Надежда

      Надя все чаще стала задумываться, что жизнь надо менять. На ее месте любой бы хотел жить иначе. Мало кто горел желанием коротать деньки юности в Казани без видимых перспектив. Что ее ждал в будущем? Ну, станет она хирургом. Будет работать, дай Бог, в республиканской больнице. Все.       Раевская, по неведомой никому причине, считала, что достойна в жизни большего. Только сука-судьба вставляет палки в колеса. Убежденная в своей некоторой избранности девушка мечтала о чем-то. О чем? Ну, богатство, слава и любовь. Если первое и второе ее ждали где-нибудь в Москве, то последнее явно обитало в качалке. По крайней мере, студентка так думала раньше. Надя все чаще думала об отношениях с Вовой. А любят ли они друг друга? После его возвращения она не могла отделаться от мысли, что что-то не так. Раевская чувствовала, что Адидас задумывался об этом также. Только смелости поговорить никому из них не хватало. По старинному приданию, девушка знала, что все пройдет со свадьбой и рождением детей. Им просто нужно перейти на новый уровень. Диляра часто об этом говорила. Умудренная опытом женщина считала, что все проблемы в отношениях уйдут разом. Не верить ей смысла не было. Она сама состояла в браке с весьма сложным отношением человеком. Но полтора десятилетия с Кириллом Петровичем как-то она прожила. Может и Надя сможет? А хочет ли этого Вова?       Декабрьским вечером Надя с Вовой вышли из видеосалона и направились бесцельно бродить по ночной Казани. Город на окраинах ничем не отличался от любого другого. Огоньки в окнах изветливо освещали путь. Левая Надина рука отогревалась в ладони мужчины. Снег мягко похрустывал под ногами. Владимир изредка поглядывал на нее. Мягкая улыбка замерла на обветренных и искусанных губах. Он не мог представить свою жизнь без нее. Казалось, что Надя была всегда с ним. Очевидно, что за столько лет она стали частями биографии друг друга.       Вова думал, что после его возвращения они вновь вернутся к тому, что было раньше. Как тогда на Казанке. Или на выпускном. Они хоть и учились в разных школах, но на дискотеке в ДК они отжигали вместе. Он помнил ее гордую улыбку. Вчерашняя школьница высокомерно вздергивала нос, потому что Вова «Адидас» Суворов танцевал с ней. Он понимал, что на ее месте хотели оказаться многие, но ему нужна была она, а он ей. Этот равноценный бартер был главной составляющей счастья тех лет.       Сейчас все было сложнее. За два года произошло слишком много, и они медленно становились друг другу чужими. Вова обмолвился мачехе об этом. Та ему сказала, что Суворову стоит жениться и найти работу, тогда все эти мысли уйдут. Адидас не раз думал о том, что жениться на Наде, когда был в Афгане. Но эта идея тускнела с каждым неполученным письмом. Сейчас он не понимал, как поступить. Тогда они не знали, что думают об одном и тоже. Это часто происходило. И Вова, и Надя думали об одном и том же, но не обсуждали этого. Они тонко чувствовали друг друга.       Парочка зашла в небольшой сквер. Они сели на скамейку. По нему бродили неспящие пенсионеры. Надино внимание привлекли бабушка с дедушкой. Старички, опиравшись друг на друга, ковыляли по аллее. Наверное, они прожили всю жизнь друг с другом. Раевская посмотрела на Вову. Она осознала, что знает каждый сантиметр, нет, миллиметр его лица. Его глаза карие. Под махровыми русыми усами прячется лисья улыбочка. Слегка сломанные уши забавно сияли красным на морозе. Она могла видеть это с закрытыми глазами. Это ведь и есть любовь?       Но Раевская не могла представить, как они через сорок или пятьдесят лет также будут также бродить по аллеям. В ее голове не вязалось, что они могут поехать показывать детям Красную Площадь. Надя не видела так явно совместный отдых где-нибудь в Адлере, на который нудно добираться двое суток в душном купе.       Этого она не могла представить, но изобразить его лицо она могла спокойно.       — О чем задумалась? — вывел из омута мыслей Вова.       Надя легонько улыбнулась. Она знала, что ему не было смысла врать. Они слишком хорошо знали друг друга. Любая фальшь чувствовалась сразу.       — О будущем… — тихо произнесла она, стараясь не спугнуть свою внезапную храбрость.       — И какое оно? — подначивал ее он.       Надя тяжело вздохнула. Уж очень ей хотелось сказать, что безрадостное. Но она сдержала свой сарказм. Они оба потерялись в лабиринте.       — Знаешь, я его даже представить не могу. А ты?       Она изящно переложила часть грузных мыслей на него. Теперь они оба молча глядели в пустоту улиц. Вова задумался: а какое оно будущее? Сейчас он с «Универсамом» занимается бизнесом, а что дальше. «Автор» не был готов бросить пацанов. По крайней мере, не сейчас. Он не представлял другой жизни. Хотя Вова догадывался, что Надя ждет, что он завяжет и они заживут по-другому. Но как по-другому? Как его отец? Такая жизнь была не для него. Суворов был уверен, что не создан для университетов и заводов. У него особый путь. Известный одному лишь Богу. А Надя? Он не знал, какая роль уготована ей в его судьбе. Владимир мог представить, что она будет ждать его с работы, как сейчас она вечерами сидит на кухне на пятом этаже. Но чтоб они были связаны навсегда… Это было сложно. Сейчас все чересчур запутано и невыносимо тяжело. А раньше он и не думал об этом. Ни один восемнадцатилетний парень не думает о свадьбе. Мужчины позднее взрослеют. Так, увы, придумала природа.       — А я наперед не гадаю! — хитро сказал он.       Надю ответ слегка разочаровал. Она хотела, чтобы он сказал, что видит их в старости вместе. Но девушка не злилась на него, ведь она сама не могла это представить. Раевская положила ему голову на плечо. Вова почувствовал, как родной запах, как опытный боксер, ударил в нос. Легкая улыбка тронула его губы. Они бы просидели бы так часы, но холод начал мертвыми объятиями охватывать пальцы.       Он проводил ее до дома. Уже под подъездом Надя сказала:       — Отец на смене. Не хочешь зайти?       Вова лишь молча кивнул. Помыв руки, они зашли на кухню. Надя поставила чайник на плиту и зажгла сигарету. Адидас закурил вслед за ней. Они молчали. Чайник просвистел. Раевская машинно разлила кипяток по кружкам.       Допив чай, Вова пошел к двери. Он натянул куртку. Надя стояла в проходе. Мужчина почувствовал непреодолимое желание. Надя ощутила его тоже. Стоило ей подойти, как они с невероятной силой притянулись друг к другу. И только что натянутая куртка полетела на пол. Позже к ней присоединились ботинки. Не размыкая губ, они пересекли квартиру по направлению к Надиной комнате. Тельняшка Володи улетела, как последний осенний лист. Мужчина аккуратно положил девушку на кровать. Каждый его последующий поцелуй спускался ниже, оставляя маленькие следы на шее и ключицах. Отчаянная страсть заполнила комнату. Вскоре одежда вся осталась где-то за пределами. Только они двое и все.       Надя посмотрела в его глаза. Она видела их сотню раз, если не тысячу, но сейчас они казались другими. Ее расплескавшиеся волосы, словно волны, окутали подушку. Некоторые непослушные волны легли на пляж-лица. Вова шершавой рукой убрал их. Теперь ничто не мешало им насладиться лицами напротив. Такими родными и далекими.       Свершилось греховное таинство.

***

      Курить после секса Наде казалось какой-то вульгарностью. Чем-то киношным и клишированным. Они всегда просто лежали в постели. Парочка умело умещалась на маленьком островке кровати. Они словно части одной мозаики. Идеально влезали в постель друг с другом. И эти мгновенья были в сто раз интимнее, чем все, что только содрогало кровать. Тепло от липкого тела. Родной запах. Вот она непосредственная близость.       Надя посмотрела на Вову. Его взгляд был устремлен на карту, которая годами висела на стене у ее кровати. Ее повесила Надина мама. Она хотела, чтобы дочь была всесторонне развита. Знала, где какая страна. Может даже побывала в них.       — О чем думаешь? — спросила Надя.       Вова, не отрывая глаз, произнес:       — Ты знала, что если соединить все материки, то они встанут, как пазлы? Вот, соедини Южную Америку и Африку. Идеальный стык. Возможно, раньше они были одним материком.       — А сейчас разделены океаническим дном.       Надя подумала, как это грустно. Быть частью единого целого. Повторять изгибы друг друга. И так миллионы лет, а после дрейфовать на разных концах Земли. Без возможности прикоснуться. Лишь храня воспоминания о том, как эти великие материки были одним.       — Да, грустно это… что они оторвались… но так надо было. Иначе бы всего это не было.       — Так надо было, - вторила Раевская.       Теперь она также не отрывала глаз от карты. Девушка тоже помнила кое-что из курса географии. Она медленно произнесла:       — Видишь между ними где-то более светлый синий, а где-то почти черный. Это места хребтов и разломов. Наверное, когда материки отрывались друг от друга, они образовали это. Теперь волны гладят место разлома. Такие шрамы земли. Они напоминают о том, что материки навеки отдельные, уплывшие.       — Да… — тихо прошептал Вова.       Молодые люди прекрасно понимали, что речь далеко не о тектонике и литосфере. Это они медленно разделялись непреодолимой силой судьбы. Тысячи лет назад они были одним. Пара могла угадывать в слепую контуры каждой литосферной плиты друг друга. А сейчас они больно и мучительно отделялись друг от друга. И когда они разойдутся по разным сторонам света, жгучей болью разломы будут напоминать о прошлом.

***

      Вова с утра пошел в качалку. Надя еще раньше ускакала на пары. Парень сейчас думал об одном. Вернее, об одной. Он все не мог забыть медсестру. Ту, светленькую, из Надькиной больницы. В Вовиной голове она была ангелом, который снизошел до его жизни. Было что-то в незнакомке таинственное и чарующее. Неземное. Ангельское. Мысль о другой женщине терзала его. Надо было решать вопрос с Раевской. Надо. Но как? Адидас чувствовал, что костер их отношений стал угольком. Все. Кончилось кино. Слишком много причин. Но для него главными были те два года, что они были вдалеке. Говорят, любовь живет три года. А проходил четвертый. Они переросли друг друга. Наверное, лучше сказать так: разлюбили они друг друга, если любили вообще когда-то.       Тяжело назвать любовью что-то, что началось в семнадцать лет. Он не понимал, почему мрачная девочка со скрипкой привлекла его тогда. Одно дело Ленку подразнить и другое провожать его до дома от ДК. Наверное, что-то ёкнуло. Это же так называется.       И, несмотря на всю иррациональность, они были счастливы. Когда-то. Ему нравилось вспоминать то время, но после неминуемой расплатой он вспоминал те два года. Мужчинам нельзя обижаться, но это была именно обида. Она была нужна ему тогда так сильно. А она просто молчала.       Он забежал в больницу. Справился о здоровье пацанов, а после проскользнул в регистратуру. Там он встретился с ней. Она была вся в белом. Если и есть ангелы, то они выглядели именно так. Был там какой-то разговор про библиотеку, карточки и прочую чепуху. Но он отвечал на харизматичном автоответчике. Его волновали мелкие светлые кудри.       Адидас получил долгожданный адрес. Общежитие. А Надя? Надо было что-то делать. Он разберется. Вова решит вопрос. Как всегда решал.

***

      А потом украли видак. Еще вчера он обхаживал Наташу. И главной проблемой было расставание с Надей. После убийства Желтого навалилось многое. Вова думал, что делать с девчонкой. Она была явной обузой, которую надо бы родителям сдать. «Пусть сделает Марат», — решил он сам для себя.       После вопрос уха младшего брата и своего расквашенного лица. В больницу надо было. Вова знал, что дежурила Наташа, которая бы ему не отказала. К Наде он побоялся везти Марата. Она явно сразу бы начала задавать вопросы. Да, и поговорить с ней надо было более обстоятельно.       После спасения уха брата. Они с Наташей остались наедине. Девушка нежно обрабатывала его лицо. Он прижался к ней. Одному богу известно почему. Вова почувствовал от нее то, что когда-то исходила от Нади. Да, и он излучал то же, наверное.       Теперь он все явственнее осознавал, что что-то ёкнуло. Она ему нравилась. Сильно. Словно он снова семнадцатилетний мальчишка безусый. Наташа такая чистая. Словно первый снег. А он убийца. Это глодало его. Вова не мог с ней этим поделиться. Пока. Но он знал человека, которому он обязан рассказать. Адидас не знал: осудит она его или нет. Но Раевская была одной из немногих, что могли его понять.       Он вскоре оказался под ее подъездом. И впервые ему было трудно прикоснуться к злосчастной дверной ручке. Сначала одна сигарета полетела в урну. Затем другая. Когда уже времени и сигарет не оставалось, проскользнула предательская мысль уехать. Он зассал. Нет. Нельзя. Вова должен рассказать. Парень глянул на окна пятого этажа. Свет был погашен. Была не была.       Он на скорости залетел на пятый этаж. Вова знал, что дверь открыта, но заходить сам не стал. А постучал.       На глухие удары дверь отворилась. Сонная Надя стояла в махровом халате. Она явно не ждала гостей. Девушка была зла и рассержена, что кто-то прервал ее сон. Она даже сначала не осознала кто перед ней. И вот Раевская чуть было не начала тираду. Но поняла, что это Вова. А потом увидела его лицо. Весь перебитый. Нос, на первый взгляд, сломан. Но все ссадины обработаны. Глаза. Тоска и страх в них сияли стадионным прожектором.       — Заходи, — сказала и принялась снимать с него куртку.       Надя ощутила, что его тело имело вес. Нечеловеческий. Какая-то ноша лежала на нем. Она провела Адидаса в комнату. Зажгла маленькую настольную лампу. Он сел на кровать. А Раевская опустила на пол у его ног. Надя смотрела на него с тревогой. Она чувствовала, что он что-то натворил.       — Вов, что случилось?       — Надь, я человека убил.       Ее лицо в это секунду помрачнело. Она знала, что Вова убивал людей. Но там война. Это другое. Здесь-то незачем убивать.       — За что? — сухо и безжизненно.       — Девочку украл…       — Врешь, — тихо и уверенно: — я знаю, что никогда бы из-за девчонки не убили бы никого.       Она сделала паузу, выдохнула и вкрадчиво спросила:       — Почему ты его убил?       Вова посмотрел на нее карим взглядом. Надя видела его насквозь. Врать смысла не было. Никогда не было. Она чувствовала на подсознательном уровне. А почему он его убил? Вова не хотел говорить правду. Она была слишком мерзкой и неприглядной. Для всех он защитил честь Айгуль. Но он-то знал, что это не так.       — Он унизил меня. Поставил на колени.       — Свидетели есть?       — Да, двое. Домбытовские.       Наде было нечем дышать. Он убийца. Этого не изменить. Самое страшное, что она не боялась этого. Девушка знала, что такое желать смерти кому-то. Как часто она хотела оставить отца на морозе, чтобы он умер. Но страх ответственности уголовной пересиливал ее злобу. Раевская всегда знала, что она способна на жестокость. Девушка была хитрая и черствая. Надя не хотела признавать этого, но правда жизни такова.       — Плохо. Искать будут?       — Надя… - он ждал, что она будет успокаивать его. Ее рационализм удивил его. — Я человека убил…       — И что? Но если ты еще раз скажешь это, то он все равно не воскреснет. Надо решать проблему.       — Ты не боишься? – спросил он невпопад.       — Тебя? — Надя улыбнулась и взяла его лицо в руки.       Вова заметил новые фиолетовые узоры на ее щуплых конечностях. Он знал, что отец снова бил ее. После рассказа о смерти пациента Адидас понял, что Надя видит кончину по-другому. Для нее, в некотором смысле, это естественный шаг жизни. И освобождение от этого жалкого мирка.       Она продолжила:       — Ты убийца. И тебе жить с этим. А мне жить с тем, что я не пойду в полицию. Теперь езжай домой. И сделай вид, что ты там спал всю ночь, — холодно произнесла она.       Вова так и поступил. Но на сердце легче не стало. Как только он вышел за дверь, Надя обеспокоенно прошептала:       — Что же ты натворил, Вова…

***

      Дни тянулись один за другим. Надя с Вовой договорились встретиться в четверг. Девушке нужно было закрыть сессию и практику. А Адидас разбирался с геморроем, навалившимся недавно. Четверг был последним днем практики, что не могло не радовать. Надя забрала у Рашида Кошафутдиновича все документы. Она решила забежать попрощаться с девчонками в регистратуру.       Девушка сразу заметила, что в вазах на окнах стоят два букета: гвоздики и лилии.       — О, Надя, ты все уже побежала? — затараторила Алена.       — Да, вот с вами заскочила попрощаться! Ну, девчонки…       — Подожди ты. Тут тебе букет передали. Мент этот. Филимонов. Держи, — медсестра через маленькое регистратурное окно протиснула длинные белые лилии: —Какой настойчивый! А жених-то твой знает?       — Ален, конечно, знает. Но мой мне цветы дарит, когда накосячит, а этот просто…       — Ясно, с кого Наташка пример берет. Рядом ее букет стоит, — хохотала медсестра.       Надя удивленно вскинула брови. Она любила всякие сплетни. Да, и посмущать молоденькую девочку было в радость:       — Наталья! А чего молчим? — с наигранным возмущением произнесла Надежда.       — Да, ходит тут один…       В разговор обратно вклинилась Алена:       — Ага! Цветы и колготки дарит! Наташка, своего счастья не знает. Он видным такой, — мечтательно говорила девушка: — замуж чуть ли не зовет.       — Вот как! — поддакивала Наташа.       — Ага, только странно. Знакомы от силы неделю, а уже я судьба большой буквы «С». Ну, он хороший. В Афганистане служил…       Тут Надя решила поиграть в умудренную опытом женщину и произнесла:       — Наташа, надо брать в клещи сразу. А-то как я помрешь старой девой, — смеялась Раевская: — Как звать-то ухажера твоего? Может мой знает. Я все разведаю и тебе доложу!       Рудакова смутилась. Она была красной, как кремлевская звезда. Девушка тихим голоском говорила, будто боялась спугнуть свое счастье:       — Вова… Вова Суворов.       Внутри Нади все рухнуло. Все кусочки разбитой вазы встали на место. Это был удар заточкой в бок. Хотелось упасть и не дышать. Нельзя было показывать своих чувств. Нужно поскорее домой. Домой.       — Ну… я узнаю… забегу, если что.. Пока…       Она бежала до дома. В руках эти дурацкие цветы. Даже декабрьский холод не останавливай ее. По щекам летели горькие слезы обиды. Так стало жаль себя. Раевская почувствовала себя в эту секунду такой никчёмной. Под подъездом она заметила милицейскую машину. Первая мысль Надежды – ее пришли забирать за сокрытие преступника. Но подойдя ближе, она заметила лейтенанта Филимонова. Надя холодной рукой стерла слезы и решила пройти мимо.       — Надежда! Подождите!       — Иван! — изобразила мнимое удивление: — Что вы тут делаете?       Мужчина замялся. Он теребил руки, но после громко выдохнул и бескислородно протараторил:       — Я завтра уезжаю в Москву. Навсегда. Поехали со мной.       Надя опешила. Она явно не ждала, что ее пригласят жить в Москву. С одной стороны, Филимонов ей не нравился совсем. Просто парень вбил себе что-то в голову. Но, с другой, это шанс. Шанс на свободу. В Москве не будет отца. Не будет побоев. Памяти об оставивших ее близких. Ничего не будет. Чистый лист.       — Мне надо подумать.       — Да, конечно. Я уезжаю на поезде. Вот билет, — он протянул маленький листок. — Я буду ждать на вокзале.       Он сел в машину, и черная, короткостриженая макушка исчезла в казанском дне.       А Надя осталась думать. Она смотрела на листок:

Казань – Москва. Купе нижнее. С бельем.

***

      Надя зашла домой. Отец пьяный спал в коридоре. Она потащила его тушу в комнату. Как только она прикоснулась к нему. Мужчина прошипел:       — Пришла, дрянь. Дома жрать нечего, а ты где-то шляешься.       Он встал на ноги. Надя не ожидала этого. Мужчина прошел мимо нее. Занес руку на гарнитур и оттуда достал свой старый пистолет. Раевская задрожала. Пьяный Петр трясущейся рукой направил ствол на нее. Девушку затрясло. Неужели все так кончиться. Прозаично и глупо.       Его толстый синий палец начал медленно давить на курок. Слезы вспыхнули из Надиных серых глаз. Раевская не могла закричать. Кто-то обрезал голосовые связки. Надя зажмурила глаза.       Он нажал. Щелчок. Темнота.       Девушке потребовалось пару секунд, чтобы понять, что она жива. Она резко выдохнула. Она пошла на отца, непонимающего, почему пистолет не выстрелил. Надя нежной и жестокой рукой забрала оружие. Стальным голосом произнесла:       — У тебя больше нет дочери. Она умерла.       Дальше произошло нечто невероятное. Мужчина упал на колени и пополз к дочери. Он схватил ее ноги и шептал:       — Прости меня. Прости.       Раевская оттолкнула его.       — Проспись.       Горько плача, Петр Раевский уполз в комнату. Где через пар минут зазвучал храп. Надя заглянула в его берлогу. Отец даже не удосужился забраться на кровать. Он лег на холодном полу. Но ей было плевать. Она закрыла двери. И подперла ее стулом.       Девушка дошла до коридора. Она открыла телефонный справочник. Долго листала страницы замусоленной еще бабушкой книги. А после стала крутить диск.       — Алло, деканат можно?

***

      Вечером пришел Вова. Надя встретила его за плитой. Она накладывала по тарелкам пюре с котлетами. На столе стояла бутылка крымского вина. Они сели за стол. Раевская даже достала старый чешский хрусталь. Красное вино печально поблескивало в прозрачных гранях. Оно было терпкое и обжигало губы.       Вова огляделся. Все было как всегда. Но на холодильнике он заметил рамку. Это была фотография. Он и Надя в красных лентах выпускников. Фотокарточку на старый «Зенит» делала Мария Михайловна. Суворов только не мог вспомнить: всегда ли она там стояла.       Мужчина вновь перевел взгляд на Надю. Серые глаза вкрадчиво смотрели на него. Она словно впервые видела его. Девушка то ли изучала его, то ли запоминала. Они ели и молча смотрели друг на друга. Раевская улыбнулась. Это была та самая мамина улыбка. Та, из-за которой Вова увязался за ней после библиотеки и алгебры. Она также пила вино и ела. Но Адидас чувствовал подвох. Словно что-то поджидало его за углом.       Мужчина сделал еще один глоток. Он, как в сказке, обмочил усы, и кровавая капля потекла с них, нежено скользя по сухим губам, а после скользнула на подбородок. Надя с присущей ей хирургической меткостью нежно стерла винный след пальцами. Она практически перекинулась через собранный стол-книжку. А после прикоснулась к его губам своими. Нет, это не был поцелуй. Просто прикосновение. Она не могла углубить его, потому что чувств не было. А Вова не мог ответить, потому что в сердце поселилась другая. И Раевская это знала.       Осознав все, что сейчас испытала, Надя раздетая выскочила на балкон. Ее не пугал декабрьский холод. На ногах были лишь домашние тапочки. Она трясущейся рукой зажгла сигарету. Из глаз потекла серая слеза. Через секунду совершенно спокойно вышел Вова. Он со спины накинул на нее свою куртку. Она пахла сигаретами, потом и одеколоном. Надя прекрасно знала этот запах. Так пах он. Раньше этот аромат свел бы ее с ума. А теперь она просто дышит им.       Мужчина обнял ее сзади. Адидас отчаянно прижал ее к себе. Возможно, чувства к ней прошли, но это не значит, что она была ему недорога. Он поцеловал по-братски ее в макушку.       — Прости меня…       — Я тоже тебя больше не люблю, — не дала ему договорить Надя. Она вылезла из его объятий и продолжила: — Говорят, что красота в глазах смотрящего. Но когда я смотрю на тебя, то мне кажется, что я слепая.       — Надя…       — Подожди, я думала, что это пройдет. Но не прошло. Я не хочу так жить. Я не хочу жить с отцом. Я не хочу жить с бандитом. Я не хочу жить с тобой. Я так ждала тебя из Афгана, но не дождалась, Вов. Мы оба слишком изменились, — с каждым предложением в ней оставалось все меньше воздуха. Она затушила сигарету о перила. Адидас обнял ее так крепко, как мог. Он прошептал ей на ухо:       — Мне так жаль, что мы не смогли сохранить все это. Прости меня, - Суворов замолчал: — И себя прости.       Мужчина зашел обратно на кухню и вышел в коридор. Через мгновенье Надя оказалась там же. В ее руках была его куртка.       — Ты чуть не оставил… — она протянула ее.       — Завтра бы забрал.       Надя выдохнула и с тяжелым сердцем сказала:       — Я уезжаю завтра. В Москву. Навсегда.       — А… — он хотел спросить про себя и отца, но осёкся: — учеба?       — Меня переведут в Московский мед.       Вова, натягивая куртку, мрачнел. Он не мог представить своей жизни без нее. Мужчина не мог представить, что она будет так далеко, что будет строить свою жизнь. Он, как и она, был эгоистом.       — Надежда, — скрывая за лисьей улыбкой печаль, сказал он.       — Владимир, — наклонила голову она. Так и попрощались.

***

      Вечером следующего дня Надя проследовала на вокзал. До отправления минут десять. Она с чемоданом наперевес постучала в купе. Открыла ей все та же короткостриженая темная макушка.       — Ты пришла, — ошарашено сказал Иван.       — Да, чуть не опоздала. В деканате долго документы готовили. Ну, Иван, сейчас знакомиться будем, — улыбнулась она своей новой жизни и грядущему 1990 году. — Я только выйду покурить. Со мной?       — Я уже… — робко произнес он.       Надя кокетливо произнесла:       — Я буквально на пять минут. Без меня не уезжайте.       Она выскочила на перрон. Достала сигарету, чтобы закурить, но передумала. Она еще сто миллионов раз покурит. Но вдохнет ли казанский воздух. В этом городе она родилась. Здесь она сделала первый шаг. Тут впервые она сыграла на скрипке. Надя вспомнила, как уплетала за обе щеки бабушкин чак-чак. После в памяти всплыл первый поцелуй под подъездом, выпускной, гитара на Казанке. Когда Раевская брала копию ключей от квартиры, она поклялась, что больше не вернется в этот город. У нее здесь никого не осталось. Но и в Москве ее никто не ждал.       — Надя! Надюха! — крикнул кто-то в толпе.       Девушка подумала, что у нее галлюцинации. Но эти мысли развеял мужчина, появившийся перед ней.       — Что ты здесь делаешь? — спросила она в ужасе и восторге.       — Как что? К тебе пришел, — протянул запыхавшийся Адидас. Он явно бежал до этого. — Боялся, что не успею.       Надя бегала по нему глазами. В серых очах легко читалось: «Если ты попросишь, я останусь», и Вова это видел. Карие глаза тоже кричали: «Я не смогу без тебя». Надя без труда это прочитала. Она легонько улыбнулась. Адидас снова вспомнил маму, но ее образ с каждым днем стирался, а Надя стояла перед ним живая и настоящая. Он притянул ее в объятья. И что-то прошептал.

***

. . . . . . . . .

2009 год.

      В большой квартире была суета. У дверей стоял небольшой черный чемодан на колесиках.       В гостиной разноцветными огнями горела елка. Ее нарядили пару дней назад. Она озаряла дом свежим ароматом. Там пахло новым годом. Новым десятилетием!       Рядом с ней парнишка играл на фортепиано. Ему было лет восемь.       На секунду в его компанию проникла женщина. Длинные волны спадали на ее спину. А местами падали прямо на лицо. Она была явно чем-то обеспокоена. Женщина то и дело поглядывала на часы или окно. После села и, чтобы немного успокоится, прислушалась к игре мальчика. Он играл чисто. На инструменте не было нот. Мальчик играл по памяти. Но вскоре остановился. Женщина подошла к нему и нежно опустила руку на плечо. Он оглянулся. И две пары серых глазах столкнулись. Она сказала:       — Саша, там до диез.       — Мам, ну не дается мне это…       — Рим тоже не сразу строился. Давай, в две руки попробуем. Хочешь?— предложила она.       Саша улыбнулся ей.       — Не, мам, на конкурсе ты же со мной играть не будешь. Я сам.       Женщина мягко улыбнулась. Она наклонилась и поцеловала его в макушку. Мальчик начал заново. Музыка наполнила комнату. Надя закрыла глаза, растворяясь в ней. Она забывала о тревоге, которая мучала ее пару минут назад.       — Ма-а-а-а-ам, духовка прозвенела, — издалека доносился девичий крик.       В голове Нади пронеслось: «Черт! Курица!». Она побежала прямиком на кухню. Там уже была девочка. У нее были светло-русые волнистые волосы. Девочка не была похожа на Надю. Разве что горделивый вздернутый нос выдавал их родство. Подросток уже вытащила противень из духовки.       — Молодец, Таня! – устало сказала мама: — Где же твой отец с братом?       — Не знаю. Кирилл уже должен был вернуться, — безразлично произнесла она.       Она по-лисьи улыбнулась. Глазки вмиг стали молящими и самыми сладкими на Земле. Татьяна начала разговор:       — Мам, а можно я к Маше на ночевку схожу, пожалуйста.       Услышав просьбу, дочери Надежда закатила глаза. Она потерла переносицу и после сказала:       — Спрашивай, у отца…       — Но он меня точно не отпустит! – возразила Таня.       — Поэтому у него и спрашивай, — хитро улыбнулась мама девочки: — Танюш, мы же переживаем за тебя…       Ее прервал звонок в дверь. Она тихо сказала дочке:       — Если это не твой отец, то я его убью. У меня самолет через два часа.       Надя пересекала квартиру на пути к входной двери. Не смотря в глазок, она открыла вход в дом. В подъезде стоял юноша семнадцати лет. Светлые волосы. Статная фигура. Серые глаза. Их особенно подчеркивал фиолетовый синяк, освещавший его лик.       — Кирилл, это что такое?! Ты опять подрался? — затаскивала Надя его в квартиру.       - Мам, он заслужил…       Надежда Петровна возмутилась:       — Нельзя, решать проблемы насилием. Нужно уметь разговаривать.       Паренек улыбнулся. Он харизматично сказал:       — Ну, во-первых, он словами не понимает. А, во-вторых, ему больше досталось.       Женщина закатила глаза и улыбнулась. Она дала сыну легкий, шуточный подзатыльник. Надя тихо, еле слышно произнесла:       — Отцовская порода.       А парень из ванной произнес нарочито громко и горделиво:       — Да! Я такой!       Надя подошла к нему и сказала:       — Ты за главного. Не забудь ничего, пожалуйста. На отца твоего надежды никакой нет. Ты моя опора. У Миши завтра утренник. Сходи к нему ты, если папа не сможет. Таня пусть дома сидит ночами. Понял?       — Да не переживай ты так! Все пучком будет.       Она тяжело выдохнула:       — Вот так и оставляй вас одних…       И в эту же секунду в квартиру зашла мужская фигура. Его черное зимнее пальто припорошило снегом. Он отряхнулся. Светлая макушка тоже была в снегу, но его это не беспокоило. Мужчина громко крикнул:       — Дети, отец вернулся домой! — и засмеялся.       Со всех квартирных углов вышли члены семьи. Саша встал из-за пианино, Таня холодно оперлась на дверной проход. Но особенно выделялся маленький мальчик в пижаме. Он бежал на встречу к отцу. Ему было все равно, что мужчин был в уличном одежде и снегу.       — Папа! А мы поедем покупать собаку?! Ну, ты же обещал на Новый год!       — Конечно купим, Миша, только на Новый год.       Надя стояла и улыбалась. Она не хотела покидать этот суетливый дом, но такси уже ждало внизу. Женщина, как старый партийный работник, обратилась к членам семьи:       — Так, к моему приезду, чтобы дом не разнесли. Питаться правильной едой, а не только Макдональдсом. Папу и Кирилла слушаться. Школу и садик не прогуливать. Ясно?       Дети уныло в один голос согласились. Надя в этот момент натянула шубу и взяла чемодан в руку.       — Ну все, милые. Не скучайте! Скоро вернусь!       — Надь, давай я тебе чемодан спущу, - произнес он и улыбнулся во все тридцать два!