Шёпотом

Минхо ступает по затоптанному полу, цокая небольшими каблуками ботинок. В церкви пусто, часть сотрудников убирает храм за прихожанами, тушит свечи, протирает иконы. Минхо устало вздыхает, потирая слипающиеся глаза. Он отвёл за сегодня три службы и очень сильно хочет домой, чтобы поесть и лечь спать. Завтра у него с самого утра литургия, молебны, разговоры с посетителями храма, крещение. Минхо сам решил уйти в работу с головой, чтобы не думать о плохом, но очень сильно на ней выматывается. Минхо уже собирал вещи и намеревался сменить служебную одежду на повседневную, как его отвлекли. Попросили провести исповедь для ещё одного прихожанина; парень очень сильно настаивал, чтобы это был именно Минхо. А по законам Божьим Минхо не может отказать душе, что хочет попросить прощения за свои грехи. Только вот почему непосредственно Минхо должен проводить исповедь, а не кто-либо другой – не совсем понятно. Ну ничего, минут пятнадцать, и мужчина будет свободен. Минхо выходит в просторный зал, оглядывается и замечает у окон одну фигуру. Ли вздыхает, готовясь натянуть на себя дежурную улыбку и учтиво говорить с верующим. Минхо приближается к посетителю, приподнимая уголки губ, но стоит ему только узнать до тошноты знакомые черты лица, стройную фигуру и неряшливо заплетённые в хвост волосы, как полуулыбка стирается напрочь, сердце замирает, а дыхание спирает. Минхо видит перед собой того, с кем не пересекался уже месяц и кого предпочёл бы не лицезреть и дальше. — Привет, — первым заговаривает парень, улыбаясь. — Здравствуйте, — нарочито официально здоровается Минхо, чувствуя, как сжимается собственное нутро. — Здравствуйте, священник Ли, — парень принимает правила, кланяясь настоятелю храма. — Я бы хотел исповедоваться, примите? — Пройдёмте в исповедальню, — Минхо сдержан, холоден, немногословен. Он окидывает прихожанина равнодушным взглядом и указывает на кабинку. Хотя внутри скребут кошки, терзая израненное сердце, Минхо не позволит увидеть свою боль, свою слабость этому человеку. Минхо не покажет ему больше своих слёз. — Да, спасибо, — парень следует за священником, косо на него поглядывая. Прихожанин рассматривает служителя храма и подмечает все изменения в мужчине за время их разлуки. Минхо сильно похудел: скулы на лице теперь особенно видны, от милых, пухловатых щёк почти ничего не осталось. Кожа бледная, под глазами мешки. У Минхо явные проблемы со сном и аппетитом. — Проходите и вставайте коленями на скамейку, — Минхо даже не смотрит на исповедующегося, только рукой показывая на место, где тому следует быть. Минхо заходит в свою часть конфессионала, оказываясь загороженным от парня перегородкой с имеющимся небольшим решетчатым оконцем сверху. Он становится боком к прихожанину и берёт толстую книгу с крестом на обложке. — Представьтесь перед Богом. — Хван Хёнджин, — на одном дыхании произносится за стенкой. От услышанного имени у Минхо не по его воле бегут мурашки. Как бы он хотел больше никогда в жизни его не слышать. — Хорошо, Хёнджин, — как же давно это имя не сходило с уст Минхо. Будь они в другом положении, Ли позволил бы себе усмехнуться. — Поведайте, в чём хотите покаяться, за что хотите вымолить прощение у Господа, какие на вашей душе грехи, — монотонно, как вызубренный стих, тихо говорит Минхо, отгоняя от себя ненужные мысли. Копаться в прошлом сейчас не время, ему нужно сосредоточиться на кающемся за перегородкой парне. — Да, — грузно вздыхает Хёнджин. — Есть многое, за что я хочу вымолить себе прощение. Я грешен, как и все. Я сотворил много неправильных, ужасных вещей. Мне есть о чём сожалеть, чего стыдиться. Но самое страшное, что я учудил – это причинил боль тому, кого я очень сильно любил. Тело Минхо натягивается, как струна гитары. Он устремляет разбитый, пустой взгляд куда-то вперёд, сжимает рукой корешок книги. Слёзы, которых уже не должно было остаться, скапливаются в уголках глаз, но Минхо их смаргивает. — Я… — дрожащим голосом продолжает Хван, — я поступил так отвратительно с ним, что мне мерзко от самого себя. Я – полный идиот, священник Ли. — Подбирайте слова, Хёнджин, вы в храме, — проглатывая тяжёлый ком, выдавливает из себя Минхо. Его вновь трясёт, истерика медленно накатывает на настоятеля, но он изо всех сил старается держать себя в руках. — Конечно, простите, — Хёнджин кивает, набирает в лёгкие побольше воздуха и шепчет: — Я ненавижу себя за то, как поступил с ним. Я так себя ненавижу и грежу лишь тем, чтобы вымолить у него прощения. Священник Ли, скажите, это возможно? — слова парня наполнены надеждой, неприкрытой, смешанной с отчаянием. Минхо молчит, позволяя себе ненадолго уйти мыслями в прошлое. В своё больное прошлое.

***

— Почему ты так поступил со мной? За что? — разговор переходит на крик, по щекам бегут солёные дорожки, а тело трясётся. — Почему? — Ну вышло так! Что с того?! — в такой же манере отвечает Хёнджин, зарываясь пальцами в волосы. — Я не знаю почему. Я был пьян, а он – красив и доступен, вот почему! — Хёнджин, это не оправдание! — у Минхо окончательно сдают нервы. Над ним просто издеваются. — Пьян? Доступен? Ты себя слышишь?! — Слышу, — Хван усаживается на кровать, закрывая лицо ладонями. — Но, видимо, не осознаёшь, что несёшь, — уже немного сбавляет обороты Ли, вставая напротив парня. — Ты изменил мне, переспав в нашей квартире с каким-то мужиком! Это по-твоему нормально?! — Нет, не нормально! — рявкает Хёнджин, подрываясь на ноги. — Но что поделаешь, если так уже случилось? Будешь мне мозг выносить?! — Я выношу тебе мозг? Хёнджин, ты спятил? — Минхо теряется от таких заявлений. Хван вообще, что ли, проблемы не видит в произошедшем?

***

— Я бы очень хотел, чтобы он меня простил. Минхо возвращается в реальность, поджимает губы. Ему хочется ответить, что не надо было тогда вести себя, как последняя сволочь, но он сдерживается. — Вы решили прийти сюда, чтобы просить прощения у него или у Бога? — как можно более отстранённо уточняет Минхо. Он не должен подавать вида, что вот-вот сорвётся. — У обоих, — Хёнджин кладёт ладони на стену и поднимает глаза на окошко, видя часть профиля служителя. — Я виноват и перед ним, и перед Богом. Мой грех очень тяготит душу. Мне трудно с ним дышать. Я хочу попросить у Всевышнего освободить меня от этих оков. Минхо готов рассмеяться от таких страданий. Расскажи он Хвану как плохо было ему, как задыхался он, как плакал каждую ночь на протяжении недели, Хёнджину его тяготы покажутся пустяком.

***

Минхо бросает уже пятую ложку кофе в кружку и заливает содержимое кипятком. Его желудок точно не скажет ему «спасибо» за такие приёмы пищи, но Минхо просто не способен сделать для себя что-то более съестное и нормальное. Пустые бутылки от алкоголя, выставленные у мусорного бака, неприятно мозолят глаза, но Ли не хочет выходить куда-либо, чтобы выкинуть их. Минхо припоминает, что в холодильнике осталось ещё две банки пива, к которым он позже обязательно вернётся. Минхо делает затяжной глоток, напиток обжигает язык, но он не обращает на это никакого внимания. Он хлюпает кофе, уставившись в одну точку, опустошая кружку. Его глаза красные после ночной истерики, небольшого пьяного припадка. Ему вновь мерещился голос Хёнджина, его образ, его руки, что были намерены спрятать Минхо от этой невыносимой боли. В бреду Ли грезил, как его хотят спасти, прижать к себе и успокоить, а в реальности оставили одного, попрощавшись. Минхо допивает остатки, с тоской смотрит на пустое дно и думает: заварить ему ещё или перейти к более крепкому напитку. Увы, но кофе и алкоголь никак не стирают его боль. Минхо глушит страдания в губительных дозах кофеина и спирта, чередуя их, но всё без толку. Спасательным кругом для него служит постельное бельё, что ещё носит запах Хвана. У Минхо рука не поднимается постирать его. Он с головой укутывается в одеяло, носом утыкается в подушку и дышит еле уловимым ароматом духов Хёнджина. Тех самых, что Минхо дарил ему не так давно. И тех, что Хёнджин забрал с собой, когда приходил за своими вещами, пока Минхо не было дома. Квартира опустела, а вместе с ней пустота образовалась и в душе Ли. Такая огромная, чёрная, поглощающая Минхо целиком и полностью.

***

Минхо немного удивляется приходу Хёнджина сюда. Помнится, в тот день, помимо предательства, у Хвана получилось высмеять Ли с ног до головы, хорошенько плюнув в душу напоследок.

***

— Хёнджин, ты точно не в своём уме, — заключает Минхо, смотря прямо в бесстыдные глаза. — Ты… — Что, скажешь, что в меня бес вселился? — Ли перебивают насмешливый тон и точно такой же взгляд. — Ч-что? — Минхо, кажется, лишается дара речи. Почему его продолжают унижать, втаптывая в землю? — Ну что у вас обычно на это говорят? Что мной кто-то завладел или управляет, да? — Хёнджин складывает руки на своей груди и надменно изгибает бровь. — Какие у вас там причуды? — Хёнджин, прекрати сейчас же! — Минхо закипает, голова невыносимо гудит, виски пульсируют. — Не богохульствуй! — Ох, прости, забыл, что ты один из них. Минхо думал, что больнее измены ему не сделают. Но Хёнджин умудряется добивать его всё больше и больше.

***

Минхо был обескуражен, раздавлен и уничтожен. Они с Хёнджином ещё на старте отношений договорились не затрагивать тему веры, не говорить об этом. И всё было нормально, Хёнджин уважал личные границы Минхо, и церковь крайне редко проскакивала в их разговорах. А потом Хван окончательно «скрасил» свой уход, дёргая за все больные для Минхо ниточки. Зато сейчас стоит с опущенной головой и как истинный верующий просит прощения. Иронично настолько же, насколько и двулично. — Вы читали молитву перед исповедью? — Минхо спрашивает то, на что сам знает ответ. — Нет, — чего и требовалось ожидать. — Я в первый раз пришёл. Минхо вновь находит иронию: первую исповедь Хвана принимает Минхо, а у Минхо первый опыт в постели был с Хёнджином. Судьба ведь любит над нами насмехаться, верно? — Это плохо, да? — Хван закусывает нижнюю губу. — Нет, всё нормально. Просто я помолюсь за Вас, — выдыхает Ли, листая книгу в поисках нужной страницы. — Хорошо, а то первый раз пришёл, боялся, что не знаю, как тут и что, и сделаю неправильно всё, — нервно смеётся Хёнджин. — Но с вами совсем не страшно, священник Ли. Минхо замирает, задерживая палец над строкой. Глупые фразы Хёнджина попадают точно в мишень – в оставшиеся воспоминания Ли.

***

Лежать перед Хёнджином абсолютно обнажённым довольно неловко. Хочется зарыться в одеяло и не вылезать оттуда. Но мягкие касания, поглаживания, трепетные поцелуи, что так и сочатся любовью, успокаивают Минхо. Он немного расслабляется, полностью доверяя себя парню. — Тебе страшно, котёнок? — Хёнджин оставляет на губах Минхо долгий, сладкий и пылкий поцелуй. — С тобой не страшно, Джини, — Минхо проводит костяшкой пальца по щеке парня, любовно разглядывая спокойное лицо напротив. Хёнджин был аккуратен и при растяжке, и при проникновении. Он шептал на ухо смущающие нежности, целовал губы, щёки, нос, шею. Он двигался плавно, неторопливо, размеренно, заполняя уже не девственное тело собой. Приговаривал о том, как в Минхо хорошо, какой он у него красивый, как сильно его любит. Минхо нескончаемо стонал, царапал чужую спину, давился своими вздохами. Ли не предполагал, что оргазм может быть таким желанным, головокружительным, что в глазах одни звёзды. Его первый раз был прекрасен, потому что он был с Хёнджином. Правда, ценой за такой опыт стало треснувшее пополам сердце.

***

— Вы не должны бояться исповеди, — сиплым голосом Минхо обращается к Хвану. — Вам стоит просто быть искренним в своём покаянии. — Я искренен, священник Ли, — заверяет Хёнджин. — Я абсолютно искренен. — Тогда не за что переживать. Бог ценит честность, — Минхо утыкается в книгу, буравя глазами текст. Ему нужно избавить голову от людского и начать читать. — Я буду про себя читать молитву, вы можете продолжать, если есть что ещё сказать. — Есть, я много чего ещё хочу сказать, — голос Хёнджина пропитан досадой, он немного ёрзает на своих коленях. — Я сделал больно тому человеку, я ранил его. Мне так стыдно за свои слова и поступки. Я подорвал его доверие, оскорбил и предал. Я своими руками уничтожил всё то, что так долго нами с ним строилось. Я посмел дать себе волю повестись на поводу инстинктов, соблазну, мимолётному влечению. Я поступил опрометчиво, глупо, плохо, отвратно. Я сожалею об этом и буду сожалеть всю жизнь. Я так жалок, что не могу нести ответственность за свои действия, я прошу многого – прощения. Я не имею на это права, особенно после того, что наговорил ему перед уходом. Как же мерзко я поставил точку в наших отношениях. У Минхо потеют ладони. Он пытается вчитываться в молитву, но в голове, как на видеоплёнке, проигрываются события того рокового дня, ломая Минхо кости.

***

— Кстати, — Хёнджин щурится, — раз ты такой правильный и праведный, не должен ли ты меня простить? Я думал, у вас заведено быть услужливыми, — премерзейшая ухмылка, словно нож, проходится по уже подстреленному сердцу Минхо, нанося новые ранения. — Хёнджин, что ты такое говоришь? — Минхо не может поверить, что перед ним стоит тот, кто буквально три дня назад клялся в любви и нежно исцеловывал его лицо. — Говорю, что думаю, — шипит Хван. — Я устал мириться с этой твоей… — Хёнджин осекается, подбирая нужные слова, — профессией. Я устал, понимаешь?! — Но тебя… — Минхо вынужден сделать паузу, чтобы проглотить приближающееся слёзы. — Тебя же это не беспокоило никогда. — А теперь беспокоит! Ты меня уже достал со всем этим! Вот я и переспал с другим, он мне хотя бы не затирал про молитвы и божественные силы! Ты скучный, Минхо, невероятно скучный! С тобой неинтересно, просто невозможно! — каждый звук, исходящий из Хвана, как пули, делает в Минхо дырки, из которых сочится кровь. Минхо словно хватают за шею и безбожно душат, лишая любой возможности вдохнуть. — Ты никчёмный любовник, я уже не могу с тобой! А ещё ты просто ужасно трахаешься! С тем парнем разовый секс был в сто раз лучше, чем все те, что были с тобой за четыре года! Кажется, Минхо умер, теперь уже окончательно, развалился на миллион кусочков. Поток слёз не остановить, губы нелепо открываются и закрываются, ноги ватные, они вот-вот уронят своего хозяина. Минхо чувствует, как слабеет. Он близок к обмороку, в голове, кроме слов Хёнджина, ничего нет. На подкорке выжигаются все до единого оскорбления, что теперь станут личным бременем Минхо. Сложившаяся ситуация давит. Минхо ничего не понимает: Хёнджин молчит или Минхо кричит, не замечая, как срывает голос. Он издаёт истошные вопли, которые состоят из его боли, или ему мерещится? Минхо лишается рассудка. — Уходи, — не своим голосом просит Минхо, возвращая на мгновение себе возможность соображать. А дальше снова туман — хаотичное мельтешение Хёнджина перед стекольными глазами, его бурчание, недовольства, маты, ругательства и брошенное перед хлопком дверью: «Пока, святоша». Минхо валится на пол, ревёт, бьёт по кровати кулаками, сжимает кофту в районе сердца, стуча по нему, прося прекратить так саднить. Минхо раздавлен, уничтожен, морально разбит. Грудную клетку стягивает жгучее чувство собственной никчёмности. Минхо истерит, между всхлипами скуля имя возлюбленного. Точнее, уже бывшего возлюбленного.

***

Минхо приходит в себя, когда чувствует, как по щеке скатывается одинокая слезинка. Ли быстро стирает её, не давая упасть ей на книгу и оставить мокрое пятно. — Вам правда так жаль? — Минхо смотрит в пустоту, пока внутри него всё вновь рушится. Ли собирал себя по кусочкам очень долго и болезненно. Правда, всё равно до конца оправиться не вышло. А тут ещё явился Хван Хёнджин, расковырял затянувшиеся раны и вновь разобрал Минхо своими сожалениями на мелкие детали, ещё и наступая на них, ломая сильнее. — Правда. Это самое ужасное преступление, которое я совершил, священник Ли, — Хёнджин наклоняет голову, прислоняясь лбом к стене. — Я искалечил сразу две жизни, обеих лишив счастливого совместного будущего. — Может, этим жизням и не предназначено быть вместе? — Минхо не должен вмешиваться в покаяния прихожан, вопрос сам соскочил с языка. Ли хочется его оторвать и вбить себе в голову: нельзя идти на поводу чувств, обид, эмоций. Не положено. — Они были созданы друг для друга, — губы Хёнджина трогает грустная улыбка. — Им было хорошо вместе, они никогда не должны были разлучаться. — Но разлучились, — Минхо вновь позволяет себе лишнего, вздыхая. — И это только моя вина, — Хёнджин несильно бьёт кулаком по перегородке. — Я так раскаиваюсь, что всё это наговорил. — Зачем же вы тогда всё это сказали? — Минхо стоит заткнуться, но интерес, что не исчезал с этой разлуки, взял над ним контроль. Минхо правда очень хочет услышать причину такой внезапной к нему ненависти. — Я на эмоциях это выпалил, само с языка соскочило, — само тупое объяснение, которое Минхо только мог услышать. Он ожидал более развёрнутый и изворотливый ответ. — Значит, оно длительное время вертелось на языке, — вслух делает для себя вывод Минхо. — Нет же! Оно было сказано в порыве злости! Я никогда так не думал! — Хёнджин сыпет оправданиями, от которых Минхо уже тошнит. Он хочет покончить со всем этим и уйти домой, забыв о Хёнджине, как о страшном сне. — Ясно, — с равнодушием, на которое он способен, бросает Минхо. — Вы всё, или есть ещё за что попросить у Бога прощение? — Есть ещё, — подавленно звучит Хёнджин. — Точнее, я пришёл сюда, чтобы просить прощения за это. То, как я поступил – плохо, омерзительно, отвратно. Я не устану себя корить за это. — Хёнджин, — говорить это имя для Минхо сложно, чрезвычайно сложно. — Господь услышал вас, но, может, что-то другое хотите рассказать? Откупиться за другие грехи? — Нет, — мотает головой Хван. — Я хочу вымолить прощение только за это. Я хочу выговориться вам, священник Ли, Богу. Хочу высказаться насчёт всего, что меня гложет. А гложет меня только то, как ужасно я поступил с человеком, которого люблю. Минхо застывает, пальцем немного мнёт страницу. Минхо охватывает желание ударить Хёнджина, дать ему пощёчину. Как смеет он говорить «люблю»? Говорить об этом чувстве в настоящем времени? — Знаете, этот человек самый прекрасный, самый добрый, самый заботливый, из всех, кого я знал, — Хёнджин приподнимает уголки губ. — Он такой обаятельный, забавный. У него красивая кошачья улыбка. Он сам по себе большой котик, который нуждается в ласке и тепле, — с глаз Хвана скатываются слёзы. — Он любит читать детективы, фантастику, а потом пересказывать мне сюжет с сияющим взглядом. Он любит пить чай. Я подарил ему однажды целый набор из тридцати вкусов, а он радовался, как ребёнок первому снегу, — глухо смеётся Хёнджин. — Он любил шептать мне в темноте всякие глупости, а потом резко признавался в любви, после вновь начиная болтать о разной ерунде. Такой смышлёный. Минхо стискивает книгу, стараясь не дать себе расплакаться. Зачем Хёнджин ему всё это сейчас говорит? Зачем бередит прошлое, сыпет на раны Ли своей солью из никчёмных извинений, покаяния, приправляя это их счастливыми моментами? — Но я так боюсь, что не смогу вернуть шёпот этих губ назад, — Хёнджин ногтями впивается в ладонь. — Наши ночи, вечера, завтраки, обеды, прогулки, свидания. Всё это, кажется, будет утеряно навсегда.

***

— Хёнджини, а ты веришь в параллельные миры? — Минхо задумчиво разглядывает небо, усыпанное звёздами, лёжа на бедре парня. — Не задумывался об этом, хён, — Хёнджин зарывается в тёмные прядки Ли, массируя голову. — Но знаешь, — Хван второй рукой разглаживает складки на лбу старшего, — даже если они и есть, уверен, мы в каждом мире вместе. — Прям в каждом? — хихикает Минхо, поднимая на возлюбленного глаза. — Ага, — уверенно кивает Хёнджин, беря Минхо за руку и переплетая с ним пальцы. — Я не отстану от тебя в любом измерении, прилипнув, как банный лист. — Смотри мне, ты обещал, — наигранно хмурится Минхо, тут же расслабляясь. — Я люблю тебя, Хёнджин-а. — Я тебя тоже люблю, Минхо-я, — Хёнджин наклоняется к лицу Ли и оставляет на его губах лёгкий чмок, вызывая этим у обоих улыбки.

***

— В этом мире ничего не вечно, — пессимистично изрекает Минхо. — Всё однажды затеряется в пучине нашей жизни. И наша жизнь однажды затеряется среди других. Все мы падём перед Богом. — Но мы все хотим урвать свои счастливые мгновения, — печально усмехается Хёнджин. — Или лишиться их, не дорожив ими, пока имели, — с небольшим уколом в сторону Хвана подмечает Минхо, понуро смотря вниз. — Вы уже высказались? — Мне кажется, я буду всю жизнь думать и говорить об этом человеке. О том, как правда не ценил его, как утопил собственную любовь, — выдыхает парень. — А я не хочу вот так вдали быть от него, понимаете? Я хочу быть рядом, сжимать его в своих объятиях и шептать о своей любви, — признаётся Хёнджин, хмурясь. Минхо замолкает, не находя, что сказать. Его мысли рассыпаются, как песок, ускользая меж пальцев и разлетаясь по ветру. Эта исповедь – неуважение к Богу, к вере и терзание незалеченных травм Минхо. Хёнджин – садист, что посмел заявиться сюда, драматично распинаясь в своём согрешении. — Я так виноват перед ним, так виноват, — Хёнджин повторяет одно и то же, как мантру, действуя этим Минхо на нервы. — Я предал его, подорвал его доверие, плюнув в его чувства, позволил себе многое, — Хван сбивчиво шепчет, шмыгая носом. — Я потерял его, — болезненным стоном выходит с губ Хёнджина. — Если потеряли, зачем хотите вернуть? — Минхо лихорадочно крутит на пальце кольцо. — Я не хочу его терять, не хочу! — Хёнджин переходит на громкий шёпот, сжимая ладони в кулаки. — Я не хочу жить без него, не хочу спать без него! Я не хочу принимать, что мы разные люди, чужие друг для друга люди! Я не хочу мириться с тем, что мы забудем друг друга! — Уверен, он вас не забудет, — это говорит не сам Минхо, это кричат его шрамы на сердце. Те, что невозможно вылечить, подлатать, их нельзя просто взять и стереть из памяти. — Мин… священник Ли, — Хёнджин запинается. — Я не могу без него. Я не хочу быть его плохим воспоминанием из прошлого, я хочу быть его счастливым настоящим и перспективным будущим. Хочу быть с ним. Они оба замолкают на какое-то время. В исповедальне слышится тяжелое дыхание Хвана, его всхлипы. Им, кажется, больше нечего сказать друг другу. Повисшая тишина ненадолго спасает их от лишних слов, но цена этого спасения льётся из глаз обоих. — Если на этом всё, то я прочту молитву, — Минхо нарушает молчание и шуршит книгой, переворачивая страницы. — Да, конечно, — Хёнджин соглашается, сдаваясь. Он мог бы ещё долго распинаться перед Минхо, умолять его простить, но толку от этого не будет. Хван преклоняет голову, пока мокрые дорожки с его щёк падают на джинсы. Минхо вполголоса проговаривает текст, напечатанный на желтоватом листе, с обращениями к Всевышнему, просьбами принять покаяние юной души и миловать ему прощения за все согрешения. Часть капель всё-таки попадает на разворот, из-за чего две-три странички слипаются друг с другом, но Минхо ничего не делает с этим. Он продолжает читать молитву, дрожащими руками держа книгу. Из-за слёз всё плывёт, буквы видны не так чётко, Минхо пару раз оговаривается. Держать себя в руках совсем не выходит, Ли немного ускоряется, желая поскорее покончить с этим и уехать к себе в квартиру, давая волю всем нахлынувшим чувствам. Минхо обязательно вспомнит там всё, что его связывало с Хёнджином. И их глупые ссоры, и перепалки, и жаркие поцелуи, и сладостные стоны. Минхо посмотрит видеоролики, что снимал Хёнджин, озвучивая действия Ли и придавая им комичности. Минхо будет долго рассматривать их совместные фотографии, которые так и не получилось удалить. Минхо будет с трепетом вырисовывать в своей голове лучезарную улыбку Хвана, от которой становилось теплее, чем от Солнца. Минхо вспомнит всё, что только между ними. Его сердце обязательно будет вновь тянуться к Хёнджину, просить и требовать его. Но Минхо откажет этому порыву, заткнув внутреннего обиженного мальчика. Как бы приятны и ценны ни были радостные моменты, перед глазами Минхо всё ещё стоит картина того надменного Хвана, что немногим ранее спал с каким-то парнем в их кровати, а после бросал в Минхо слова, пропитанные ядом, желчью, прожигая токсинами душу Ли. — Да будет так, аминь, — заканчивает Минхо, хлопая книгой. — Исповедь окончена, вы можете идти, — Минхо собирается покинуть конфессионал и навсегда распрощаться с Хёнджином, но его тормозят. — Я заслуживаю прощения? — сквозь слёзы спрашивает Хван. — Бог простит вас, он милосерден ко всем, — дежурно отвечает Минхо. — А ты… ты простишь меня? — Хёнджин задает вопрос, что волнует его больше всего. Он готов отказаться от прощения Бога, лишь бы Минхо вновь впустил его в свою жизнь. — А я… — Минхо стихает на несколько секунд. Он упирается взглядом куда-то перед собой, вцепившись в обложку книги. Из глаз продолжают бежать слёзы, внутри всё горит, в очередной раз руша личность Ли. Кажется, в этот раз без шанса на восстановление. Минхо больше ничего уже не поможет. — А я – нет.