Надежда

      Дверь была открыта. Как всегда. Надя не боялась. Кто мог прийти сюда, кроме него? Никто, вероятно. Квартира принадлежала её бабке. Та, померев, оставила единственной внучке клочок жилплощади и тёплые воспоминания. В жизни Надежды, по злой иронии, их было мало. Мгновения счастья давно кончились. Жизнь – рутина, смерть – рутина, все – рутина. Особенно после смерти бабушки.       Мария Михайловна подарила внучке всю себя. А какой-то инфаркт ее забрал. Женщина была единственным оплотом какой-либо стабильности: и эчпочмаков по-соседкиному рецепту напечёт, и слезы вытрет, и с математикой поможет. Но всё это было давно и сейчас кажется неправдой.       — Надюха! Че дверь опять не закрываешь? — возмущался мужчина в маленьком коридорчике.       Хрущевка явно не предполагала его присутствия. Размер прихожей едва вмещал парня. Да и убранство квартиры было отнюдь не похоже на отчий дом: ни рояля, ни высоких потолков, ничего. Только пара бутылок в пакете. Нет. Не пара. Больше. Мужчина прошел в ванну. Повернув ручку, он заметил, что кран подтекал.       «Надо будет взять ключ – подтянуть», — заключил Владимир.       Но не только кран требовал внимания. Зеркало явно пережило покушение кулака. Трещины мелкими лепестками расходились во все стороны. Плесень по краям стремительно отвоевывала позиции у плитки, поглощая ее сантиметр за сантиметром. Но гриб сталкивался с сопротивлением: пачка соды, стоявшая на уголке ванны, явно служила ударной силой в этой войне. На повидавшем жизнь облезлом хвосте батареи висело полотенце. Явный шпион. Неприлично чистое и наглаженное. В этом вся Надежда. Все пытается жить в этом мире по-своему: где грязно, будет убирать до стертых ногтей, где нечестно, там будет искать справедливость до ударов по печени. Но она ни за что не стала бы мириться с реальностью.       Вова зашел на кухню. Свет не был включен. Горели лишь небольшие лампы около столешницы, на которой мирно спали нож и разделочная доска. Девушка стояла у плиты и усердно работала лопаткой. Картошка под ней жалобно шкварчала, умоляя о пощаде. Но повар была неумолима. Сначала она сняла тонкий скальп с овоща, затем расчленила и только потом закинула мучиться в раскаленном масле.       — Чай будешь? — спросила девушка, не поворачиваясь.       — Можно, — усаживаясь, ответил Адидас. — Чё как жизнь молодая, студент? Надя оторвалась от сковородки, чтобы набрать воды в чайник. Вова смотрел на ее щуплую спину, пока девушка готовила зелье.        — Ничего. На пары ходила. С понедельника практика, - сухо и по фактам. Как обычно.       Она вновь вернулась к сковородке. Поворотив картошку еще минуту, она сняла ее с огня и быстро положила ее в тарелку. Девушка достала из закромов зеленый лук и мелко, с хирургической точностью порубила его в труху. С нежностью повара в Метрополе она укрыла жареную картошку тонким зеленым одеялом. Надя потянулась к ящику, чтобы достать вилку. Но ручка «сундучка» осталась в ее ладони, а не отворила «ларец».       — Надюх, может, ремонт у тебя сделаем? Живешь, как в… — он подбирал слова, чтобы не обесценить все труды девушки: — мы с пацанами поможем.       Девушка хмыкнула. Она развернулась, чтобы поставить тарелку на стол. Но, кинув лишь мимолетный взгляд на Адидаса, она заметила кроваво-пурпурные мазки на его лице. Было даже несколько маленьких ручейков-царапин. Надежда с некоторым разочарованием и усталостью сказала:       — Тебе бы самому бы ремонт физиономии не помешал, — мрачно заключила она, присаживаясь напротив «автора».       — Надюх, не бухти, — прожевывая поданную еду, сказал он.       Теперь была его очередь разглядывать ее в кухонном полумраке. Девушка была обычной. В том смысле, что она выглядела как всегда: волосы, завязанные в волнистый хвост, тонкие брови, изгибом обнимающие уставшие серые глаза, нос горделиво вздернут, а губы сомкнуты в строгой улыбке. Но что-то смутило его. Что-то было не так. На лепестках уст красовалась засохшая кровавая трешина.       — Доешь, я тебя зашпаклю…       — Это он сделал?! – спросил он со всей строгостью, с которой мог отчитывать скорлупу.       Надя стыдливо потупила глаза. Она смотрела в стену, не желая видеть суровый взгляд Вовы. Когда он так на нее смотрел, ей казалось, что это снова бабушка отчитывает ее за немытую посуду. Девушка пыталась найти новый смысл в заштукатуренной стене, но его не было. Это бегство от него не могло увенчаться успехом.       Адидас своей увесистой шершавой рукой прикоснулся к ее подбородку и повернул ее голову на себя.       — Надя, только скажи… — сказал он нежно.       — Он мой отец, Вов.       Для мужчины не было противоречий. Даже его отношения с родителем были радужнее, чем атмосфера в Надиной семье. Хотя в их случае было ясно, что от пап одни проблемы. И, по сути, парень должен был банально уважать мужчину, как ее отца. Но все его нутро вставало на дыбы при мысли о его поступках.       — Тем более. Он твой отец – он не имеет права тебя и пальцем тронуть.       — Если бы…       — Если бы он не бухал. Надь, давай без этого? Если бы, да кабы. Он – алкаш и все.       Надежда снова отвернулась. Он был прав. Но дать отпор папе она не могла. В голове все еще тусклой свечкой горели воспоминания из детства. Трезвый папа, живая мама и маленькая она идут кататься на санках. Девчушка летит с маленькой горки вниз, где папа ее ловит. Мама смеется. А после они с отцом начинают закидывать ее снегом, а она начинает обстрел в ответ. Возвратившись домой, они съедят целую гору бабушкиных пирожков.       Владимир тяжело выдохнул. Он сказал вещь, которая слишком сентиментальна для него:       — Я боюсь, что однажды найду тебя здесь не за плитой, а мертвой. Надя засмеялась. Это был горький смех, полный отчаяния. Почти истеричный. Она так не смеялась. Вообще девушка не была хохотушкой. Но когда она смеялась, все освещал звонкий смех. Такие моменты он ценил больше всего.       — Это ты мне говоришь?! — сквозь хохот спросила она. — Да я каждый день гадаю: пришили ли тебя в какой-то подворотне сегодня или нет.       — Это другое.       — Что другое, Вов? Ты не можешь завязать с этим. Чем ты лучше Кащея? Тот на медленном? Или на чем-то другом… Не важно! А ты… — она замолчала.       — А я? Давай, договаривай.       — А ты зависим от убийств. Очнись! Ты не в Афгане.       Это его задело. Свою службу он воспринимал как жертву. Ни больше, ни меньше. А она его этим попрекала.       "Да, что она понимает?", — успокаивал голос разума, но эмоции перебивали его радиоволну.       Их конфликт прервал чайник, засвистевший на плите. Надя сняла его с огня и ушла в комнату. Им нужно побыть одним. Любая ссора заканчивалась так. Они закрывались друг от друга. А после заново кирпичик за кирпичиком строили. Прошло минут пять. Опустошенный Адидас встал, помыл посуду. Он думал уйти. Путного ничего уже не выйдет сегодня. В такие моменты бравый авторитет просто терялся. Он не знал, что сказать, как поддержать. Ничего не знал. Надя, в этом плане, была лучше его. Она всегда все знала. Вова считал, что она во всем лучше него.       Только собравшись с силами идти, Адидас заметил Надю с коробкой в руке.       — Садись, — тихо сказала она. Почти шепотом.       Он повиновался. Только она имела такую власть над ним.       Девушка стала обрабатывать ссадины и порезы. Она была, словно реставратор: работала аккуратно и четко. Мединститут в ней говорил. Вовино лицо щипало от перекиси, но он, как взрослый мальчик, терпел и не подавал виду. Он не хотел, чтобы она прекращала. Каждое прикосновение. Каждое пощипывание. Вот оно – счастье.       — Все. Жить будешь.       — Спасибо, доктор, — он улыбнулся, и светлые усы слегка подскочили наверх.       Она складывала все обратно в коробочку, а он все сидел на стуле. Внезапно парень уткнулся ей головой в живот, опоясав талию девушки своими руками. Адидасу было важно почувствовать ее. Надя же в ответ запустила руки в его волосы. Нет. Он был не прав: вот оно – счастье.       Неизвестно сколько прошло времени. Володя ослабил хватку, а девушка подхватила аптечку и шмыгнула в другую комнату.       Парень же вышел на балкон. Закурил сигарету. Через мгновенье она тоже вышла. Выхватив пачку у него из рук, она взяла папиросу.       — Стрельну? — спросила она постфактум.       Вова лишь улыбнулся с сигаретой в зубах.       Так они стояли и курили. Внизу кто-то делил асфальт или последнюю чекушку водки. Сверху звезды то сгорали, то рождались. А ровно посередине, на пятом этаже казанской хрущевки, двое просто курили. Вне времени. Вне жизни. Только они двое и пачка сигарет.       Надя посмотрела на Вову. Она видела отнюдь не разукрашенное кулаками лицо. Девушка видела школьника, который в первом классе дергал ее подружку за косички. Даже не ее. Она видела солдата, которого провожала на войну. А он видел Надежду. Занудную девчонку, у которой он списывал алгебру. Студентке, которой он писал письма из Афгана.       Всем казались они странными. Володиным пацанам было невдомек, почему среди сотен телок, которые на все были готовы за внимание усатого спортсмена, он выбрал какую-то серую мышь из меда. Ножки? Ножки как у козы рожки... А про характер и говорить нечего.       Приличные же люди из медицинского судачили за Надиной спиной. Поводов было много: одни жалели сиротку с отцом алкоголиком, другие все болтали о том, что приличная девчонка связалась с каким-то головорезом. Были и третьи, однокурсницы Нади, они больше походили мыслями на "универсамовских" пацанов. Все задавались вопросом: "почему она, а не я?". Возможно, будь Надя другим человеком ее бы это волновало. Но она такая какая есть.       Это все было там внизу. А не здесь на балконе.       — Надя-я-я, — послышался где-то снизу вопль.       — Знаешь, порой я хочу, чтобы он умер, — говорит она и заходит в квартиру.       Реальность отвоевала балкон. Адидас вновь вместе с девушкой спустится вниз и поможет затащить пьяного родителя в квартиру. А после уйдет в свой подвал. И игра начнется снова. Надя будет приводить отца в чувства, терпеть его побои и давать ему деньги на водку. Вова же снова будет грабить дальнобоев и ларьки, параллельно строя планы по возрождению «Универсама». Наверное, на большое они не способны.