Вперёд

«Поезд номер шестьсот тридцать семь прибывает на второй путь, третью платформу. Нумерация с хвоста поезда». Фёдор медленно затягивается, с наслаждением вдыхая горькую, оседающую в лёгких, тяжесть, позволяет ей задержаться, позволяет остаться послевкусием во рту, расплыться приятным туманом по сознанию — только после этого запрокидывает голову и выпускает в чёрное небо облако серого дыма. Совсем скоро отправление — и реальность вокруг начинает ускоряться. Шумят колёсики чемоданов, прощаются люди, кто-то спешно покупает кофе, кто-то бежит в другой конец перрона, явно запутавшись, где вообще его хвост. Он поднимает взгляд вверх — к старым фонарям, к дребезжащему свету. Мимо него спешно проходит молодая женщина с какой-то девочкой, говорит, что им нужно скорее найти свою платформу — и путь, что они так совсем опоздают, и от этого его тянет смеяться, только смеяться он давно разучился. Первый путь. Второй путь Третий путь. Пятый, седьмой, сотый. Путь назад, путь домой, путь от кого-то, путь — к кому-то. Он нашёл свой поезд с первой минуты прибытия на вокзал — и точно не чувствует себя человеком, нашедшим нужный «путь». Если на то пошло, само его нахождение здесь в итоге с максимальной ясностью демонстрирует, что он, кажется, совсем, совсем безнадёжно потерялся. Поезд за его спиной издаёт очередной долгий сигнал — одинокий, надрывный вой в холодную темноту. Этот звук — тревожный и тоскливый, каждый раз с самого детства оставляет в его душе неясный отпечаток. Скоро в путь, скоро — в неизвестность, в пустоту. Разве только теперь он шагает в неё один и полностью осознаёт собственный выбор. Его поезд такой же, как и сотни других. Обычный синий поезд с белой полосой на боку, с ничего не значащим адресом конечного пункта, с чередой вагонных окошек, задёрнутых шторами, с людьми, старающимися найти свои места и умоститься рядом с друг другом, с теми, кто надолго прощается или уезжает из дома, с теми, кто едет к чему-то новому. Федя докуривает, швыряет бычок на рельсы — и достаёт новую сигарету. Ещё немного. Думает: может, он всё это зря? Достоевский знает, что подобные мысли появляются неизменно — с началом каждой дороги, с каждым первым шагом, с каждым взглядом в неопределённую, тёмную пустоту, освещаемую теперь только жёлтыми паровозными фарами. Он знает, что любая попытка сбежать — от прошлого ли, от самого себя — заведомо провальна, и никогда не был достаточно глуп для того, чтобы думать, что что-то подобное может сработать. И теперь не надеется на хороший исход — ему просто нужно немного времени. «Для того, чтобы решить окончательно, сможет ли он…» Новый долгий гудок. Проводница из его вагона закрывает папку с документами. — Минута до отправления. Вы едете? Фёдор в последний раз оглядывает вокзал. Старый ларёк. Долгий, уходящий далеко вперёд перрон. Ночь. Он понятия не имеет, сможет ли вернуться в это место. Увидит ли всё это снова. Но это уже не имеет значения. Конечно, может и зря. Кивает. Избавляется от сигареты — и шагает в вагон, навстречу самому долгому переезду в его жизни.

***

Коля всегда выбирает верхнюю: никто не мешает, никто не садится на его место, не заглядывает в книгу или планшет, не наступает на его кровать, чтобы забраться к себе. Нет, правда, стола, но он ему не особо и нужен — он не из тех, кто берёт в дорогу готовую еду, не из тех, кто раскладывает мини-пиршество на старых накрахмаленных салфетках. Чипсы можно есть и на верхней полке, пить чай — в тамбуре. В конце концов это стоит того, чтобы его никто не трогал. Вещей у него тоже не особо много — на несколько недель хватит одного потрёпанного рюкзака, который он с весёлым размахом швыряет на бельевую полку над собственной головой. Проводница в очередной раз пробегает по проходу со стандартным «провожающие, покиньте вагоны», и Коля подтягивает колени к груди, пытаясь устроить длинные конечности в узком пространстве, полу-садится на своём месте, смотрит с осторожным интересом вниз, на своих соседей — двух мужчин, выставляющих на столе закономерную бутылку и закуски, улыбается уголком губ — кажется, его ждут интересные истории. Никто его не провожает. Он готов ехать.

***

— Провожающие, покиньте вагоны! Сигма аккуратно опускает маленький чемоданчик под стол и поспешно садится, пытаясь пропустить по проходу толпу чьих-то родственников: мам и бабушек, кажется, отправляющих своего ребёнка куда-то далеко. — Отправление через минуту, провожающие! Вы пассажир? Покиньте пожалуйста вагон! Сигма прикусывает щёку, поворачиваясь к окну. У него боковое место, не самое удобное, но и не самое худшее. Над ним пока никого нет — но наверняка ещё подсядут: ехать так долго, кажется, целую вечность. Сигма прижимается виском к холодному стеклу, наблюдает из-под полуопущенных ресниц за мельтешением людей на вокзале, и ему кажется, что он видел это уже много раз, снова и снова проживая этот момент. Кто-то машет своим друзьям с перрона. Какая-то женщина, явно опаздывая, спешит с коляской к дверям. Кто-то стоит в отдалении, курит, глядя на их поезд долгим, безучастным взглядом — наверное, ждёт своего отправления. Сигме кажется, что он видел всё это уже столько раз, что может предсказать, что будет дальше, и кажется, что он в этом поезде не одну вечность, но вместе с тем каждая вечность начинается снова — и он опять пытается уехать, и опять остаётся на месте. Сигма поднимает взгляд и пытается найти в чёрном небе луну: почему-то очень хочется увидеть её именно в момент отправления, посмотреть, как она будет плавно отдаляться, скрываясь за кронами деревьев и чёрной полосой леса. Сигма ищет луну, ищет хотя бы одну звезду — но находит только синтетический свет фонарей.

***

Дазай просыпается от смутной тревоги — словно что-то случилось или должно было случиться, только что, с кем, где и когда — не вполне ясно. Он открывает глаза в темноте, долго-долго лежит, вслушиваясь в давящую тишину собственного сознания. Он не знает, как долго спал. Не уверен, как много часов — минут? дней? — прошло. Всё ещё недостаточно. И просыпаться ему совсем не хочется. У Дазая уже очень давно нет на всё это сил. Ни на что нет, и каждый день, каждое утро, начинающееся в рандомное время его пробуждения, он тускло удивляется тому, что смог протянуть так долго. Дазай переворачивается на бок, закрывает глаза — и сознание заполняет привычный усталый туман. Это не особо приятно, но он падает в него каждый раз, меняя окружающую действительность и всю свою жизнь на призрачную возможность вернуться хотя бы ненадолго, хотя бы в своём сознании — назад.