Надежда

      Надя сдала свой филологический труд. В ответ она получила лишь рәхмәт. Этим ее наставник и ограничился. Но статья засела в ее голове. Она не могла выкинуть ее из головы. Все эти треугольники, модели и роли удивительным образом отозвались в ее душе. Раевская много рефлексировала на эту тему. Девушка искренне считала себя спасателем, который жертвенно стремился на помощь утопающим. Ей эта роль казалась по-настоящему благородной. Хотя, наверняка, в глубине души она все прекрасно понимала. Что она далеко не спасатель. Она плюнула на отца, отвергала два года Вову. Девушка жила в омуте жалости к себе. Надя была жертвой. Жертвой, которая не хотела этого признавать, но и не желала бороться. И ее неглупый мозг все это осознавал. Только тупая гордость не давала понять.       После учебы и краткого пребывания на работе она пошла в комиссионку. Девушке хотелось порадовать себя новой кассетой. Старый приемник шумно гудел, но ей как «настоящему» музыканту было все равно. Раевская давно присмотрела сборник Таривердиева. Этот композитор взывал в ней лучшие чувства. Но осознав, что кошелек она оставила дома. Девушка купила гречку и угрюмо побрела домой.       Ночь прошла в ожидании Вовы. Он должен был прийти. Но видимо задерживался. Часы в гостиной отбивали набатом в мыслях Надежды. По правде она переживала, что он ночует у кого-то другого. При всей своей брошенности и отрешенности Раевская была дикой собственницей. Любая мысль о другой женщине у любого мужчины вызывала в ней гневные молнии. Она даже ревновала к другим интернам у Рашида Кошафутдиновича. Как только кто-то проявлял чрезмерную активность, Надя внезапно еще больше активировалась, не давая другим и шанса.       Около полуночи в дверь задолбили. Надя напряглась. Она тихо подошла к входу. Девушка заглянула в глазок, но никого не было. Мистика ее страшила. Но в дверь продолжали стучать. Она также на цыпочках дошла до зала и из стенки взяла старого Макарова. Он был наградным, поэтому у отца его после увольнения и не забрали. Теперь уже с пистолетом наперевес Раевская подошла к двери. Стоило ее отворить как глухим грохотом тело упало на порог.       Прозвучало невнятное мычание. В этом человеческом мешке Надя узнала отца. Первая ее мысль был немой вопрос: как он на пятый этаж в таком состоянии заполз. Но, решив, что эта информация не значительна, девушка положила пистолет на гарнитур, закрыла дверь и потащила бренное тело в ванную. Там Петр Раевский подвергся жесточайшей пытке: обливании ледяной водой. После его дочь дотащила его до постели. Рядом с кроватью живого мертвеца она заботливо поставила тазик. — Таня… кхк… Танечка, — кряхтел отец.       Надино сердце пропустило удар. Она давно не слышала этого имени. Очень давно.       — Я скучаю… кхк… Тань, — проговорил заплетающимся языком Петр.       Дочь мягко улыбнулась. На душе потеплело. Она уже плохо помнила маму. Но сейчас Надя почувствовала ее в себе. Так бывало, когда бабушка по ошибке называла девочку именем покойницы. Раевская гордилась своим сходством с ней.       В душе студентки затеплилась надежда, что папа перестанет бить и пить. Что кто-то придет и освободит ее. Что все будет хорошо. Осталось только дождаться. Но все разрушила рвота, которая стремительным цунами начала биться по стенкам таза. Надя вышла из комнаты, показательно хлопнув дверью. Она хотела, чтобы отец понял ее чувства. Но он уже провалился в пьяный бредовый сон на мнимом вертолете.

***

      С утра на столе Раевская оставила стакан рассола и стопку водки. Опохмелиться. А после ушла на работу.       В больнице был переполох. Какого-то группировщика спасали от набега другой банды. Все были на ушах. — Доброе, девочки. Че случилось? – спросила Надя у сменяющихся Наташи и еще одной медсестры.       Девушки вкратце обрисовали ее ситуацию. Надя похвалила Рудакову за то, что она зашивала ногу прямо в лифте. Раевской действительно нравилась эта медсестра. Она чувствовала в ней потенциальную подругу. Их разговор не был долгим. Ее окликнул злой и встревоженный Рашид Кошафутдинович:       — Надя, иди готовься к операции. Надо еще одного подлатать.       Девушка быстро побежала в медблок. Она быстро ознакомилась с карточкой. Раевская не испытывала ничего. Это была ее работа.       У парня перелом позвоночника, сотряс и еще куча всего. Операция шла долго. Надя вроде исправно выполняла все свои обязанности. Но в моменте она заметила, как сердце пациента начало биться сильнее. Оно ускорялось. Казалось, что это двигатель ракеты. Рашид Кошафутдинович пытался успокоить человеческий двигатель. Но безуспешно. Через минуту он остановился навсегда. Прозвучал характерный писк.       Всем в операционной стало понятно, что случилось. Рашид Кошафутдинович снял перчатки и приказал Наде зашить парня. Девушка дрожащими руками штопала бездыханную кожаную ткань. Она не чувствовала жалости к нему. Для нее он был безымянным гопником. Не больше. Студентка представляла, что ей будет за смерть на операционном столе. Ее посадят? А вдруг отчислят? Или наставник не возьмет ее в ассистенты? Надя утопала в этих мыслях. К      ак только она закончила, девушка передала труп санитарам, а сама вышла курить. Дурная привычка привязалась к ней со смертью Марии Михайловны. Было в этом с Вовой какое-то единение душ. Тот тоже с Афгана приехал курильщиком.       Она курила, прожигая улицу пустым взглядом. Однако через одну сигарету покой Раевской был нарушен.       — Надежда, — послышался мужской голос.       А она обернулась на источник звука. Перед ней стоял лейтенант Филимонов. Увидев милиционера, Надя все больше углубилась в свои страхи. Все! Вот он конец. Девушка все также смотрела пустым напуганным взглядом. По щеке покатилась одинокая слеза, оплакивающая будущее Раевской.       К Надиному удивлению Иван мягка произнес:       — Надя, Вы чего? Он не стоит слезинки Вашей. Он был преступником: грабил людей. Собаке собачья смерть! Не плачьте.       Услышав это, Надя осознала, что сажать ее никто не собирается. Раевская смахнула еще одну слезинку. Только сейчас она поняла, что все думают, что она эмпатично льет слезы по умершему. Как и любой человек, прикоснувшийся к смерти. От нее ожидается это. Она еще не настолько матерый врач, чтобы спокойно относиться к чужой смерти. Да, и подобное равнодушие не красит девушку.       Надя поняла, что надо играть дальше. И теперь она пускала натужные соляные капли из глаз. В ожидании жалости. Филимонов затушил сигарету. Он потянулся к ее лицу, чтобы вытереть холодные капли.       Раевская задумалась. Она вроде как отшила лейтенанта. Но тот и не думал сдаваться. А Вова: А что Вова? Он шлялся сегодня не пойми где и заслуживал наказания. Пусть это будет ее месть. Да, и, по правде говоря, ей нравилось внимание. Ей понравилось, что он решил пожалеть. Поэтому студентка без задней мысли рухнула в объятья к милиционеру. Тот нежно гладил ее локоны и шептал, что все будет хорошо. А Надя думала о том, как это приятно: сводить кого-то с ума.       Через секунду она отошла. И сказала:       — Простите. Я не должна. Мне пора, — и по-актерски ретировалась.       Филимонов остался в смешанных чувствах, а Надя с ликующей улыбкой поднималась по ступенькам.

***

      На следующий день Надя все-таки решила зайти и купить кассету. Подойдя к комиссионке, она увидела курящего Турбо. Девушка решила не здороваться. Не хотела начинать бессмысленный разговор. Зайдя в магазин, она заметила еще больше знакомых лиц. «Универсам» выгребал мусор и помещения. В это время развлекал продавщиц бравый боевой офицер.       Злость закипала в Раевской. И если бы не люди вокруг, то она бы учинила скандал прямо здесь. Но вместо этого продавщицы обратили на нее внимание. А вместе с ними и Адидас. Тот был удивлен увидеть ее здесь.       — Что ты…       Но Надя даже бровью не повела. Она обратилась к стражницам над товарами.       — Кассета Таривердиева осталась?       — Да. Рубль тридцать.       «Дороговато. Я думала просто рубль», — но виду не поддала.       — Отлично. Беру!       — Я заплачу, — произнес парень.       — Мужчина, не нужно. Я зарабатываю.       Раевская уже занесла кулак с монетами, но Адидас схватил ее за локоть. Он быстрее поднес купюры.       — Тут рубль пятьдесят. Сдачи не надо! — сказал он, подхватив кассету и Надю к выходу.       Только на улице студентка выдернула локоть. Она неимоверно злилась. Пока она коротала ночи одна. Он тут не пойми чем занимался.       — Надя, что ты устроила?       — Я?! — она задыхалась от возмущения. — Ты два дня не объявлялся, если не три. И я еще и виновата.       Адидас потупил глаза и сказал: — Произошел один эксцесс…       — Вов, ты сам себя слышишь? Я не потерплю к себе такого отношения, — заявила Раневская, не памятуя о встрече с Филимоновым. — Может, ты у ебучки какой-нибудь был. Мне зараза в постели не нужна.       Суворов начинал злиться. Обвинять его в подобном было просто невозможным. Он был верным солдатом, сыном, братом, «автором», да и парнем тоже. Пусть сейчас и был не самый простой период, и отношения с Надей были скорее грузом, он не изменял ей.       — Надь, ты дура? Мозги включи.       — Ах, это мне мозги включить надо. Ты иди, работай шутом. Этим же ты сейчас занимаешься…       Он зло вложил ей в руки кассету и развернулся. Суворов зашел в магазин. Надя же гордо вздернула нос и направилась к дому.

***

      Отца в жилище не наблюдалось. Лишь пустой стакан и стопка. Он видимо ушел на работу. Надя принялась готовить ужин. Девушка отворила остатки макарон. Дошло дело до сосисок. Тут она зависла.       «Сколько варить? Мне хватит одной, а вдруг он придет…», — думала она, обрекая три сосиски на пытку кипятком.       В девять вечера дверь отворилась. Надя под звуки «Снега над Ленинградом» не услышала внезапного гостя. Вова, осознав, что его вторжение осталось незамеченным, с скрытностью разведчика дошел до ее комнаты. Она сидела, согнувшись над книгой. В этой усталой женской фигуре он узнал девчонку, которая переживала, что не поступит в мед или что бабушка заметит красный след на шее.       Он скучал по ней. Но Адидас понимал, что она осталась далеко в прошлом. Но на мгновенье этот призрак посетил его, сделав на секунду счастливее.       Он тихо подошел к ней сзади и положил руки на плечи. Надя вскочила.       — Мда, Надежда Петровна, с тобой в разведку не пойдешь! Это тебе, — протянул белые гвоздики, которые прятались у него за спиной: — Давай, замнем.       Это не было простое извини. Нет. Вова не считал, что должен извиниться. Во всем случившемся была виновата Надежда. Но он знал, что Раевская этого не признает. Она никогда и ни в чем не была виновата. Это константа. Суворова это безумно раздрожало, но ничего подделать он не мог. Эту же черту он видел и в себе. Но отец и мачеха научили его, что нужно делать первый шаг, что нужно извиняться первым. Он ведь мужчина. Вову не хватило на "прости". Но он знал, что цветы и его улыбочка смягчит сухой и гордый комок, который зовется ее сердцем.       Он был прав.       Раевская не смогла сдержать улыбки. Даже эти колючие усы, приподнятые улыбкой, не бесили ее как пару часов назад. Она молча приняла цветы и спросила:       — Есть будешь?

***

      Они курили и жевали сосиски. Это было рутиной. Они так часто собирались и ужинали. Где-то из комнаты доносился магнитофон. Он шипел и все играл грустную музыку советского исполнителя. Надя смотрела на Вову. Все-таки хорошо, что он вернулся. Ей не хватало его плеча. Он молча глядел на него в ответ. Суворов смотрел и видел в ней все, что когда-либо хотел. Но отчего сердце так щемило?       — Вов, у тебя на руках умирали люди? — невпопад разрушила тишину Раевская.       У Адидаса ком в горле встрял. Он не понимал: к чему она начала этот разговор? Почему она решила спросить это сейчас. Вова часто думал о погибших товарищах. Но не ожидал, что Надя заговорит об этом. Понятно, если отец или Марат, но она... Суворов сразу понял, что что-то приключилось с ней, что девушка начала это неспроста.       — Да, — сухо ответил он: — Что случилось, Надь?       Она тяжело вздохнула. Затянулась сигаретой и вместе с дымом произнесла:       — Сегодня у меня парень умер на столе…       Вова перебил ее. Он знал, что такое вина за смерть, к которой ты не причастен.       Солдаты и врачи похожи. По долгу службы на их руках умирают. Постоянно старая с косой навещает их. Только одни должны дарить жизнь и спасать, а други ее отбирать. В этом вся разница.       — Надя, ты не виновата. К такому сложно привыкнуть, но ты привыкнешь. К сожалению, он не последний.       Раевская почувствовала, что должна сказать, что почувствовала на самом деле. Ей не нужно было перед ним притворяться. Она затушила сигарету и, вдавливая окурок в пепельницу, произнесла:       — Я ничего не почувствовала, Вов. Он просто умер. А я испугалась, что меня отчислят. Почему?       Надежда смотрела на него таким странным взглядом. Она хотела узнать ответ на эту загадку. Девушка понимала, что ни одна книга не могла ответить на нее. А он мог. Он мог все. Он знал все. Просто, потому что это был он.       Суворов не знал, что ответить. Хотя он понимал это чувство. Это сухость он приобрел в песках Афганистана. Словно пустыня запорошила желтыми крупинками все сердце, сделав броню. Раньше смерть была для него рубежом. Теперь она просто была. Ему стало жаль Раевскую. У него было время привыкнуть к ней, а она сразу как-то все поняла и явно винила себя за это.       — Потому что так надо… так и надо, — прошептал он.       Они оба замолчали. Парень и девушка ковырялись в макаронах и собственных мыслях. Каждый был погружен в себя. Они оба были где-то далеко. Но вместе с тем им было комфортно. Из комнаты донесся гитарный перебой. В их немой диалог вступила Алла Пугачева.       Она под струны благодарила, что кто-то болен увы не ей. Эта песня вывела молодых людей из транса. Адидас встал и протянул руку Наде, приглашая на танец. Сначала девушка смутилась. Но руку робко она поддала. Они кружились в этой маленькой хрущевской кухне. Это единство было странным. Еще пару часов назад они ненавидили друг друга. Но уже сейчас грудь грудью кружились так медленно, что казалось земля остановится.

«Мне нравится, что вы больны не мной Мне нравится, что я больна не вами Что никогда тяжелый шар земной Не уплывет под нашими ногами»

      Они действительно крепко стояли на ногах, но при этом опирались друг на друга, боясь утонуть в море, в которое нырнули сами. И Надежда, и Владимир знали, что не справятся без этого, что всегда нужно, чтобы была кухня, балкон, пятый этаж и пачка сигарет. Они возвращались друг к другу из песков Афгана и из-под ламп операционных.

«За то, что вы больны, увы, не мной За то, что я, увы, больна не вами!»

      Молодые люди одновременно притянулись друг к другу и слились в поцелуе. Он не был наполнен страстью или чем-то еще. Это было прикосновение губ. Тревожное и отчаянное. А магнитофон все также шипел за стеной.       Надя поймала себя, что она слышит, как странно кряхтит холодильник. Он жужжал прям под ухом. Возможно, они, и правда, были предназначены друг для друга. Ведь Вова заметил, как в гостиной стройным маршем шагают часы, отмеряя заготовленные для них часы, приближая смерть.       Они отпрянули друг от друга. Молча смотря друг на друга, они прочитали все в глазах напротив. Все поняли без слов.