Глава 32
30 января 2025 г., 23:48
Ему одновременно хотелось и не хотелось обращаться к Ши Уду, тревожить его, и оказываться ему должным – ему казалось, что он должен найти сестру сам, должен догадаться, куда она могла пойти, и что отвлекло ее так, что она не пошла домой, а предпочла что-то странное и ей не подходящее.
Но тревога и опасения накатывали на него, словно ледяные волны северного моря, и Хэ Сюань никак не мог решить – и его ладони касались печатей, что оставил ему Ши Уду, и вычерчивали на них переплетения серебристых иероглифов, и аура, похожая на такое же ледяное море, что и была этим ледяным морем, рассыпалась под его ладонями колкими брызгами.
«Попробую спросить в других лавках – может, она решила купить что-то другое, и добавить что-то к тому, о чем мы говорили. Но если и в другие лавки она не заходила, и если никто ничего мне не подскажет – то лучше побеспокоить божество, чем пытаться отыскать то, что я отыскать не могу».
Он заставил себя сосредоточиться, и не отвлекаться на свои опасения, как на то, что ему ничего не подсказало бы, но могло помешать заметить что-то важное, или догадаться о чем-то таком, скрытом, что он не мог почувствовать, и все то, что ему принадлежало, не могло бы найти для него нужный путь.
Он не рассчитывал, не позволял себе эту заманчивую ложь, что так часто оказывается приятнее правды, но, когда один за другим торговцы, что закрывали лавки и собирались возвращаться по домам, где золотистые отсветы свечей рассыпали огненные брызги, и призрачные тени опускались в те стороны, где не доставали эти отсветы, и где пахло немного недоваренным рисом и пряными овощами – говорили, что нет, его сестра к ним не заходила, и ничего не покупала, и они знают ее давно, и не могли не запомнить, если бы она что-то у них покупала – он почувствовал, как тревога накатывает на него еще ярче, еще сильнее.
И как он, скрывшись среди ветвей ивы, став незаметным ни для кого, став тем, кто притягивает призрачные огоньки, и неясные отсветы, и серебристых рыбок, что таятся в сонных волнах, коснулся печатей снова, и вытащил их из рукава.
Он провел ладонями по поблекшим иероглифам, что снова загорелись серебром под его ладонями, коснулся той ауры, что оказалась такой притягивающей, такой неожиданной для него, когда Ши Цинсюань отдал ему духовные силы Ши Уду, такой, что заставляла его хотеть чего-то неправильного, запретного. Застыл на мгновение – а потом, больше не медля, кинул печати в воду неприметного ручья, что скрывался недалеко от торговых лавок.
* * *
Цинсюань ушел куда-то развлекаться с очередными теми, кого почему-то считал друзьями, пусть на друзей такие люди были похожи меньше всего, и Ши Уду, разобравшись с свитками и обращениями, решил, что можно позволить себе попробовать поспать. Ему и раньше очень редко удавалось спать нормально, долго, как ему хочется, и не просыпаться от своего беспокойства или призрачного шелеста, и теней, что окутывали его комнату в том доме, где он жил обычным человеком. Божеству сон и не был нужен, но ему нравилось позволять себе такое, если не удавалось поспать, как ему хочется, когда это было нужно, то, когда стало не нужно, в этом он находил свое, особенное удовольствие. Он не был уверен, удастся ли ему заснуть – многие годы бесчисленных тренировок, когда он не имел возможности столько спать, остались с ним этой сложностью с тем, чтобы заснуть, и чтобы спать подольше, но на этот раз сон охватил его, словно нагретые лучами солнца волны, рассыпающие золотистые отсветы, и касающиеся его своим теплом. И поэтому, когда среди этого сна, среди этих ленивых волн, их шелеста и их теплых брызг, кто-то обратился к нему – встревоженный, с цветами опасения голос, что чувствовался знакомым, очень знакомым, но у Ши Уду, не проснувшись, не получалось его вспомнить – он недовольно скривился. «Если и получается заснуть, то поспать что-то не позволит, как и в те годы обычным человеком». И кто может хотеть от него что-то? Божества, пусть и не должны спать, но предпочитают непристойные развлечения, или выпивку в трактире, или горячие источники, а не обращаться к нему. Обычные люди тоже будут спать. Он недовольно хмыкнул – и застыл, вспомнив. Этот голос – встревоженный, чем-то невысказанно похожий на шелест сонной воды озера, и шорох осыпающегося инея, и перешептывание волн, что скрывают выцветший лед – голос Хэ Сюаня. Ши Уду не мог сказать, что ему была важная каждая мелочь о Хэ Сюане, и каждая черта, что таилась в его темных, похожих на ледяную воду прядях, и в золоте во взгляде, и в неприметной одежде – но в его голос он вслушивался, и его голос он помнил, каким бы странным для самого себя ему это ни казалось. И аура печатей – тех печатей, пронизанных его аурой, пронизанных волнами, и холодом моря в шторм – эта аура окутала его, накрыла его, словно те же волны, и он догадался, что Хэ Сюань использовал печати, и что на серебристые переплетения иероглифов падают призрачные капли той воды, в которую он их положил. И Ши Уду заставил себя проснуться – пусть это и не потребовало от него каких-то особенных усилий. Только он услышал этот голос, только почувствовал ауру печатей – и сон выцвел и поблек, как если бы ему и совсем не хотелось спать, и как обычно было, если ему приходилось выполнять обращения в небольших, давно забытых поселках, при виде которых другие божества презрительно хмыкали и усмехались так криво, что сразу было понятно – они не станут и читать свитки с обращениями из таких поселков, и не станут тратить свою ауру и свою божественность на что-то настолько недостойное. Поскольку за такие обращения не получить редкие подношения, и аромат зажженных благовоний, и золотые слитки. Но Ши Уду выполнял такие обращения не потому, что подношения, и благовония, и золотые слитки ему были не важны, а потому, что ему приходилось выполнять все, и подчиняться всему, чтобы занять то место, на котором он сможет позволить себе не подчиняться никому и не зависеть ни от кого. Или когда ему приходилось учить новые заклинания, что были начертаны в древних свитках – и это тоже было частью того, чтобы занять свое место высоко, и получить то величие и добродетель, что позволяет не касаться таких свитков, и заклинаний, и выцветших иероглифов. Или когда Лин Вэнь приглашала его в свой дворец – и он тоже не спал, но это ему нравилось намного больше, чем незначительные обращения, и неприметные заклинания, и древние свитки. Но то, как упали в воду печати Хэ Сюаня, и то, каким встревоженным звучал его голос, подсказывало, что это точно не будет похоже на теплый, терпкий чай во дворце Лин Вэнь и их медленные, ленивые разговоры, в которых они обменивались новостями, и колкими шутками, и идеями, что нравились им обоим, и позволяли не относиться к другим божествам совсем серьезно. И то, что могло понадобиться Хэ Сюаню – скорее, скрывалось среди теней и темноты, и заставляло Ши Уду хмуриться и неосознанно касаться своих растрепавшихся от неудавшегося сна прядей. Похоже было, что кто-то снова пропал в поселке – и у Ши Уду мало было опасений, что это не та тварь, что подыскивает себе жертву, и заставляет низших водных демонов нападать на людей при том, что они обычно людей наоборот избегают, и предпочитают укрываться среди серебристых листьев ив, и ледяной воды, и небольших, осыпающихся в воду обломков камней.. И, если ему удастся сразиться с этой тварью, то его неудавшийся сон можно было считать совсем не такой уж большой платой за призрачную вероятность. Он одевался поспешно, так, как привык одеваться перед тренировками, когда был еще обычным человеком. Но его одежды отличалась от тех одежд так же сильно, как сонное озеро отличается от спадающей с камней реки – и он путался во всех этих изящно изогнутых шпильках, и заколках, отсвечивающих драгоценными камнями, и сложной отделке на одежде. И, поняв, что так он будет собираться столько, что эта тварь успеет добраться из этого поселка до границ северного моря, он откинул все эти детали, что были только воплощением роскоши и добродетели – и надел свои давние, оставшиеся частью того времени, когда он был обычным человеком, одежды. И собрал волосы в простой, неприметный хвост, перекинув их простой заколкой, что не приходилось устраивать в прядях невысказанно долгое время. Заклинание перемещения насмешливо встретило его своими изогнутыми линиями, предлагая начертать любое название, что ему захочется – и Ши Уду недовольно хмыкнул, представляя, что и в этих линиях, и в этих иероглифах, и во всей сущности заклинания перемещения воплощена колкая насмешливость того, кто его придумал.* * *
Хэ Сюань ждал его возле торговых лавок – темных, опустевших, закрытых. И какими они могли быть в такое время, если все торговцы давно вернулись в свои дома, и многие пошли спать, пусть в некоторых домах и вспыхивали и гасли золотистые искры свечей, и слышались приглушенные голоса и шелест зажженного очага. Недоумение, наверно, отразилось во взгляде Ши Уду так ярко, так заметно, что Хэ Сюань шагнул к нему, собираясь что-то сказать – и Ши Уду догадался, что это что-то должно касаться его самого. Он никогда не видел Хэ Сюаня таким растерянным и таким встревоженным, и в его золотистом взгляде эта тревога смешивалась с чем-то таким непонятным, что Ши Уду позволил бы себе думать о чем-то приятном и непристойном, если бы не это – почти чувствовавшееся без этого расстояния между ними – беспокойство. - Моя сестра пропала. И голос Хэ Сюаня звучал с теми же цветами беспокойства, и его взгляд, что касался Ши Уду, казался колким золотом среди теней, в которых они говорили.
