя по металлическому запаху и задумчивому взгляду Аланы, которым она уже одаривала его у входной двери, он, должно быть, сильно вспотел. Ах да, думает он, глядя на синеву ее ногтей, которые уже начали соскабливаться за четыре дня пребывания здесь. У нее не было времени их подкрасить. Уилл почти не видел её – она будто бы предпочитает проводить время со всеми, кроме своих друзей. «Они сказали мне зайти за тобой», – говорит Алана – у неё за плечом, прижимаясь животом и грудью к её руке, стоит Марго. То, как они вторгаются в личное пространство друг друга, должно быть неловко, и тем не менее это не так. Они как два фрагмента головоломки – своими платьями и розовеющими в вечернем свете щеками напоминают картину эпохи Возрождения. Ему и в голову не приходит спросить, где они сейчас в их отношениях – ответ всегда будет «вместе». Дома они полу-шутили, что ей самое место в деревне – если бы только кто-нибудь мог бросить вызов ее острому уму. (Ты думал, что этим кем-то будешь именно ты – до того, как увидел существующие пробелы, и даже до того, как случилось то, что случилось с папочкой, и до того, как ты продал дом, и до того, как ты испортил парочку чужих семейных праздников. Теперь ты понимаешь, что именно ты нуждаешься в том, кто может бросить тебе вызов, принять твой грубый нрав и назвать это чем-то, что принадлежит ему, что он будет хранить, как драгоценные камни.) «Есть что рассказать мне о своем дне?» – спрашивает он; этот вопрос кажется уместным сейчас – пока никто из них не наполнился скептицизмом, пока Уилл нежится в полудрёме вечера. Мелкие жалобы на профессоров – обычное дело. Так же и подтрунивание над готовкой дома, привет-как-дела после работы, прогулки под дождем. Так же и соболезнования за пивом и жареной картошкой по поводу такого, как Чилтон говорил о Лавкрафте и Стэплдоне – не проявляя ни малейшего уважения к тому, о чём пытались рассказать эти великие умы. Уилл осознает, что они никогда не обсуждали ничего личного. Почти никогда. Как он этого не заметил? «Кажется, тебе есть что наверстать», – краснеет она, откидываясь назад, в тепло позади себя. Как будто она всегда так делала или просто ждала, чтобы начать. Алана хотела испытать нечто новое – по крайней мере, так она сказала в машине по дороге в аэропорт. Она хотела увидеть. Уилл полагает, что теперь она наконец-то может увидеть то, что искала. Марго, золотисто-янтарная в витражных ячейках окна, разглядывает её в своих руках. Это кажется до странного правильным – даже если ногти Марго не покрыты жизнерадостно-голубым лаком: они телесно-розовые и обгрызенные. Это первое несовершенство, которое он видит в ней – не считая вопроса о приближающемся материнстве и слабых намеков Брайана на неожиданность ее присутствия здесь. Это хорошо, что они есть – эти маленькие сколы на кончиках ее тонких пальцев: человеческие, уязвимые. (Чтобы заманить Алану в свою ловушку, тебе, оказывается, недостаточно было бы стать качком, или учёным, или эталоном душевного здоровья, или любым другим мужчиной среднего класса, кроме самого себя, – тебе нужно было бы стать одинокой женщиной, живущей на другой половине земного шара, а это уже гораздо выше твоих возможностей. Ты освобождаешься от этого бремени: больше просто нельзя рассматривать Алану с подобного ракурса. Это поразительно лёгко – больше не беспокоиться о том, что она думает.) «Вам было суждено найти друг друга», – бормочет он, поднимая руку, чтобы вытереть уголки глаз, нос и рот, обжигающий наждачкой (чьей-то чужой) щетины. У него в сумке есть бритва – ему следует освежиться. «Надеюсь, я в чём-то помог этому произойти». «Нет», – говорит Марго, улыбаясь, в то время как Алана смотрит на нее с детской неуверенностью в глазах. Как Ганнибал, как Миша, Марго уверена в том, чего хочет, и в том, как она хочет это выразить – даже если очень сдержанно. «Однако теперь, когда ты это сказал, я надеюсь, что это правда». --- Уилл очень близок к тому, чтобы спросить: может ли он пропустить ужин. Он чувствует себя лучше, чем утром, однако в нём всё равно копиться та нерешительность человека, который устало наблюдает за медленной смертью свободных часов его воскресенья в потоках предстоящих забот рабочей недели. Он хочет отмотать время назад: может, отказаться от утренней прогулки или проснуться пораньше – защититься от жилистых рук человека, которому он никогда особо не доверял, но и не ожидал, что от него нужна будет защита. (Ты заходишь в ванную, умываешься, причёсываешься, переживаешь, что у тебя нет рубашки с воротником, который можно было бы поднять – растущая красно-фиолетовая чернота на твоей шее похожа на птицу в полете: каждый палец – пёрышко. Эта тень гораздо шире, чем ты ожидал от длиннорукого, жилистого Мэттью. Ты игнорируешь слона в комнате как нечто сопутствующее любой твоей головной боли, пока слон сам не наступает на тебя, ломая все кости. Ты не кашляешь – хотя тебе очень хочется: вытащить это существо из своего горла и забросить на ближайшее дерево. Оно слишком тяжёлое на подъем, – думаешь ты и проглатываешь рвущийся наружу кашель.) Но Уилл голоден, и он не хочет оставлять мясо своего кабана несъеденным, ведь Фрэнсис и Чио так усердно трудились, пока он приходил в себя после падения и панической атаки в лесу. Они трудятся в темных арках ледяного погреба, и он точно не хочет показаться грубым. Доктор Ганнибал Лектер – ярый сторонник вежливости, – ну, по крайней мере, такое он слышал в университете, наверное, миллион лет назад. Насколько грубо было бы не явиться после всего, что произошло сегодня? Брайан и Беверли держатся особняком, перешёптываясь друг с другом, хотя Беверли периодически бросает на Уилла полные подозрения взгляды, которые он не совсем понимает. (Нет, ты понимаешь. Ты просто не представляешь, что из этого могут понять они.) Алана спрашивает, не стоит ли их поприветствовать, однако Марго плотно сжимается губы. «Они обеспокоены тем, что здесь некоторых попросили удалиться, – говорит Алана с натянутой, лишённой юмора улыбкой, – сегодня утром, после ухода Мэттью, разразился спор. Думаю, им следует считать себя везунчиками, что это были не они». Уилл потирает шею и шлёт благодарность высокому воротнику полевой куртки, а также утренним и вечерним теням за надежное прикрытие. Он ещё не решил, как относиться к этому обновлению в своём образе – даже без давления посторонних. Он не скучает по Мэттью. Как относиться к этому, он тоже ещё не решил. --- Ганнибал перехватывает их до того, как они направляются в сторону застолья, перенесенного теперь обратно на подъездную дорожку особняка – как объясняет Марго, чтобы поприветствовать восходящую на Востоке луну и сияющие, как жемчужины, Меркурий, Венеру и Юпитер. Это их божественные гости на сегодняшний пир, выкатывающиеся из темноты неба на встречу Солнцестоянию. «Мне объяснили, что это Дочери Солнца, и, честно говоря, я полностью поддерживаю здешнее прославление преимущественно женского пантеона», – говорит, улыбаясь, Марго с типичной для неё откровенностью – рука об руку с Аланой. «Женщины, как правило, лучше справляются с любым видом ответственности», – вклинивается в их разговор Ганнибал: он снова в удобной белой рубашке и жилете, который несколько заигрывает с понятием старомодного, однако всё ещё читается как нечто академическое. Сегодня без отсылок на средневековые пытки, как у его сестры и у других адептов вечернего праздненствования, – без непостижимых узоров во славу прошлого. Рядом с длинными платьями Аланы и Марго он кажется практически нормальным. Уилл уверен, что он делает это нарочно – будто бы сбивает окружающих со следа своей чудаковатости. Чудо[3], нить судьбы – он видел это слово на уроке литературы в университете: «То будет на исходе дня»[4]. Ганнибал продолжает говорить, не подозревая о пристальном внимании Уилла – если он вообще когда-либо подозревал о нём. «Меньше войн, больше защиты, целеустремленности. Я уверен, древние люди, прорубающие себе путь сквозь тающие ледники, оценили бы священное женское начало и редкий признак обновления. Решение исключить некоторых персонажей из мифов было принято задолго до моего времени». «Не так уж много пользы от размахивающих топорами богов грома в доме Лектеров», – невозмутимо заявляет Марго и лукаво поднимает глаза на Алану, лицо которой светится весельем. «Мы чтим то, что всегда чтили: солнце и луну. Литовцы совсем не похожи на древних римлян. Мы не нуждаемся в бессмысленном множестве статуй богов, которым мы не поклоняемся, но тем не менее молимся – так, «на всякий», – объясняет он, небрежно засунув руки в карманы брюк. «Кстати, что касается молитв – мне нужно одолжить у вас Уилла на минутку. Он нужен моей сестре буквально на мгновение». Уилл поворачивается, чтобы последовать за ним, и его тут же мягко направляют сзади. Это уже привычные теплые руки – сейчас они, однако, прижимаются сильнее и ощущаются сильнее на его спине и плече. Он идет перед Ганнибалом навстречу Мише, выходящей через боковую дверь кладовой. За её спиной проход выглядит чёрной пастью: несмотря на полное отсутствие света, она легко ориентируется, переходя от проёма к проёму в своем наряде цвета киновари и с уже знакомым свёртком льняной ткани, – Уилл видел, как его каждую ночь бросают в огонь. От Миши пахнет хозяйственным мылом и мятой – она уже смыла с себя все следы дневных обязанностей. «Ты оказал нам большую услугу, Уилл», – объясняет Миша. Она поддерживает сверток сложенными вместе руками. Уилл предполагает, что это мясо – все захороненные вещи должны были быть омыты алкоголем и пресной водой. Льняная ткань розовеет от крови и плоти. «Сердце твоего кабана – сегодняшний дар пламени, как и надеялся Ганнибал. Логика в том, что именно охотник должен воздать его». Уилл колеблется, глядя на ткань и маленькие тонкие пальчики, обхватывающие ее. («Ах, но тогда это было бы совсем не то мясо, не так ли?» – уверенно говорит Ганнибал. Уверенность, которая проглатывает любые возражения – так ты думал об этом. Обжигающий жар пламени, поднимающийся приласкать края того, что изначально было приготовлено для угощения.) Всё это были органы. В этом есть логика, думает Уилл. Правильное мясо – правильный обряд. Какой бог потребует обычный стейк? Это объясняет неловкость Ганнибала из-за похода к мяснику вместе с Уиллом. Как странно, как стереотипно и как по-язычески было бы – учить случайного двадцатилетнего парня, почему именно это подходит, а не что-то более тематическое: там, часть урожая, или какое-нибудь Пало Санто[5], или еще какая-нибудь привычная мистическая хрень. Уилл тоже не взял бы себя на экскурсию по мясным лавкам Вильнюса, будь он всё тем же одиноким аспирантом или кем-то другим. Неважно, что сам Уилл с удовольствием пошел бы – радуясь компании. Мише, похоже, не нужно, чтобы кто-то свежевал животных за неё – так же, как и Ганнибалу, не считая того, что в таунхаусах и квартирах Вильнюса вряд ли есть центральные стоки для крови и крючки для туш. Она же выходит из подвала ночь за ночью – всегда наготове. «Значит, ты ещё и обязанности мясника выполняешь – помимо организации религиозных праздников и садоводства», – спрашивает Уилл, когда она передает ему сверток. Он тяжелый. Ткань не растворяется в его пальцах, однако между сердцем и кожей рук практически ничего нет. Его пальцы становятся одновременно липкими и холодными. «Я думал, за это ответственен Ганнибал». Она кивает, и ее улыбка несколько истончается в своей загнутой петле. «Хорошо иметь сразу несколько талантов, когда живешь так далеко в деревне, а твой брат время от времени исчезает. До бакалейной лавки в городе добираться слишком долго, и мясо там не настолько свежее, как хотелось бы, – плюс, едва ли это можно назвать обузой». Когда Уилл разворачивает ткань, потому что это неизбежно происходит, внутри, как и обещала Миша, лежит сердце. Он не знает, что еще там могло бы быть, или вообще, надеялся ли он на что-то ещё, – он чувствует некоторое предвкушение, будто открывает неожиданный подарок. Ему практически жаль разворачивать эту тщательно продуманную геометрию складок, однако надо увидеть, чтобы понять. Нижняя полая вена[6] первой бросается в глаза. Ткань стенок имеет здоровый красный цвет и пронизана тончайшими полосками жира. «Превосходное животное, – говорит Ганнибал, – молодое, относительно проворное. Неудивительно, что тебе пришлось погоняться – оно не из тех, кто легко сдается». Звуки боли. Сквозь кустарник, по борозде между холмами, из клубящегося дыма от дыхания ещё одного животного, – Уилл надеется, что выдумал его, несмотря на то, что он по-настоящему смог почувствовать щетинистый бархат его рогов. Сомнения возвращаются. Уилл не уверен, как побороть их – теперь, с весом настоящего органа в руках. (Ты точно не знаешь разницы между сердцем свиньи и сердцем человека – во всяком случае, не с научной точки зрения. В прошлом ты не обращал на это внимания. В конце концов, большая часть медицинской науки основана на некоем сходстве. Ты не патологоанатом – у тебя нет теоретических знаний о физической составляющей тела. Ты читаешь лабораторные отчеты, а не пишешь их. Но оно тяжелое. И ты точно что-то застрелил, не так ли, Уилл?) «Не жалко будет бросать его в огонь?» – спрашивает он. Сердце словно утяжеляется в руке Уилла. Было бы лучше просто сжечь его, даже если очень жалко. Уилл не хочет держать его в руках. Он не хочет продолжать нести бремя ответственности за него – он уже слишком занят тем, что несёт крест с прошлого такого праздника. «Возможно, в следующий раз ты сможешь почтить его по-другому», – медленно отвечает Ганнибал, сияя лицом. Он был горд тобой в лесу – он всё ещё горд. Он скрещивает руки на груди, словно не знает, что с ними делать в отсутствие упакованной ноши или возможности по привычке протянуться к Уиллу – словно это лучший способ сохранить самообладание. (Он не держал их при себе, когда ты засыпал – но не думай об этом.) Должно быть, это сбивает его с толку – ждать и смотреть, что же предпримет Уилл. Уилл заворачивает сердце в ткань, завязывает края в узелок и выносит сверток на глазах брата и сестры в удушающий жар пламени. Сегодня они начинают раньше: солнце ещё опаляет края горизонта, а костёр уже бушует с высокой каменной пирамиды в центре, подбрасывая в воздух длинные сосновые щепки. Он смотрит на всё это, пока позади него раздаются приветствия и фразы – опять не по-английски. Они проходят по брусчатке – между столами и семьями, словно там им и самое место. Ему требуется всего мгновение, чтобы осмотреться и обойти жертвенный костер; рядом, вне поля зрения, стоят брат и сестра. Вместе с ними златоликие Алана с Марго. Брайан и Беверли, неспособные понять молитвы, о чём-то серьёзно разговаривают друг с другом. (Ты тоже не совсем понимаешь иностранное наречие – только то, что слова кажутся зловещими. Не хуже, однако, воскресной проповеди, не хуже краткой молитвы перед обедом.) Остальных нигде не видно – они медленно исчезают из поля зрения, а Уилл и не думает спросить, куда. Сверток, который он бросает по команде Миши после ее вечерней молитвы, быстро сгорает в пламени, а вместе с ним и время на размышление. Глаза Ганнибала, хоть и несут в себе бесконечную тьму с оранжево-красными всполохами пламени, влажно блестят. Он касается плеча Уилла, когда тот отступает от костра. Уилл задерживает дыхание. В воздухе ещё витает запах древесного дыма – даже с горящим сердцем. Он представляет себе, что может разглядеть его там, где оно сейчас лежит – где лежат все остальные до него. --- Длинная скамья под ним, к сожалению, не имеет спинки. Не то чтобы это беспокоило его раньше, однако сейчас его позвоночник кажется практически жидким, а голова начинает болеть по мере того, как действие ивы и тысячелистника проходит, – дневные тревоги возвращаются. Уилл пьет воду и фруктовый компот; время от времени он напоминает себе, что должен нести собственный вес – по крайней мере, еще немного. Эбигейл сидит сегодня с другой группой. Он полагает, она уже натерпелась Уилла и его буйной нестабильности, спасибо, до свидания. Алана и Марго ведут себя гораздо более свободно в его присутствии, словно простой факт участия в ритуалах коммуны – единственное, что удерживало их от его компании. Скорее всего, кто-то указал им на открывшуюся дверь возможности слияния с этим ритмом, и теперь они вольны жить, как хотят – Уилл же удостоен чести лицезреть это. Вокруг спирального ряда столов, окружающих костер, чувствуется уют. На них разложены всевозможные столовые приборы и яства: пельмени, колбасы, блестящие свежие овощи и фрукты с полей. Уилл стыдится того, что у него совсем нет аппетита, однако умудряется съесть несколько кусочков глазированных кабаньих отбивных, политых джемом из красных ягод. Они кажутся такими же тяжёлыми на языке и в глубине желудка, как и сердце у него в ладонях, однако соус придаёт им невыразимую сладость. Уилл задумывается, видел ли он когда-нибудь их прикрепленными к позвоночнику – оставленными стареть и обвисать. Он пытается отбросить сомнения обратно в огонь: он же видел перед сном, как они тащили кабанов, а, значит, это мясо кабана. Звучит не совсем убедительно, но он всё равно ест: по кусочку за раз, глядя вперед. Это очень вкусно. (Тебя воспитывали в доме, где все тарелки были либо вылизаны дочиста, либо ждали своей очереди в холодильнике. Бо не растил сына, который тратил бы еду впустую или воротил бы нос от чего-то съестного. Не было бюджета на роскошь выбора, и не было терпения на привередливых маленьких мальчиков, которые еще не совсем понимают, каково это – бороться с самим собой, бороться со своим сыном и бороться с трагической неспособностью хорошо обходится и с тем, и с другим; такие, как Уилл, не понимают, что больше нет никакой надежды на мирное разрешение всех этих вопросов.) Уилл пережёвывает еще кусочек. Для Марго приносят табурет с подушкой и ставят рядом с Аланой – ей неудобно сидеть во главе стола. Перекидывать отёкшие ноги через скамейку – это уже перебор. Уилл – мужчина с длинными, как у жеребенка, конечностями, которые скорее окоченели, чем затекли, – не может до конца посочувствовать, однако такой вид заботы очень ожидаем от здешних людей. И это ведь делают даже не Ганнибал или Миша, а пожилая пара, с иголочки одетая в традиционные одежды: они и слова не говорят по-английски – просто целуются с ней в щеки и уходят, когда она устраивается. «Все заботятся о беременной леди», – говорит она, благосклонно кивая Алане, когда Юргита отводит ту в сторону. «У меня вообще складывается такое ощущение, что здесь на каждый случай есть своя причудливая песня или молитва – мне даже сказали, что кто-то, скорее всего, посыпет голову моего ребенка солью во время своего рода «крещения», – но, в остальном, люди здесь делают для ребенка всё, что в их силах и даже больше. Поступай как римляне, да?» «Довольно смело с твоей стороны переехать в столь отдаленный район во время беременности, – шутит он, – это ведь последняя из традиционных женских ролей, не потревоженная современными условностями и наукой. Как раз для таких людей, что живут здесь». Марго благосклонно улыбается. «Доктор Лектер делает всё возможное, чтобы дать мне почувствовать себя более важной, чем я есть на самом деле, и, как он любит говорить, в этом доме сотни лет всё делают по одному и тому же принципу. Признаю, это довольно полезно, когда у земельного собственника есть опыт проведения неотложных акушерских операций, – говорит она с озорным видом, – я думаю, он очарован идеей наличия здесь, среди давно выросших взрослых, детей». Уилл кивает и смотрит на Юргиту, разговаривающую с Аланой на краю образованного от костра кольца света. «Сирота – определенно распространенное здесь слово. Не могу винить Лектеров, учитывая их личные обстоятельства. Иметь ребенка с родителями, вероятно, та ещё новинка». Он прочищает горло. Не та тема, которую можно обсуждать, так, между делом. «Значит, сельская педиатрия – не думаю, что ты проходишь обследования дважды в месяц. Сильно беспокоишься о том, родится мальчик или девочка?» – спрашивает Уилл, морщась. Это те дебильные вопросы, которые он слышит на соседских барбекю и вечеринках: незамысловатый поиск общей темы. Он особо не понимает почему. О чем спрашивать людей, которых не знаешь? Аланы здесь нет, чтобы упрекнуть его в бестактности, ну и слава богу – Уиллу больше не нужно об этом думать. «Примерно столько же беспокойства, сколько и с рождением ребенка, честно говоря», – пожимает плечами женщина – ее волосы становятся рыжевато-медными в отблесках костра. «Страшная вещь – иметь детей и нести ответственность за их счастье независимо от своего собственного». «Говоришь так, как будто не хочешь ни того, ни другого», – отвечает Уилл. Она обдумывает это мгновение, смакуя мысль, как вино, но не имея сосуда, чтобы наконец выплюнуть её. «Я и не хотела, когда только узнала об этом», – говорит она, делая глоток сока в царственной позе. Неловкость прячется под маской этикета. Теперь он может увидеть её получше: богатое происхождение, частная школа, котильон[7] и пони в детстве. «Однако за этим скрывается семейная тайна, о которой обычно не говорят в компании. Не то, чем делятся с кем-то: учись прощать, и о тебе позаботятся. Если бы кто-то узнал об этом, моя жизнь была бы окончена, а вот Его, виновника всего, – нет. Только благодаря поддержке Лектеров и остальных жителей я изменила свое мнение о, э-э, даре материнства». Он, говорит она. Темное облако на её небе, неизбежный катализатор отказа от богатства и общественного положения. (Брайан со вчерашнего дня шепчет тебе на ухо: «Я видел тебя несколько лет назад на вечеринке для доноров школы Трахтенберга – что-то о твоём брате и программе для приемных детей. До меня дошли слухи, что ты, возможно, приехала сюда».) Она прижимает руку к животу и смотрит на огонь в центре их спирали из столов. Несмотря на это, у Марго тот же стеклянный взгляд, что и в день их знакомства – в нём яркость восходящей звезды и сияющая хитрость сороки. Уилл безмерно уважает это. Даже сейчас она носит свои серебряные подвески: оправленные металлом кусочки янтаря на желтом платье – совсем как её глаза. Она кладет руки по обе стороны от тарелки и держит её близко к себе. Она прижимает к себе Алану – то, что любит и находит красивым. Драгоценный камень был насильно вставлен в её тело, и теперь Марго учится с достоинством носить его, потому что такой Марго человек. Она делает всё, что может, со всем, что имеет, создавая красивое гнездышко. «Здесь ты узнаёшь всё по крупицам, если не являешься частью основного клана, – продолжает она, – это справедливо. Это же было и у нас дома: по тем же крупицам ты передаешь информацию людям, которые тебе нравятся – чтобы посмотреть, насколько они могут быть верны. Ганнибал заверяет и любезничает, Миша с добротой командует. Мои родители были такими же. Тебя окружают. Тебя не обязывают принимать решения, кроме тех, что касаются твоей... свободы остаться». Она поджимает губы. «Если что, Лектеры гораздо менее угнетающие, чем моя семья, – добавляет она, – а то это был бы такой себе компромисс. Мне нравится быть наедине с собой. Мне нравится, когда мне позволяют любить себя и любить других людей. Мне нравится высказывать свое мнение». Звучит знакомо, думает Уилл с грустной полуулыбкой. Правда, это очень знакомо, что бы ни говорили другие. Уилл понимает, почему кто-то вроде Марго или него самого мог бы здесь остаться. Почему Алане здесь всё настолько интересно и увлекательно. Он понимает, потому что здесь ему не надо просить о сказке на ночь или о защите, несмотря на то что прошло всего четыре дня. Ему не нужно просить о личном пространстве, или помощи, или минуте для самого себя, потому что Ганнибал уже предоставляет ему это место. (Он лишь настаивает на своём присутствии рядом с тобой, в этой комнате, раз уж он её создал. Хранитель святынь – из железа и из плоти. Не такое уж большое дело, верно? Тебя ведь не выворачивает наизнанку от одного чувства предвкушения мягкого прикосновения или отсутствия стеснения общей шутке?) Но ведь здесь зарыто нечто большее – по местной традиции. «Какое решение освободило тебя?» – спрашивает Уилл, приближаясь к обрыву истины. «Это довольно важная часть жизни, чтобы вот так оставлять её позади, даже если она приносила несчастье». Обвинения Брайана отзываются у него в сознании. Марго Верджер, наследница богатого рода, пропала без вести, но не в прямом смысле этого слова. Ее брат, наследник богатого рода, пропал без вести, однако, в отличие от неё – в прямом смысле этого слова. Уилл задаётся вопросом, какое обвинение предъявит ему Брайан через год – будет ли там Мэттью, который объяснит, чего он не видел в ранние часы утра, и имеет ли это значение. «Я знаю, ты приезжал сюда, – скажет Брайан, – но я не уверен, зачем». Уилл ощупывает ладонями шею в отблесках костра. Марго делает ещё один глоток, приподнимая брови. Она долго молчит, переводя взгляд с него на погребальный костер, на их хозяев, гуляющих, смеющихся и развлекающихся. Она задумчиво откусывает кусочек мяса. Она снова смотрит на Лектеров. Они не оглядываются на нее, и через некоторое время она интерпретирует долгое молчание Уилла как одобрение продолжать говорить. «Они здесь едят всё, что найдут, не так ли?» – спрашивает она, переворачивая вилкой жареный картофель в сметане на краю тарелки. «Сегодня кабан, да? Я еще не говорю по-литовски. Я ведь лишь дерзкая, голодная девчонка из Мэриленда. Кажется, они съедят всё, что смогут найти, если это будет соответствовать определённым критериям божественного провидения – думаю, доктор Лектер скорее будет голодать девять дней, чем наймёт кейтеринг[8]», – бормочет она. Уилл хмурится, следя за зубцами её вилки, поворачивающимися, поворачивающимися, поворачивающимися. «Кстати, о том, что сегодня подано к столу», – продолжает Марго, перекатывая низ стакана по столу. Нервная привычка, отвлекающая её руки. «Мой брат был большим любителем свиней, – певуче говорит она ни с того ни с сего, – он очень интересовался тем, как свиньи могут съесть что угодно, если кто-то покажет им, что это еда. Припоминаю, мы познакомились с Ганнибалом на балу в Балтиморе: на празднике в честь богатого донора такого-то и такого-то, который получил для своей коллекции крыло американского Музея Визионерского Искусства, будто это то, ради чего можно и нужно тратить свои деньги... ну, как все нувориши[9] и потомственные богачи делают». Уилл так не делает, но он знает. Он встречал много таких людей, даже если близко не общался с ними. Он не стал бы общаться с Марго до того, как она оказалась здесь. Она кивает, когда видит его растущее нетерпение, однако замирает на мгновение, будто бы чувствуя эту поверхностную разницу между ними. «Он был... я бы сказала, в меру позабавлен шутками Мейсона о названиях блюд, которыми обычно прикрывают всё то, от чего большинство гостей попытались бы откреститься. Террин, конфи из печени и почек и тому подобное». Она моргает, бросая взгляд на брата и сестру, неторопливо приближающихся к ним между столиками. Белая рубашка Ганнибала – отблеск золота в ночи, платье Миши – малиновая полоса, подобная вырвавшемуся пламени. «Тогда доктор спросил, имеет ли это значение до тех пор, пока блюдо выглядит аппетитно и доставляет удовольствие – нужно ли тратить хорошие ингредиенты из-за чьего-то страха попробовать нечто новое, – говорит она, глядя на хозяев в темноте, – тогда это не было бы ложью, лишь обычными примером чужого невежества». Уилл чувствует, как все встаёт на свои места: это очень похоже на Ганнибала, даже если послевкусие отличается от того, к которому он привык при общении с ним. Время от времени в докторе проскальзывают обрывки циничной непочтительности, скрывающейся под маской спокойствия и непринуждённости. «Твоему брату это показалось забавным», – интуитивно догадывается он. «О, он подхватил шутку, – продолжает Марго, – подумал, что завёл себе друга. Ганнибал пригласил нас в последнюю минуту на их зимние праздники, раз уж брат так хотел посмотреть, как готовят настоящий литовский skilandis[10] из свинины. Я уже была беременна и не пила, поэтому Ганнибал предположил, что я не захочу принимать участие, но, возможно, мне будет интересно помочь с приготовлением. В вяленом мясе слишком много нитратов». Уилл как сейчас видит его: черный смокинг, отблеск красного или зеленого под ним и неизменная булавка в виде полумесяца, удерживающая белую бабочку на месте. Дискомфорт Марго рядом с Мейсоном – насильником, который таскает её за собой, и Ганнибал, который так легко всё это видит – практически так же легко, как он увидел глубоко забитую боль Уилла. (Действительно, откуда ещё мог бы взяться этот ребенок, которого она носит с собой, – печальный образ женщины, что не может принять самостоятельное решение, пока другие смотрят.) Приглашение было для Марго – Мэйсон должен был лишь сыграть свою роль. «Это интересное занятие – возвращаться к милым сердцу семейным традициям племён-воинов, – говорит она, делая еще один глоток сока, – я бы провела сравнение с Библией, но доктор Лектер не одобряет такого даже в дебатах. Нет в балтийских землях места разногласиям Каина и Авеля – только старое доброе человеческое саморазрушение, без возможности спрятаться под юбку церкви». Ещё одна пауза, ещё один глоток – нервы, закипающие под кожей и вместе с дымом от костра поднимающиеся к небу. «Мне предоставилась возможность бросить подношение в очаг, прямо как тебе, – пожимает она плечами, глядя на него, – это вроде как отпускает все твои грехи, раз уж оно вот так исчезает в пламени. Всё, что остается после, – лишь мясо, как в любом продуктовом магазине. Ряды аккуратных упаковок, хранящихся для того, чтобы люди могли их съесть. Я-то знаю: моя семья занимается мясным бизнесом. Можно сказать, это было вполне логичным шагом для нас – сделать мясо вопросом религиозной практики, а не договора о купли-продажи». Руки Уилла снова покрываются конденсатом от кровавой марли, хотя он уже давно их вымыл. Он борется с желанием взглянуть на них, чтобы проверить: насколько красными они могли стать. «Очень религиозно, бросать мясо в огонь», – говорит он, глядя туда, где уже давно нет его драгоценного сердца. «Разве это было не ради тебя?» – спрашивает она более резко, совсем как Эбигейл. Или Миша. Или Чио. Все эти маленькие женщины с буравящими насквозь глазами – уверенные в себе, как звёзды, выкатывающиеся летом на небо, чтобы разделить угощения с Лектерами. Но Уилл – Уилл хорош в интерпретациях. Марго всё ещё здесь, здесь и её ребенок, из-за которого ей нельзя было раздувать скандал, а вот её брата он не видел. Как не видел и Фредди, и Тобиаса, и Мэттью, и Катерину, и Йокубаса – последние якобы добровольно заняли места, чтобы позже их освободить. Уилл – всегда самый умный мальчик в классе – задаёт вопрос, на который, он уверен, у него уже есть ответ. «И куда же делся Мейсон, когда всё было сказано и сделано? Научился готовить сосиски?» «О, он вернулся туда, где ему самое место», – говорит Марго, накручивая на палец прядь и вперив взгляд в тарелку. На её лице нет даже тени сомнения. «Спросил, значит, из чего сделаны эти сосиски, а, как говорится в анекдоте, лучше бы не спрашивал. В домик, э-гей, в домик, э-гей – хоп лала-лей[11], или какая там чушь делала бы его счастливым». «Валяется в собственных нечистотах, пока его не уведут на убой», – говорит Уилл. Это может ничего не значить – просто очередные пафосные речи из его уст. Но это не так, и Уилл уверен, что это воспринимается совсем не так. После долгой паузы она кивает – зеленые глаза сверкают, как листья на солнце. Уилл осушает бокал, избегая ее взгляда – пытаясь долго не думать об этом, пока не возвращается Алана и не даёт им возможность перейти с одной темы на другую. Забудь эту мозаику деталей, говорит зелень её глаз, когда он всё-таки ловит взгляд Марго. Или. Или. Решай, хочешь ли что-то сделать с этим, если не сможешь забыть. (Однажды она приняла решение остаться здесь. Она примет его снова. Она оставит себе твою бывшую девушку, твои охотничьи трофеи, твоего хозяина и его внимание, хоть и в более целомудренной форме. Ганнибал с научной точки зрения заинтересован её беременностью – по крайней мере, так она сказала, – и это своего рода защита. Ты начинаешь думать, что поступил бы так же, будь ты на её месте.) Уилл смотрит на огонь, пытаясь придвинуться всё ближе и ближе к нему, по мере того как холод пробирается внутрь его тела. Там, среди поленьев, куда он бросил свое подношение, должно быть чёрное пятно. Однако он больше не видит его, и это разочаровывает. Марго тоже смотрит, словно ещё может видеть своё подношение, сожжённое полгода назад. --- Через какое-то время Уилл всё-таки ускользает, чувствуя холод и уверенность в том, что что-то не так – с ним самим, с этим местом и с тем, что он ничего не делает по этому поводу. Ему так многое здесь нравится, однако частички продолжают складываться в картину, которую он не понимает, и что-то говорит ему, что если он всё-таки поймет её, то ему придётся простить то, чего он не должен прощать. Уилл – знаток криминалистики и психоанализа. Он одарен – по крайней мере, так говорит профессор Кроуфорд: всё было бы хорошо, если бы он смог преодолеть все свои внутренние проблемы и дурной характер. Но Уилл и сам это знает. (Знание – не показатель нравственности, не так ли, Уилл?) Он прогуливается до внутреннего двора, подальше от гуляк. Уилл всё ещё может их слышать, однако радостные возгласы и песни не беспокоят его. Это ведь самые обычные люди, которые просто едят то, что им предлагают. Дверь в подвал заперта – у Уилла перед глазами вспыхивает далекий отблеск алого пламени. Миша казалась такой маленькой и великолепной, когда выходила оттуда, не скованная тьмой. На двери замок и задвижка: старые, но прочные – негостеприимные в отсутствие тюремщика. Ганнибал закрывает дверь, чтобы спрятать горшочек с медом. Чио даже не смотрит в ту сторону. Миша каждый раз выплывает оттуда в красном – с головы до ног: дверь распахивается, львица выскакивает на арену и крадется вместе со своим братом за тем, что было преподнесено. Красный – подходящий цвет для бойни. (Всегда ли ты думал о ней подобным образом? Ещё вчера ты думал, что она танцовщица. Да, ты всегда представлял Ганнибала, как нечто, таящееся в углах – бо́льшее, чем сама жизнь, но очень скрытное. Как тебе в голову не пришло включить и её в этот список?) Он не может вспомнить, были ли нижние помещения кладовой когда-либо открытыми. В первый день они прошли мимо коллекции ранней свёклы, репы и моркови, свисающей с низких потолочных балок, а также пучков зелени, оставленных сушиться между полками с консервами и банками. Все они восхитились тогда прочностью помещения: его маленькими потайными ходами – холодными даже в июньскую жару. Они не заглядывают в потайные ходы. У них нет на это времени. Уилл входит через главное крыльцо в дом и видит, что изнутри дверь в подвал тоже заперта. Уилл знает это точно, потому что ему нужно было посмотреть, и он посмотрел. Здесь тихо и уютно, медные светильники приглушённо освещают кухню – пустую в этот момент, потому что все люди ушли пировать и танцевать на улицу. Уилл знал, что так и будет, потому что он знает правду. Уилл всегда прав. Он снова думает о Мише, которая несла в руках его подношение – так легко вырванное из тела добычи. (Ты застрелил его.) Уилл пытается разобраться, что видит на самом деле: Чио и Фрэнсис выносят трупы из леса, потому что у доктора Лектера нет свободного времени, а впереди ещё несколько дней, в течение которых Ганнибалу нужны только самые вежливые, тихие гости, независимо от того, насколько добрый доктор одобряет остроту их языков или честность. (Куда деваются остатки? Думаешь, ты мог съесть его или, по крайней мере, отдать часть его на съедение всеобъемлющему пламени? Марго, без сомнения, так и поступила. Марго сказали это сделать. Марго гордится этим – она создала свой товар: из соли и традиций, которые Лекторы всегда готовы передать тем, кто не возникает и слушается, а Марго никогда не противилась своей удаче.) Скрытность прочных, гладких дверей подвала оказывается более убийственна, чем второй выстрел. Открой её – и будет тебе ответ. Он абсолютно – до собственного ужаса – уверен в этом. Он чувствует это в костях, в которые возвращается былой озноб. Остальные жильцы здесь, вероятно, знают это, однако лишь у Ганнибала с Мишей есть все ключи. Только Ганнибал с Мишей видят всё, что проходит сквозь эти двери, по подъездной дорожке и прямиком в лес. Ганнибал сам сказал это: «Вы ни о чем не просили – только приняли то, что Вам было предложено. Я с нетерпением жду увидеть то, о чём Вы действительно попросите». Уилл не уверен, об этом ли стоит просить. Может, ему следует просто «понять и принять» всё это – не пытаясь ещё что-то откопать. Вести себя оставшиеся дни как паинька, вернуться в Вильнюс, улететь обратно в Штаты, не высовываться и никогда больше не думать об этом. Если люди спросят, куда подевались его коллеги, он будет отшучиваться о том, как жизнь меняется за границей. Правда губительна. Если она открывается – всё, её нельзя изменить, точно так же и судьба: давно определена и непреклонна – константа в глазах Уилла. Кто в группе риска? – возникает неизбежный вопрос. Кто уже нашёл свой путь на погребальный костер, или скоро найдёт, или вообще не найдёт? Найдёт ли он сам? (Нет, шепчет твоя уверенность. Нет, шепчет птичка, с которой ты так сроднился и которую носишь в синяках на шее, словно ожерелье.) Он решит завтра, что чувствует по этому поводу. Это эгоистично, учитывая, что некоторые из его друзей всё ещё бродят по здешним коридорам, – тем не менее именно завтра он примет решение. Прямо сейчас его рот перемазан жиром от мяса и домашним джемом из красных ягод. Прямо сейчас он не в том настроении, чтобы принимать какие-либо решения, кроме как выбросить всё это на какое-то время из головы и убедиться в том, что к горлу снова не подступит тошнота. Он пятится от двери и осторожно поднимается по лестнице на второй этаж. Он зажигает лампу у своей кровати и какое-то время рассматривает отблески костров внизу сквозь янтарный витраж окна – другая часть комнаты всё так же пустует. Уилл не утруждает себя попытками вспоминать и прослеживать свои шаги сегодня утром или шаги Мэттью, которые неизбежно ведут в дальний конец леса. Он уже знает, в чём они – вьющиеся и туманные – заключались, даже если не решается вдохнуть в них жизнь. (Он был так горд тобой – Ганнибал был так горд тобой, а ты испытывал такое облегчение от этого; несмотря на ужас происходящего, всё, о чем ты мог думать – это то, как бы ты хотел, чтобы это происходило каждый день. Лучший в классе, любимчик учителя.) Уилл быстро засыпает поверх покрывала. Ему не становится плохо. Его сердце не колотится. Во снах он сидит за кухонным столом поместья, с кружкой в руке, спиной к двери кладовой, в то время как безликие тени заходят в неё и никогда не выходят. «Пусть прошлое остаётся в прошлом», – смеется Миша, сидя рядом с камином, а из-за спины Уилла длинные пальцы с рунами расчёсывают завитки его волос, и дымное дыхание ревностно проникает в его лёгкие. --- Вероятно, из-за вчерашнего раннего пробуждения Уилл открывает глаза одновременно с тем, как голубой свет литовских сумерек начинает розоветь по краям. Это лишь намек на румянец в свинцовом полукруге неба, как полутеплое вино на дне бутылки или как медовуха, которую они пьют по возвращение с охоты. Вероятно, в этом виноват и Ганнибал, который сидит на кровати напротив, едва сминая белое покрывало своим весом, – с блокнотом на скрещенных коленях: его графит царапает легчайшими движениями поверхность бумаги, рисуя тени. Как и прошлым утром, в нём есть странная напряженность, хотя, на этот раз, вместо того чтобы рассеянно смотреть в пространство, которое занимал Мэттью, он пристально смотрит блестящими тёмными глазами на Уилла. Уилл улыбнулся бы при мысли о том, что его мог разбудить не этот невозмутимый взгляд, который и мёртвого поднять в состоянии, а нечто другое – но Уилл также не уверен, стоит ли ему вообще улыбаться. Сегодня пятый день этой долгой недели. Завтра день солнцестояния, и кому-то только предстоит умереть, если Уилл прав и пламя питается настоящими сердцами. Он не знает, чего хочет от него Ганнибал. Он не думает, что это пульсирующая мышца в его груди. «Думаю, подходящей шуткой тут было бы предложить тебе сфоткать меня на память, а то вдруг забудешь[12]», – говорит Уилл хриплым голосом – высохшим из-за костров и молчаливой нерешительности прошлой ночи. Выражение глаз Ганнибала не меняется, однако уголки его губ приподнимаются, пока руки продолжают работают над мелкой штриховкой в том месте, где, по мнению Уилла, должны быть его брови. «Я работаю над твоим образом. Фотография не предаст тебе правильную форму». «Что это за образ такой? Уставший?» – хрипло выдает Уилл, борясь с желанием просто встать или хотя бы изменить своё непреднамеренное позирование. «Несколько потерянный?» «Безмятежный – твоими же стараниями, – говорит Ганнибал, опуская глаза на то, что успел нарисовать, – ты пропустил убаюкивание от Миши прошлой ночью. Она была очень довольна, увидив, что ты уже спишь. Возможно, ты действительно чувствуешь себя лучше, и тебе просто нужно начинать день пораньше. С моей стороны было бы упущением не убедиться в твоём хорошем самочувствии – я боялся, что ты мог подцепить какую-нибудь простуду во время своих утренних скитаний». Его глаза пробегают по линиям на бумаге. «Пожалуйста, – добавляет он, – не обязательно замирать из-за меня. На данный момент я закончил». Простыни сминаются под руками Уилла: он постепенно разгибает ногу, лодыжку и ступню, слушая, как они скрипят и щёлкают под напряжением всего тела. Звук заглушает его мысли. (Как долго Ганнибал был здесь, раз он смог закончить рисунок? Не таков ли весь Ганнибал: проницательный, видящий насквозь тебя и твои колебания даже в случайном шелесте листьев или в слезах, которые ты будто бы не можешь сдерживать рядом с ним? Был ли он здесь всю ночь: насытившийся хищник, готовый свернуться калачиком у очага твоих снов?) Уилл перекатывается, разгибая ноги и ища под ними твердую почву. На ощупь пол прохладный, твердый, гладкий, но с мягкими бороздками. В дереве слева от пальцев его ног и аккурат напротив правой пятки есть два сучка: он борется с искушением наступить на них, закрывая обзор спиральным зрачкам. Они наблюдают за ним, а он наблюдает за ними, и вместе они игнорируют Ганнибала настолько хладнокровно, насколько это возможно. Уилл видит его сомкнутый рот краем глаза: под ним острые зубы. Уилл вздыхает. Уилл очень хорош в распознавании вещей такими, какие они есть, – он сам сказал это только вчера вечером. Было бы глубокой ложью притворяться, что все вчерашние догадки не имеют никакого смысла лишь потому, что солнце поднялось над деревьями, и вокруг него нет тусклого света кухни. Он концентрируется на шшш-тшшщщ-тшш графита, трущегося о бумагу. Уилл моргает, приходя в себя. Он подводит итоги всего, что произошло, как делал бы в конце занятия. Уилл в Литве. Уилл сидит на кровати в спальне дома, который стоял здесь дольше, чем любое известное ему строение. Его пригласили сюда. Он начинает задаваться вопросом, для чего на самом деле было сделано это приглашение. Он не паникует, а мягко выводит страх потери обратно на передний план сознания, ожидая взрыва и затем отдачи, которая, согласно его опыту, является сигналом к неизбежности предстоящей потери. У него снова болит голова. Она болит с переменным постоянством последние четыре дня. Это пятый день из девяти. Это канун Расоса, и день будет очень длинным, а ночь очень короткой. Уилл уже пировал с Ганнибалом и его семьей, и сегодня он снова сядет с ними за один стол. Он охотился, а, значит, заработал на свою порцию. Ради неё он застрелил человека. Скорее всего, его он и съел. (Помни это – это именно та часть, о которой ты должен думать: настоящая история ужасов, а не жалкая история твоего происхождения. Есть вероятность, что ты съел человека, которого знал два года. Он спал напротив тебя, и ты ненавидел сам факт этого, в то время как он ненавидел тебя или, по крайней мере, испытывал мрачное любопытство к тебе и к тому, что произойдет, если ты перестанешь дышать. Справедливо. У тебя был такой же вопрос. Ты бросаешь его сердце на погребальный костер и думаешь, как его тело глазировали и тушили, чтобы ты потом бездумно обсасывал тяжёлые, маслянистые ребрышки. Это дар богам. Это дар тебе – ты же тупо смотришь невидящим взглядом, позволяя кому-то направлять твою руку.) (Ты колебался. Ты знал. Ты просто не хотел останавливаться, разочаровывать или нести ответственность.) «О чём так усердно думаешь?» – спрашивает Ганнибал. Он закрывает блокнот, который всё ещё держит в руке, и смотрит на лицо Уилла так пристально, что Уиллу всё-таки приходится оторвать взгляд от пола. «Ты смотришь куда-то вдаль. Я бы предпочел, чтобы ты оставался здесь, со мной». Уилл прокручивает эту мысль в голове и кивает. Он поднимает руки, чтобы прижать пальцы к глазам, взрывающимся от боли. «Не вдаль – лишь на улицу, куда-то за один из столов», – говорит он, убирая руку, чтобы в кои-то веки встретиться взглядом с Ганнибалом; нахмурив брови, он рассматривает мужчину перед собой: его лицо, воротник его рубашки и закатанные до локтя рукава – привычка летних дней. На руках у него виднеются вены, серебристо-светлые волосы и несколько шрамов. Черный хвост змеи свернут кольцом. Уилл знает много чего, однако он не знает, как и почему шрамы оказались там: желание спросить вертится у него на языке точно так же, как вертелось во время их первой встречи в лекционном зале желание спросить, знает ли его Ганнибал. «Почему ты здесь?» – спрашивает он вместо этого. Ганнибал задумывается, сложив руки на коленях: он сидит абсолютно непринужденно на краю кровати – так же непринужденно, как размахивал факелами и сердцами над костром, или выглядывал из окна своего офиса в Вильнюсе, или забавлялся заляпанным белым диваном Уилла и Беверли в Вашингтоне, или преподавал с кафедры перед полным залом народа. Уилл может представить его где угодно, и, вероятно, поэтому так привлекает внимание доктора. (Ты, неожиданно для себя, жаждешь его внимание.) Ганнибал улыбается. Уилл хочет ответить ему тем же, но не может. «Потому что я хотел увидеть тебя и убедиться, что с тобой всё в порядке. Судьба не всегда должна сводить наши пути снаружи, под деревьями, – даже если именно туда она приводит меня чаще всего». Приводит копать в роще по утрам – у большого креста рядом с дубом. Если сердца предаются огню, что же попадает в землю под святынями? («Кажется, я искал Вас», – вздыхаешь ты и, моргнув, отгоняешь образ оленя вместе с грязным черенком лопаты; Ганнибал проверяет твой пульс, Ганнибал вздыхает в ответ: «И Вы нашли». В этот момент он предпочитает тебя в собранном виде. Если бы это было не так, ему бы не составило труда убедиться в обратном.) Уилл снова кивает. Он чувствует себя глупо из-за того, как часто он это делает, однако понимание продолжает приходить волнами, и слова ускользают от него. Он почти ложится обратно, чтобы снова заснуть: солнце светит сквозь соты оконного стекла, достигая его глаз, слезящихся от боли и чего-то ещё. Он задаётся вопросом, уложил бы Ганнибал его снова – продолжил бы гулять в его сознании: из коридоров дома в рощу, осторожно ступая между белыми цветами и папоротниками. Уилл бы очень этого хотел. Уилл устал всё всегда знать и ничего по этому поводу не делать. --- Беверли сидит за завтраком. Он не знает, почему в его сознании Беверли могла бы не сидеть за завтраком, однако она там: волосы небрежно стянуты на затылке, глаза устремлены в пустой документ Word с особой задумчивостью – приберегаемой для отклонений диссертации, судебных отчетов и иногда для турниров FIFA. Уилл задаётся вопросом, что из этого беспокоит её – наверняка здесь виноват не только творческий кризис. (Здесь в изобилии предоставлен материал для работы. Это не для детей. Ты всё ещё пытаешься выяснить, для тебя ли это.) Она постукивает стилусом по экрану, отодвигая тарелку с беконом и нарезанными фруктами. Тарелка остаётся нетронутой. «Не проголодалась со вчерашнего вечера?» – спрашивает он, стараясь не отзеркаливать то, как она хмурится. Беверли кажется удивлённой при виде него. Уилл понимает, что делал в последнее время не так много, чтобы оставаться близким с ней. «Это не то место, где можно лечь спать голодным». «О да, – говорит она, окидывая Уилла долгим взглядом, – ты рано встал – ну, раньше, чем обычно. Наконец-то перестал пить лесной самогон в таком количестве, что не можешь составить связное предложение?» Уилл кутается в воротник клетчатой рубашки – ещё свеженькой из магазина – причем так упорно, что его шея начинает болеть, но хотя бы синяки не видно. Уже слишком жарко для фланели, однако эта рубашка – единственное, что может спрятать его. Они особо не разговаривали в последнее время. Кажется, они вообще довольно давно не разговаривали, словно между совместными приёмами пищи здесь проходят недели, а дома – вообще месяцы. Он избегает её взгляда, но Беверли никогда не сдавалась, если ей надо было получить ответ на свой вопрос. Уилл чешет в затылке, чтобы выиграть себе немного времени и подумать; он вытягивает руки вверх над головой. Он пересчитывает кости от позвоночника до лопатки, ключицы, плечевой, изогнутых локтевой, лучевой и пястных костей и крошечных фаланг, которыми он касается воздуха. У него болит голова, но тело чувствует себя до странного отдохнувшим и будто бы ожидающим чего-то. Он хорошо выспался. Странно даже думать об этом. Уилл пока не может начать анализировать, насколько сильно он должен быть встревожен присутствием Ганнибала напротив него – строгого и непоколебимого, как дуб. Он будто бы был предназначен для этого места. Уилл вряд ли может винить его за это. «Это просто чай... С уверенностью могу сказать, действует он лучше, чем пара таблеток тайленола и стакан воды, – шутит Уилл, сглаживая собственную неловкость, – хотя мне немного не хватает сладкой глазури – все это довольно противно на вкус». Беверли пожимает плечами. «Полагаю, они люди природы – у них не принято говорить: «Прими две таблетки и позвони мне утром». Трудно вот так вот из ничего вырастить ибупрофен в живой изгороди рядом с домом и смешать его с парочкой интересных травок». «Не думаю, что там были «интересные травки», – лжет Уилл. (Ты паришь над лесным покровом, тащась ногами по мху и наклоняясь, чтобы стряхнуть его с ботинок. Листья шелестят и колышутся от твоего дыхания, а ты притворяешься, что сегодняшнее утро – совсем не медленно разворачивающаяся катастрофа. Лекарство от тревожности, говорят Миша и Ганнибал. Определенно что-то ещё, говоришь ты.) «Самые обыкновенные лечебные травы. Вероятно, очищают в дополнение мои чакры или выводят дурной настрой... Я не спрашивал. Если кто-то и развлекается со смешиванием домашних настоев (на секундное мгновение, этим кем-то был ты), я ничего об этом не знаю». «То есть сейчас ты можешь мне сказать, где находится Мэттью, – сердито спрашивает она, и это последнее, о чем Уилл хочет думать, – я пыталась спросить об этом вчера, но ты был под кайфом. Я не виделась с ним до его отъезда, а оба Лектера сказали мне спросить об этом тебя». Уилл колеблется, разминая пальцы. «Он уехал домой». (В некотором роде. Есть ли у мертвецов дом? У папы, конечно, не было – по крайней мере, после кремации. Может, где-то на Великих озерах он нашел бы себе дом – вместе с осадками древних ледников. Ему бы это жуть как не понравилось. Тебе тоже. Ты не знаешь, что осталось от Мэттью. Ничего из этого ты не можешь доказать – ты даже не знаешь наверняка, как, в принципе, и она.) Беверли и глазом не моргнула на это заявление. Она просто закрывает свой ноутбук легким движением руки и поворачивается к нему лицом. «Его якобы отправили домой. Довольно иронично, учитывая, что Тобиаса, похоже, тоже «отправили домой». Может, знаешь и об этом что-то?» – с упреком говорит она. Тобиас. О нём он почти не думал. Уилл видел, как он уходил в лес, но не видел, как он возвращался. Он был с Чио, не так ли? «Ну, не знаю, Тобиас тоже пытался вцепиться в мою шею?» – ехидно отвечает он, чувствуя себя неуютно от её пристального взгляда. У него особо не было времени, чтобы учесть других людей в своей интерпретации событий. Он начинает понимать, что натворил – но пока не совсем готов к тому, чтобы другие люди это тоже увидели. Они бы этого не поняли – всех тех микрорешений, которые ему пришлось принять. У них нет полной картины произошедшего. Они бы даже не попытались понять, почему полнота картины многое меняет, а вот Уилл может – этим он и занимается. Беверли замолкает, вглядываясь в его лицо с разочарованной гримасой. Её взгляд останавливается на участке кожи между подбородком и рубашкой – там, где, по ощущениям Уилла, расцветают его синяки: так же счастливо, как садовые розы, выглядывающие из-за забора – воротника его рубашки. «Он напал на тебя?» – спрашивает она, и Уилл кивает, подавляя свой дискомфорт. Между ними повисает тишина, прежде чем она снова начинает постукивать стилусом по столешнице – нервная привычка, выдающая ее растущее замешательство. Ее взгляд мечется с экрана компьютера на Уилла, на двери, ведущие прочь из сердца этого дома – будто она опасается, что ее услышат. Возможно, ей действительно стоит быть осторожной. Уилл, безусловно, с подозрением относится ко многим вещам в данный момент – при свете утра – несмотря на его отчаянное стремление к нормальности. «Господи, – произносит она через мгновение, – мне очень жаль. Я знала, что он был тем ещё придурком, но никогда не думала, что он начнет действовать в соответствии с этим образом... Кажется, он был чутка зациклен на тебе». Здесь она останавливается и задумывается на мгновение, подыскивая правильные слова, будто те, что она говорит сейчас, причиняют ей боль – не совсем правильные, но все же правдивые. «Молодцы Лектеры, получается, что дали тебе возможность самому выбрать, как преподнести эту информацию». Уилл почти морщится, ему тоже больно. Он мог бы сказать ей, что он думает. Я почти уверен, что съел его и, возможно, намеренно сжег часть улик, так что не беспокойся о моих чувствах, мог бы сказать он. Оказывается, я ненамного лучше, чем он, а, возможно, и хуже. Ты не думала сбежать как можно скорее? Из дома? От меня? (О, она думала, ты уверен.) «Всё в порядке», – говорит он вместо этого. Между ними повисает долгая пауза – Беверли, кажется, лишается дара речи. У неё было что-то ещё на уме, когда он зашёл, это точно. Ранимость Уилла успела потерять своё очарование за месяцы, прошедшие после того, как ей впервые пришлось снять гирлянды, но даже она не желает ему зла. Когда-то они были как брат и сестра – по крайней мере, в своих амбициях. Даже сейчас трудно вырваться из этого потока. Уилл привык наблюдать за тем, как она пытается это сделать, – привык позволять этому случаться. «Ты в порядке», – повторяет она, ещё тише, с подозрением. У неё всегда был хороший нюх на такие вещи. Беверли качает головой, пытаясь осознать всё сказанное. То, к чему она ведёт этот диалог, всплывает на поверхность – Уилл понимает это, потому что она откидывает волосы назад, напрягая глаза и оглядываясь через дверь на сад и рощу за ним. Отсюда видно только сияние утреннего солнца, но за его пределами слышны голоса, смех, шелест листвы на лёгком ветерке. «Будь осторожен, – говорит она, качая головой, – Алана практически слилась с местными, так что я не смогла застать её одну без Юргиты или этой цыпочки Верджер, но атмосфера стала какой-то странной со вчерашнего дня. Я не могу ничего вытянуть из Эбигейл насчет оставшейся части недели. Мишу Лектер тоже невозможно заставить объясниться. Я думала о том, чтобы попроситься добраться до Утены, а потом уехать, но Брайан не готов к этому, и вообще, оказывается, сегодня вечером, главное событие, поэтому никто в коммуне особо не спешит выполнять поручения. Может, завтра. Я бы вызвала такси, но, – она обводит рукой вокруг, – сигнала нет». Уилл кивает. Он не скучал по телефону. До вчерашнего вечера ему было не настолько страшно, чтобы серьёзно задуматься об этом. (То, что ты видишь, но не осмеливаешься сказать: ты рад, что Мэттью больше нет, и никто никогда, кроме Ганнибала, не узнает точно, как именно он исчез. Ты испытываешь одновременно стыд и облегчение. Это твоё самое худшее представление, однако за твоим спектаклем наблюдают самые благодарные зрители – причем с обеих сторон: как жертвы, так и свидетели. Он лишь очередное животное на забой, хочешь сказать, разве ты не видишь?) Уилл кивает. «Буду паинькой, вот тебе крест», – говорит он и шутливо перекрещивается. Что угодно, лишь бы уйти подальше от правды. «Я буду присматривать за Фредди», – добавляет он, несмотря на дурное предчувствие. Она не упоминала Фредди, но Фредди и её рыжие волосы заставляют его вспомнить намек Ганнибала на то, что Фредди беспокоила Мишу. «Наверное, лучше по возможности держаться вместе – видит Бог, Брайан тоже найдет способ, чтобы его выгнали с территории, если предоставить его самому себе. Увидимся около полудня?» Уилл знает, что труднее отбивать слабых, если они собираются в стадо. Он просто не уверен, в каком стаде ему следует находиться, чтобы быть в безопасности. Такие люди, как Уилл, не привыкли к динамике стаи. Они не различают голоса друзей рядом с голосами врагов. Беверли кивает, мол, да, да, именно так. Вождь – она думает о прибыли и прогнозируемых потерях. Конкретное число всё ещё под вопросом. Уилл всё ждет, когда на него обрушится чувство вины за то, что он не говорит ей о своих выводах, однако воздух вокруг него неподвижен, а сам он спокоен: он всё ещё мысленно потягивается в постели наверху – под пристальным наблюдением. Высоко оцененный как по форме, так и по мыслям. (Ещё одна вещь, которую ты замечаешь: да, Ганнибал тоже это видит. Да, Ганнибал оценивает твои шутки. Однако ты подозреваешь, что Ганнибал видит жертву для загона в каждом существе на этой планете, и ты боишься, что ты как существо ещё не осознал свою форму и предназначенное для себя место.) Заметки (на этот раз достаточно): [1] «Рип ван Винкль» — рассказ фантастического содержания американского писателя Вашингтона Ирвинга, написанный в 1819 году. Главный герой — Рип ван Винкль, житель деревушки близ Нью-Йорка, проспавший 20 лет в Катскильских горах и спустившийся оттуда, когда все его знакомые умерли. [2] - «Очень хорошо» (лит.) - «Рада слышать» (лит.) [3] В тексте было использовано слово «Wyrd» – Вирд — понятие в англосаксонской культуре, примерно соответствующее судьбе или личной судьбе. Это слово является родовым для современного английского языка (weirdness – странность, чудоковатость), который сохраняет свое первоначальное значение только диалектически. [4] Фраза одной из ведьм из «Макбет» Шекспира [5] Пало санто — это вид деревьев, из которого делают палочки для благовоний и эфирное масло. В переводе с испанского «пало санто» означает «святое дерево». [6] Нижняя полая вена (лат. vena cava inferior) — большая вена, открывающаяся в правое предсердие и собирающая венозную кровь от стенок брюшной полости, парных органов брюшной полости и нижней части тела. [7] Котильон – бальный танец французского происхождения. Первоначально так называлась нижняя юбка. В дальнейшем это название закрепилось за танцем, во время которого были видны нижние юбки. [8] Кейтеринг (англиц. от catering «организация питания; банкетное обслуживание») – это комплексная услуга по организации питания, аренде оборудования, работе официантов, поваров на мероприятии в любом месте [9] Нувори́ш — быстро разбогатевший человек из низкого сословия. Появление этого термина соотносится с буржуазными революциями в Европе, эпохой зарождающегося капитализма и связанного с этим первоначального накопления капитала. (Противоположность «поомственным богачам» - «old money») [10] Скила́ндис — блюдо национальной литовской кухни. Является разновидностью колбасных изделий. [11] «Home again, home again jiggity jog» (мой вольный перевод, так как официального нет) – строка из песни «На рынок, на рынок» или «На рынок, на рынок, купить жирного поросенка» («To Market, To Market, to Buy a Fat Pig»). Это народный детский стишок, основанный на традиционном сельском занятии - походе на рынок или ярмарку, где покупалась и продавалась сельскохозяйственная продукция. [12] «take a picture, and it will last longer» - цитата из фильма «Мост в Терабитию»: мальчик, главный герой, засмотрелся на свою учительницу, и его подруга посоветовала ему сделать фотографию, ведь так удобнее запоминать/дольше останется образ с ним.