Вперёд

В первые часы удаётся немного поспать. Фёдор даже не пытается расстелить кровать, не стягивает тяжёлый матрас с верхней полки — всё завтра. Так что он просто опускает голову на рюкзак как единственный свой багаж, и позволяет размеренному стуку колёс увести собственное сознание куда-то в глубину. Это оказывается удивительно просто в новой реальности с её далёкими проблемами и незначимыми вопросами, в реальности, вся важность которой испарялась в поезде, оставляя лишь чёткое ощущение собственного «я». Позади оставалась семья, оставалась работа и планы, оставалась тревога о том, что никакого значения не имело. В поезде не было ничего из этого. Были, конечно, другие вопросы, всё то, на что он столько времени закрывал глаза — но в итоге это был, наверное, самый правильный вариант развития событий. Фёдор дураком не был — знал прекрасно, что со всем, что он тщательно прятал даже от самого себя, рано или поздно придётся столкнуться. И лучше, конечно, рано. И всё же сон не приходит надолго. Спустя какое-то время психика бросает ему привычный подарок в виде ночного пробуждения, и Фёдор медленно открывает глаза. Что ж. Глупо было рассчитывать на иное. Он поднимается, хлопает себя по карманам растерянно, удостоверяется, что сигареты на месте — и отправляется по тёмному вагонному тоннелю наружу. Фёдор прикрывает за собой тяжёлую дверь, мельком оглядывает тамбур: маленький клочок пространства между двумя вагонами, и прижимается спиной к стене — прямо под выцветшей табличкой «не курить». Достаёт сигареты. Может, и нельзя, но… Во втором часу ночи, здесь, никто его не найдёт. Ему кажется, что спит весь поезд. Спят проводницы, вырывая крохи сна у своей работы, спят все, кто мог бы рассказать о нём, деревни и города вдалеке — спят, даже огней почти не видно, и он зажигает свой: щёлкает зажигалкой, затягивается, разворачивается и прижимается к стене плечом, глядит наружу. Знает, что такие ночные взгляды в реальность опасны. Знает, что происходит каждый раз, стоит ему оторвать взгляд от цифрового пространства и глянуть в себя. Знает, что тьма начнёт смотреть в него, едва он не заглянет даже — подумает о том, чтобы поглядеть на неё. «Если бы он смог тогда»… Нет. Фёдор гонит от себя эти мысли, запрещает себе думать об этом, запрещает вспоминать — только запреты эти никогда не работают: даже если кажется, что получается, если проходит спокойный день, неделя, месяц — всё всегда возвращается, иногда раньше, иногда позже, и совершенно ясно в итоге одно: от себя не уйти, как ни старайся и теперь, в узком тёмном пространстве, под размеренный аккомпанемент стука колёс, он падает снова. Падает в воспоминания, в тёмные сожаления, бессмысленные абсолютно мысли и фантазии, бесконечное прокручивание одних и тех же моментов, бесконечное повторение «а если?». Это, хоть и привычно по-своему, всё же даётся ему тяжело: тоскливо сжимается всё внутри, виски и лобную долю прошибает острой болью, как если бы он резко глянул на солнце. Фёдор зажмуривается до ярких пятен под веками, пытаясь прогнать ненужные образы — и всё равно падает. Вмиг перестаёт существовать стук колёс и окружающий мир. Затемняется, сужается пространство, и боль поднимается из глубины вместе с воспоминанием о взгляде, который он видел в последний раз. Воспоминанием о ледяной воде — и исчезающей жизни. Воспоминание такое отчётливое, что в груди разрастается паническое давление, и он — снова — не может дышать, и ему кажется, что он тонет-тонет-тонет, и кажется, что он умирает, и за секунду до этой самой смерти… — Если бы ты был яблочком, то каким?.. Вдох. Достоевский открывает глаза, глядит перед собой и медленно моргает, выпускает изо рта дым. Он не уверен, что вопрос не оказался его галлюцинацией, но тьма отступает, и сквозь рассеивающийся чёрный туман в собственном сознании он видит кого-то рядом с собой. Широкий серый свитер, старый-старый, растянутый в рукавах, грубой вязки. Светлые волосы. Выкрашенные в шахматном порядке чёрно-белые ногти на длинных пальцах, сжимающих сигарету — и о чём он только думал, делая настолько гейскую хрень в этом захолустье?.. Глаза в темноте кажутся почти чёрными, но мелькающий свет проносящихся фонарей окрашивает их летними зелёными всполохами. Юноша перед ним реален, но Фёдор не уверен, что реален вопрос. Слишком уж он безумный, словно иллюзорный сонный бред, не имеющий ничего общего с логикой или здравым смыслом. — Что? — Ну, знаешь, — юноша смеётся, пропускает через пальцы спутанные пшеничные пряди. — Ты можешь быть свежим красным яблоком на летнем здоровом дереве, можешь быть антоновкой, можешь быть лежащим в траве среди других или откатившимся куда-то далеко… Может, ты целый — или уже начал болеть. Ну и вот. Какое же ты яблочко? Фёдор смотрит на него долго. Пытается найти в тёмных глазах что-то, что объяснит шизофреничный бред, пытается найти насмешку, сарказм, скрытый смысл и мотивацию. Он хорошо видит такое, всегда видел — только не теперь, поэтому он смотрит и курит — а потом отводит взгляд, снова глядит в темноту, в мелькающие вдалеке огни. Что за бред. Яблоко… Да кто вообще о таком спрашивает? Бессмыслица. Словно ему снова семь лет, а какая-то девочка за соседней партой предлагает ему заполнить дневник дружбы и выбрать любимую принцессу — или кем бы он был из пони. И всё же он привык обдумывать даже самые безумные вопросы. Мимо них с рёвом проносится другой поезд, на какое-то время отрезает от далёкого чёрного мира, так что Федя видит только секундные очертания чужих вагонов и света. Крошечные осколки чужих жизней, проносящихся так быстро, что не успеваешь проанализировать и осознать. Осколки, оседающие в подсознании, возвращающие себя во снах — без малейшего шанса проанализировать, откуда они появились. «Какое?» Яблоко… Яблоко, оставленное после сбора всех остальных, забытое, покрывшееся инеем от холода. Яблоко, ждущее на дереве непонятно чего, ждущее конец лета, осень, зиму, держится своего дерева из последних сил. Яблоко, сорвавшееся вниз, падающее в белую пустоту, в неизбежный конец, уже не живое, не целое, совсем ненастоящее. Фёдор морщится, отводит взгляд. Ну что за тупой вопрос? — Никаким. Я не был бы никаким яблоком. И наверное по правилам он должен спросить: «а каким ты?», и наверное должен поддержать разговор, только это не имеет никакого смысла: во-первых потому, что говорить Фёдор совсем не хочет, а во-вторых оттого, что и без вопроса понимает прекрасно, каким бы примерно яблоком был бы его новый знакомый с его этими солнечными улыбками, живыми жестами и щеками, розовеющими от холода. Достоевский и сам не замечает невольного переключения собственного сознания на эту странную волну, на неожиданные для себя вопросы — и быстро переключается на иное, хотя новый собеседник и странные мысли всё ещё мельтешат где-то в реальности. Лишь фоном, как проносящиеся фонарные столбы. До самой станции они курят молча. Только там, выпрыгивая на перрон, юноша подаёт голос снова, доставая сигареты и разворачиваясь к нему. Оказываясь под светом фонарей Фёдор видит, что глаза у него действительно зелёные, а волосы не белые, как он думал изначально, а приятного, пшеничного оттенка. — Меня, кстати, Коля Гоголь зовут, — сообщает он, театрально протягивая ему тонкую руку с длинными пальцами. — А тебя?