Пепел

      Лицо леденело от стекающих по щекам слез.       Как сквозь толщу земли, — Шуджи, кажется, уже сам себя похоронил, хотя в отличие от дорогого своему сердцу человека, он ещё дышал, ещё жил, сердце всё ещё перегоняло кровь по венам и артериям, и он не был распластанным по асфальту грузовиком прямо сейчас, — он слышал звуки далеких сирен. У него мало времени. Первые снежинки таяли в чужой крови. Такой густой. Застывшей уже, но не менее алой, не меньше отдающей металлическим привкусом. И Ханма бы, честно, не хотел дышать этим воздухом. Не хотел этого видеть, не хотел, чтобы так получилось. Но уже ничего не мог сделать. Слишком поздно, Ханма, ты опоздал. Возможно на считанные минуты, — когда судьбу это волновало? — но опоздал. И стоял теперь, как вкопанный, не веря самому себе и тому, что видел. Ну нет… Нет.       — Ну что за грандиозный способ умереть…              В том, что он мертв, даже не было сомнений.              Он делает несколько робких шагов вперед. Опускается на одно колено перед Теттой, что лежал так неестественно, словно кукловод бросил свою тряпичную куклу впопыхах. Как некрасиво… И неуважительно по-отношению к нему. У Шуджи были свои нормы и морали, он так судил — и суд якобы Всевышнего не имел для Ханмы никакой роли. Так что, пусть он и назвал эту сцену саму по себе «грандиозной», то, как именно обошлись с Кисаки, его Кисаки, Ханму глубоко оскорбляло. Он не боялся запачкаться в его крови. Кажется, штанина уже пропиталась ею — Шуджи чувствовал, но это мало его волновало. Форма Поднебесья и без того была кроваво-красной, кровь Тетты ляжет лишь вторым слоем, но уже по-настоящему кровавым. У него мало времени, он понимал, скоро сюда приедут полиция и машины скорой помощи, поймут, что спасать тут некого, только смерть как таковую констатировать, но заставить себя торопиться Ханма не мог. С Кисаки нужно быть аккуратным. Именно так, — аккуратно, — он дотрагивается до его волос, задевает остывшую кожу. Касаться мёртвого тела так странно. Смерть не пугала его, но сейчас Ханма ощутил непривычную для него дрожь в руках. А слезы, кажется, так и не останавливались. И невозможность прекратить лить их сейчас почему-то казалась ужаснее, чем если бы он прямо тут скончался на месте, рядом с ним, касаясь его, как бы перенимая и на себя все эти травмы, потому что в собственном состоянии пугало одно: всегда теперь будут так болезненно впиваться ребра в сердце при вдохе? Проще не дышать.              И Шуджи дыхание задерживает, пока подхватывает аккуратно охладевшее тело на руки. Кладёт наземь правильно — лицом к небу и прикрывает его веки. Когда-то серо-голубые глаза так манили его, а сейчас они были рассеянным пятнышком на неживом глазном яблоке. Ком встал посреди горла — кажется, Ханму немного помутило. Тяжело было вернуть руку и ногу в исходные положения… Но он всё равно делает это, пусть, кажется, и хрустнули очень неприятно чужие кости, и тело уже противилось от всяких движений, не желало поддаваться. Падающие снежинки застывали в окровавленных волосах и застывших ресницах, коже. Теперь никакое тепло не превратит их в крошечные капли, как было прошлой зимой, когда у Кисаки, у которого так ярко рдели замерзшие щеки, кристаллики снега таяли едва дотрагиваясь до носа и щек. Ведь Ханма тогда грел его лицо, — хмурое, вредное такое, — в своих нагретых ладонях.              А сейчас это было бессмысленно.              Ханма дотронулся до чужой серьги. Нащупал гвоздик.              — Прости, — Шепчет, пока пальцы делали это. — Я хочу хоть что-то оставить от тебя себе.       И снял её, рассматривая в своей ладони, сжимая. В руке слегка резанула боль — это не то, что нужно делать с сережкой, как-никак. Острая её часть врезалась в кожу, пустив капли крови. Но он будто и не заметил, всматриваясь в безмятежное, — теперь уж, — лицо Тетты, в эти прикрытые им же веки. Он будто спал. Но ресницы не подрагивали так мило, он не жмурился, не бурчал что-то во сне… Ханма наклоняется к нему совсем низко, — серьга отправилась в карман, — и одна рука оперлась об влажный, залитый кровью асфальт, сбоку от головы Кисаки, где теперь красовалась такая ужасная рана. Если бы он был жив, если бы выжил, на этом месте был бы шрам, который Шуджи определенно принимался целовать каждое утро. Но шрама не будет, его тело не восстановится, рана не заживет. Вдох. Шуджи оглядывает очертания посиневших губ. Вспоминает их тепло — им уже довелось поцеловаться, опробовать это, пусть и Кисаки, кажется, относился к этому как к не более чем получению нового опыта, ведь он никогда и ни с кем ранее не целовался. Впрочем, это уже не имело значения, да и то, что думал сделать Ханма прямо сейчас — тоже. Довольно-таки… Вернее, значило бы что-то это только для Ханмы непременно.              «Очень надеюсь, что ты не против нашего последнего поцелуя».              И как жаль, что ты не можешь мне ответить, взглянуть на меня. И что твои тонкие, обветренные губы не разомкнуться навстречу. Ведь ты мёртв.              Шуджи опускается ещё ниже, прикрывает собственные веки. Сирены и вой машин были всё ближе, но он должен был достойно довести этот момент до конца. Тогда-то он и коснулся мертвецки холодных губ Кисаки, даже не думая о том, что делает что-то в корне неправильное. Всё, что имело отношение к Тетте, не могло быть неправильным, настолько Ханма благоговел. И скорбел. Благоговел, предаваясь скорби, и знал, что это же ждет его в недалеком будущем, если оно у него вообще свершится.              Напоследок, ведь полиция и скорая были совсем близко, Ханма так трепетно обнял его, вынужденный прервать этот односторонний поцелуй. От этого он лишь больше стал выглядеть, подобно убийце, который лично всё это с Кисаки совершил, настолько он был измаран в чужой крови.              В Кабуки-тё Бог смерти вернется так, как и положено, по локоть в крови, и не своей, но, вот нюанс: будет он не рад этому факту, а безвозвратно разбит.              Санитары скорой помощи найдут тело тринадцатилетнего юноши, которого сбил грузовик, и, что странно — в совершенно не таком положении, в котором будет тело после столкновения с машиной.              Никто не узнал, и не узнает, что позволял себе Жнец в момент своей слабости, но той же ночью он сам себе сделает прокол во втором ухе.              

От сигарет

Греюсь до утра

Внутри сгореть

      

Но не вернуть тебя.