Надежда

      Стоило им выйти в подъезд, как Надежда стала давать ценные указания. Она практически не смотрела на мужчину. Ее серые очи пытались изменить конструкцию стены, на которой висела кнопка лифта. После окончания экскурса она произнесла:       — Понял?       Эту интонацию заправской советской училки она приобрела в Москве. Жизнь в девяностые в столице была не сахар. Надя, оставшись одна, училась делать первые самостоятельные шаги, а мир то и дело хотел разорвать ее на части.       — Понял. Только не это я хотел обсудить с тобой.       Надежда вылезла из транса и посмотрела в глаза напротив. Она видела их сотни раз. Тонкая бровь взмыла вверх и задала немой вопрос.       — Давай, обратно съедемся…       — Вить… — перебила она.       Но мужчина не остался в обиде и продолжил:       — Мы оба знаем, что развод был ошибкой...       — Как и то, что ты трахал ту шлюху? — провоцировала Надя.       — Да. И ты прекрасно это знаешь. Мы с тобой восемнадцать лет вместе. У нас четверо детей. И мы оба любим друг друга. Я совершил чудовищную ошибку и готов стоять на коленях каждый день, моля о прощении. Надя, давай начнем сначала. Ну… вернее… не сначала, а с ЗАГСа, — улыбнулся мужчина.       Надежда закатила глаза. Они впервые обговаривали возможность съехаться обратно. Уже полтора года они видят друг друга раз в неделю, провожая детей тоскливыми взглядами. Она знала его лицо до мелочей: светлые волосы, голубые глаза, хитрющая улыбка. Надя, выпячивая уязвленную гордость, не желала признавать своего одиночества. Она скучала по мужу. Вернее, скучала по кому-то рядом.       — Витя, давай я вернусь, и мы обговорим все цивилизованно, - произнесла она уже дверей такси.       — А вдруг ты в Казани другого найдешь?       — Пчелкин, ты не настолько плохо выглядишь, чтоб я выбрала семидесятилетнего хирурга татарина, — смеялась Надя: — Все, Вить, до 31-го. Буду дома в восемь вечера.       Она легонько чмокнула его в щеку.       — Отзвонись, как прилетишь.       — Так точно! — она отдала честь пустой голове и исчезла в московской пурге.

***

      Через несколько часов она была в родной-неродной Казани. Отель был в центре, поэтому, добираясь через весь город, она была потрясена. Родину было не узнать. Чистый центр. Красивый кремль. Отреставрировано все! Улица Баумана совсем повергла ее в шок.       На следующий день было назначено главное мероприятие. Надя надела свой заранее подготовленный брючный костюм. Она старательно выводила стрелки и специально нацепила лучшие украшения. Даже обручальное кольцо. Раевская не хотела упасть в грязь лицом перед старыми знакомыми. День рождения проходил в ресторане, конечно же, татарской кухни в самом центре. Ее старый учитель тоже не чурался пыли в глаза.       Выйдя из такси, она прошла в ресторан. В надиных руках была небольшая коробочка. Милая хостес проводила ее в банкетный зал. Там ее ждал виновник торжества.       - Әй! Наденька Петровна Килде. Сәлам, милая. Сто лет тебя не видел. Совсем забыла старика, — добродушно возмущался Рашид Кошафутдинович: — Рустам Тагирович, знакомься. Это Надежда Петровна. Моя лучшая ученица. В Москве карьеру сделала.       Надя подала мужчине руку. Обменявшись рукопожатиями и дежурными фразами, они сели за стол. Были там и старые знакомые Нади. Например, Алена. Тогда она была обычной медсестрой, а сейчас заведующая педиатрией в республиканской больнице. Они сели рядом. Женщина осталась такой же пробивной и настырной. Она располнела, но любимые синие тени не сменила.       — Надя, рассказывай, как жизнь? Замужем? Дети есть?       Раевская не хотела вообще рассказывать ей ничего. Слишком сильно манил бешбармак на столе. Но собрав волю в кулак, а слюни в горло, она уже хотела начать, но Алена ее опередила:       — Вот, у меня жизнь и здесь сложилась. Замужем была трижды. Двое деток! Мои ангелочки. Ну ничего живем и без этих кабелей! Я-то деваха хоть куда! Вон в Турцию поеду на новогодние, а ты чего не рассказываешь?       — Ну. У меня скучная жизнь. Замужем. Четверо детей…       — Четверо?! Батюшки! А по тебе и не скажешь!       Надя засчитала сомнительную фразу за комплимент:       — Спасибо. Ну и все. Работаю в Пирогова…       — А муж-то твой чем занимается?       Раевская растерялась. Она была без понятия, как и чем Пчелкин зарабатывал на жизнь. Лишь бы помогал с детьми и все. В конце девяностых он вроде отмылся от прошлого и стал честным человеком, но Надя не была в этом так уверена.       — Бизнесом. Консалтинг, — сказала умное слово, чтобы Алена не стала расспрашивать.       — О как!       Надя наконец-то могла насладиться бешбармаком. Но после в голове возник один вопрос, который стал мучать ее. Промусолив ее минут пять в своей голове, женщина все-таки решилась его задать:       — Алена, слушай, а напарница твоя как? — после добавила, будто забыла ее имя: — Наташа вроде. Что с ней сейчас?       — А так она сразу после тебя укатила в Абхазию новую жизнь строить. Сейчас живет в Сочи вроде. На Фейсбуке видела, кажись.       После Надя снова уткнулась в свою тарелку. Потом принесли десерт. Дальше начались танцы пенсионеров, на которых женщина не хотела присутствовать. Она решила попрощаться с именинником.       — Как уже? Пойдем покурим, да поедешь, — сказал Рашид Кошафутдинович.       Она спустилась с учителем вниз. Они оба закурили.       — Ты совсем не приезжаешь. Сколько на юбилеи звал… Совсем корни забываешь.       — Ну, на семьдесят я приехала, — оправдывалась Надя.       — Надя, тут твоя Родина, детство и юность. Нельзя делать вид, что ничего этого в жизни твоей не было. Вот я родился в войну. Страшное время было, но не было и дня, чтобы я пытался стереть это из своей памяти. Ты когда была последний раз у себя дома?       Раевская была пристыжена. Последний раз она стояла на балконе пятого этажа холодным декабрьским вечером 1989 года.       — По глазам вижу, что давно. Поезжай туда, кызлар. Был рад тебе увидеть, — сказал он.       Старый врач взял ее лицо в свои руки. Они были все изрезаны морщинами. Мужчина потянул ее голову вниз и, благословляя Надежда, поцеловал ее макушку. После Раевская села в такси. Назвала адрес и покинула день рождения. Она поехала не в отель. Рашид Кошафутдинович был прав. Она не была в бабушкиной квартире очень давно. Женщина врала самой себе. Надя хоть и отрицала свою жизнь здесь, но на связке носила одинокий ржавый ключ, который не подходил ни к одной двери в Москве.

***

      Через полчаса она стояла у знакомого подъезда. Ничего не поменялось. Только код-ключ появился. Надя присела на скамейку под окнами. На балконе пятого этажа не горел свет. Спустя минуты какой-то молодой парень вышел из подъезда. Надя юрко шмыгнула вовнутрь. После проникновения в подъезд ее поразила мысль, что она не знала этого парня, а раньше каждый сосед был ей знаком.       Она медленно поднималась вверх. С каждым шагом ноги все больше наливались свинцом. На пролете между четвертым и пятым Надежда осознала, что не может идти дальше. Она хотела сбежать вниз, сесть в такси и улететь в Москву. Это была слишком притягательная мысль. Но отступают только трусы. С тяжелым сердцем и ногами она достигла нужного этажа. Надя сначала хотела по привычке просто дернуть дверь, но потом осознала, что она, скорее всего, закрыта. Женщина вставила ключ в скважину. Та жалобно и со скрипом отварилась.       Как только она вошла, Надя почувствовала запах пыли. По правде говоря, не только запах. Включив свет, она заметила, что пыль была везде на полу, мебели и потолке. Раевская брезгливо решила не разуваться. Она зашла сначала в комнату отца. Женщина надеялась не обнаружить признаков его существования. Так и было. Старая отцовская кровать тоже была покрыта пылью.       В ванной плесень все-таки отвоевала раковину и плиточные швы. Надя помнила, как стирала пальцы белизной до крови, чтобы бороться с вредоносной чернотой. Она попыталась повернуть кран. Сначала брызнула старая заржавевшая от старости труб вода. Жидкость была почти бурая. Раевская заметила, что кран уныло подтекал. Она улыбнулась. Выключила воду.       Зайдя в родную комнату, она заметила, что покрывалом на ее кровати стала старая карта. За столько лет она все-таки отделилась от стены. Осталась только кухня. Она хранила больше всего воспоминаний. Там с мамой они учили ноты к концерту. Бабушка там пекла эчпочмаки. Там она обедала с ним. Как только в кухне зажегся свет, Надя заметила, что на столе лежит какой-то лист. Он пожелтел от старости. Чернила выцвели. Вся записка была в пыли. Женщина не оставляла писем и помнила об этом. Она с интересом стряхнула пыль с листка и сразу же узнала знакомый кривой почерк. В груди защемило. «Надя,

Не знаю прочтешь ты это письмо или нет. Ты прости меня. Я всю жизнь не понимал, что потерял. Даже после того, как ты уехала. Я не понял. Толком я не помню, когда ты уехала. Не знаю куда. Я не любил тебя, как должен был. Я виноват перед тобой. Я не должен был поступать так.

Возможно, ты уже вышла замуж или даже детьми обзавелась. Я никогда об этом не узнаю.

Мне стыдно, что оставил в твоей жизни такой след. Наверное, я просто плохой человек. Я никогда не заслуживал тебя. А теперь, когда для меня одна судьба – пуля, я понял, что должен был поступать по-другому. Но ничего не вернуть.

Прости меня. Скучаю.

- папа.»

      Когда Надя увидела подпись, то ничего не почувствовала. Она не верила, что отец был искренним в своей записке. Наверное, он умер. Ну, и пусть. Для нее это пустой звук. Строчка в биографии. Она поняла, что правильно делала, что не возвращалась. Пора была идти. Только предательская мысль кричала: «Давай, еще чуть-чуть здесь побудем».       И только неимоверная сила воли победила внутренний голос, как в квартиру с битой наперевес влетела круглая женщина.       — А ну! Вон отсюда, ворье! Я милицию вызову.       — Не надо милицию! Я хозяйка! — крикнула Надя.       Женщина зашла на кухню. Увидев Раевскую, она опустила биту и произнесла:       — Наденька, ты что ли? Я тетя Ира! Соседка ваша. Помню, как ты под стол пешком ходила! Помнишь меня?       Надя сделала вид, что знает эту женщину:       — Ну, конечно помню!       — А я свет увидела, подумала, что забрался кто-то. Как батя-то твой умер, так никто и не появлялся ведь. Думала, когда же ты объявишься, — последнюю фразу она сказала с упреком.       Раевская разозлилась, но виду не подала.       — Я в Казани по работе. Завтра уже улетаю. Летом приеду, буду решать с квартирой. Спасибо за бдительность! — выпроваживала соседку женщина.       Но тетя Ира была не робкого десятка и решила высказать все, что думала о женщине:       — Вот, нахалка! Отец мозги себе вынес в подъезде. Я их со стен оттирала. Похоронили, черт знает где. А дочери все равно. Объявилась через 10 лет, чтоб квартиру заграбастать. Не так тебя бабушка воспитывала…       — Не ваше дело, как бабушка меня воспитывала! Спасибо до свидания! – отрезала Надя.       Женщина фыркнула и вышла из квартиры. Надя решила, что ей тоже пора. Она оглядела кухню в последний раз. На холодильнике она заметила старую фоторамку, покрытую пуховым одеялом пыли. Надя стерла налет и заметила, что на нее глядят серые и карие глаза образца 1987 года. Красная лента на фотографии совсем выгорела из-за возраста. Раевская помнила, что поставила ее туда в последний день. Она желала, чтобы он вспомнил об их счастливых годах и начал все сначала. Но судьба распорядилась иначе. Надежда улыбнулась в пустоту.       Она подошла к двери. Уже хотела выйти из квартиры, но быстро забежала на кухню и сунула рамку себе в сумку.

***

      Всю ночь Надя не могла заснуть. Ее терзали обвинения в безразличии к прошлому. Но знали бы все эти судьи, как долго она выскрёбывала со своей души пятна, которые оставила жизнь здесь. Они не знали, что творил отец. Не знали причин ее уезда. Всем было легко судить. Но жизнь после тоже не сразу стала сахаром. В Москве Надя училась всему заново. Она переступала через себя, рисковала всем, чтобы оказаться там, где Раевская сейчас.       В день отъезда Надя проснулась рано. До самолета еще 10 часов. Позавтракав чак-чаком, который был сухим и не очень вкусным. Но медовое тесто было далеко не главной проблемой. Она кинула чемодан в такси и попросила заехать в цветочный. Выйдя через пару минут с двумя букетами красных роз, она назвала другой адрес и таксист повиновался.       Надя молча смотрела в окно. Снег мягко ложился на землю. Везде были елки. Магистрали были украшены сияющими гирляндами. Пахло новым годом, новым счастьем. Скоро Надя вернется домой. Она уже представила, как дети будут радоваться подаркам. Женщина всегда заморачивалась с подарками для детей. Она хотела дать им то, чего сама в детстве не имела.       — Приехали.       — Знаете, мне нужен час. Подождете? Плачу по тройному тарифу.       Мужчина пожал плечами и согласился. Привалило ему счастья под Новый год. Надя же вышла из машины. Снег громко хрустел под ботфортами. Женщина очень неестественно смотрелась среди маленьких холмиков надгробий. Она слабо помнила путь. Два шага прямо. Пятнадцать метров налево. Кажется, сейчас повернуть направо. Краем глаза она заметила огромный памятник. Машины, автоматы, ангел. С него хитрой и злой улыбкой глядел Кащей.       «Жизнь не щадит никого. Особенно, таких как он», — подумала Раевская.       Она даже в Москве слышала, чем занимался Кащей в девяностые. Страшные вещи воротил, но справедливость нашла его подорванной машиной под Набережными Челнами.       Она шла дальше. Два покосившихся надгробия. Одно совсем старое. Другое не сильно его моложе. Раевская Татьяна

Раевская Мария

      Фотографий не было. Надя молча положила цветы каждой из женщин и произнесла:       — Я помню о вас. Тебя, мам, вспоминать все тяжелее, но и ты, бабушка, стираешься из моей памяти. Спасибо вам за все. Я думаю, что вы все и так знаете. Может, приеду еще.       Раевская не могла там долго находиться. Это сводило ее с ума. Она не могла быть рядом с мертвыми. Ни тогда, ни сейчас. Женщина с появлением своих детей поняла многое. Что на месте бабушки она бы выгнала отца. Что растить Надю слабой было ошибкой. Но Раевская простила ее. Она перешагнула свое детство с проблемами, которые нахлынули на нее в Москве.       Надя вышла за ограду. Она собиралась идти на выход. Но ноги сами потянули ее в другую сторону. В памяти всплывал маршрут, который она узнала благодаря ему. Кажется, она пришла.       Чистая плитка, лишь слегка припрошенная снегом. Также две могилы. Только они были в идеальном состоянии. Рядом с ними красивые букеты искусственных цветов. С плит глядела милая улыбающаяся женщина, а соседом был хмурый мужчина.       — Здравствуйте, Кирилл Петрович, — произнесла Надя, слегка наклонив голову.       Она прошла дальше. Соседняя могила была одинокой. Такой же укатанной. Только памятник был засыпан снегом. Надя аккуратно стерла белую пленку. С фотографиями густыми усами улыбался он.

Суворов Владимир Кириллович 1969-1989

      — Ну, здравствуй, Вова, — горько произнесла Надя, присаживаясь на маленькую скамеечку: — Прости, я с пустыми руками. Не думала, что зайду.       Его лицо она помнила хорошо. Будто видела его вчера. Памяти было все равно, что прошло ровно двадцать лет. Но все изменилось. Она больше не забитая сирота с живым отцом пьяницей, а видный врач, жена уважаемого человека, многодетная добрая мать. А он теперь не «автор», герой афганской войны и сын интеллигентной семьи. Адидас стал гниющим под тремя метрами земли трупом.       — Видишь, как обещала. На похороны твои не пришла, — слеза невольно покатилась: — Живу как? Неплохо, Вов. Замужем. Ну, как сказать. В разводе. Только думаю опять сойтись. Люблю этого болвана. У меня даже дети от него есть. Представляешь, четверо.       Женщину отчего-то трясло. Она то и делала, что стирала слезы. Не такой она представляла их встречу. Раевская уже десять раз пожалела, что пришла. Но Надежда продолжила:       — У меня сын старший. Такой оболтус. Постоянно дерется. Как придет с фингалом, а я тебя вспоминаю после бокса или… или… стенки. Не срослось у меня с тем ментом. Через три месяца сбежала. Знаешь, Вов, я ведь ужасными вещами занималась тогда. Я бандитов лечить стала. Знаю, что убили сегодня восемь человек, но за доллары шью ему бочину. А тебя я всегда винила, что в криминал полез.       Щеки женщины раскраснелись то ли от мороза, то ли от стыда. Она все говорила и говорила:       — Одного мне такого принесли. Голубоглазый. Пырнули в сердце. Вернее, около. Еле откачала. Он, как очухался, говорит: «Красивая! Женюсь на тебе весной». Хрипит, но улыбается. А лыбу давит прям как ты. Мне аж подурнело. Ну, весной 93-го и поженились. Что я это о себе…       После Надя поняла, что серая плита ей никогда не ответит. Слеза упала на холодную землю, оставив микролужицу из растаявшего снега.       — Я ведь знала, что ты умер. Мне в 91-ом рассказал один казанский. Я сначала ничего не почувствовала, а потом мне показалось, что это в меня стреляли. Вов, мне тебя не хватает.       Она замолчала. Казалось, весь мир погрузился в полную тишину. Надю сотрясали рыдания. Стоило ей чуть-чуть успокоиться, как Раевская снова заговорила с молчаливым собеседником:       — Мы любили друг друга. Знаешь, с годами я поняла, что любовь как стекло. Прозрачная и красивая, но если на нее сильно надавить, то она лопнет и будет ранить. Мы передавили друг друга. Своими ожиданиями. И после Афгана мы лишь терзали себя. Хорошо, что ты встретил Наташу. Надеюсь, в последние дни ты был счастлив. Она спасла нас обоих, иначе мы оба бы вонзили эти осколки друг другу в сердца. И никто бы не смог нас спасти. По правде говоря, если бы тогда сказал мне остаться. Тогда на вокзале. Я бы осталась. Даже за вещами в вагон не пошла бы. Мне хочется думать, что ты тоже хотел, чтобы я осталась. Но ты так мудро поступил. Тогда я даже не поняла. Мне показалось это обидным. Помнишь, что ты тогда сказал? Ты прошептал: «Будь счастлива». Эти слова мне дали надежду, что я могу быть счастлива. И ты, сукин сын, знал, что моё счастье далеко. И отпустил.       Надя вдохнула и произнесла:       — Я сначала тебя ненавидела. А теперь я благодарна тебе по гроб жизни. Не знаю, существуют ли рай и ад. Но если мы встретимся где-то там, то я скажу тебе лишь: «спасибо за надежду».       Раевская встала. Отряхнула шубу от упавшего на нее снега. Женщина подошла к могильному камню.       — Спасибо, Вова. И прощай, — она наклонилась и легонько поцеловала фотографию в лоб. А он все улыбался своими пышными лисьими усами.       Надя улыбнулась ему в ответ. Если бы Вова был жив, то он бы подумал, как сильно ее улыбка похожа на мамину.

***

      Через пару часов Надя открывала входную дверь дома. За столом уже сидели дети, Витя и его родители. Пришли даже некоторые друзья семьи. Надя сняла шубу и ботфорты и тихонько на цыпочках прошла в гостиную. Саша мучил пианино. Но его отвлек крик младшего брата:       — Мама! Ты приехала!       Миша полетел к ней в объятия. Он был очень теплым, но его не смущала морозная кожа Нади. Мальчик начал рассказывать, как какая-то девчонка наступила ему на палец на утреннике и что ему все завидовали, потому что папа был на детском концерте.       Надя с улыбкой посмотрела на Витю.       — Дайте мне минуту.       Надя разложила все вещи довольно быстро. И присоединилась к гостям. Через пару часов они пили шампанское под президента. Взрослые загадывали желания. Дети копошились под елкой, вскрывая подарки. Били куранты. Надя решила, что в новом году скажет Вите «Да». А в это время в ее главном альбоме по соседству с младенческими фотографиями детей, свадебными карточками начала соседствовать картинка, где двое молодых людей в красных лентах влюбленно смотрят на жизнь.

Наверное, это и есть счастье.