Ярмарка памяти

– Хорош спать! Доброе утро! Он подскакивает от неожиданности и тут же бьется плечом во что-то твердое. Заторможенно наблюдает, как глиняный кувшин срывается со стены, летит медленно, будто тоже не может проснуться, и, наконец, падает в кучу тряпок на матрасе. Тряпки безвольно дергаются, и затылок простреливает болью – сильно, до тошноты, заставляя замереть и задержать дыхание, только бы не стало еще больнее. Удары сердца медленные и неровные, они гулко отдаются в голове, и с каждым из них непослушными волнами отступает сон – глубокий, вязкий, без сновидений, оставивший после себя травянисто-горьковатый привкус. Голос кажется ему незнакомым. – Завтрак уже готов! Умывайся, и идем! А то все слопают! От бойкой, переходящей в вопль живости его настигает новый приступ боли, но, к счастью, слабее первого. Можно вдохнуть, выдохнуть, осмыслить. Паренек смахивает на пирата. На нем рабочая блуза и закатанные до колен штаны с огромными карманами. Ноги босые, на голове залихватски повязан выгоревший красный платок, с лица стекают и падают на пол капельки воды. Только лицо у пирата подозрительно радостное. Как можно чему-то радоваться в этой убогой комнатушке с давяще низким потолком? Но неправильный пират улыбается – немного робкой и очень искренней улыбкой. Улыбается ему. Звуки даются с трудом, говорить и шевелиться все еще страшно: кажется, что любое движение снова принесет боль: – Ты кто? В черных глазах пирата полудетским прищуром застывает недоумение: – Как это – кто? Я Чимин. Вот держи, вода там, – пират протягивает ему полотенце – старенькое, но до хруста чистое – и кивает в сторону похожего на нору дверного проема. – А ты что, не помнишь что ли? Мы вроде не так много и выпили. Выпили? Мы? Из проема тянет утренней свежестью, но пробегающий по телу холодок совсем иной природы. Он не помнит. Ни паренька-пирата, ни того, как они пили, ни того, как спали – а спали, скорее всего, вместе: на матрасе рядом остались следы лежавшего там человека, и этот… Господи, как его? Чимин?.. здесь явно не гость... Странно, непонятно, страшно… Он осторожно шарит рукой по вмятине. В тряпках еще можно уловить тепло, а тот, кто его оставил, настойчиво зовет... Умываться? Завтракать? А потом? – Нет… Я не помню. Собственные слова, несмело тихие, вдруг многократно отражаются от тесноты и нападают со всех сторон. Первое желание – рвануть из этой мышеловки вон, на улицу, и увидеть хоть что-нибудь знакомое – сменяется жутким оцепенением. Ничего знакомого он не увидит. Это даже не мысль, мыслей в голове вообще нет – там взрывается саднящей, жгучей пустотой. А снаружи наступает ощущение невероятного одиночества, словно маленький ребенок потерялся на огромной ярмарке. Вокруг снуют люди, спешат, кричат, ругаются, продают и покупают, но никто не замечает крошечного человечка под ногами, а для крошечного человечка все они бесконечно огромные, чужие, страшные. Не у кого спросить, где мама, никто не покажет ему дорогу к дому, а он испуган настолько, что крики сливаются в один общий гул – от него закладывает уши. Гул стихает, оборачивается густым, плотным туманом, за которым ничего нет. Пустота. Снаружи – такая же пустота, как и внутри. Он оттягивает ворот грубой рубахи – она душила его все это время, душила так же, как теперь душит тревога, неумолимо переходящая в ужас. Осторожно поджимает ноги, упирается спиной в неровную стену. Он не ребенок. Он не заблудился и не пытается найти маму. Он вообще не знает, есть ли у него мама и дом. Тогда где он? Что это за комната? Кто такой Чимин? Кто такой он сам? Он вообще ничего не помнит. Он сглатывает скопившуюся во рту горечь, кусает губы и чувствует, как по щекам катятся слезы. Чимин таращит на него глаза и опускается рядом на матрас. Почти падает, вслед за полотенцем. Улыбка медленно исчезает с его лица, а тихий голос, почти шепот, теперь тоже испуганный, окончательно вгоняет в панику: – Ты что?.. Эй… Погоди… Ты… правда не помнишь? Вообще ничего?

***

«Меня зовут Тэхён, мне восемнадцать лет, я ученик в гончарной мастерской. И я ничего из этого не помню». Он не помнит даже того, что его зовут Тэхён. Но имя ему нравится: оно подходит, садится удобно, словно долго ношенная обувь. Он повторяет его несколько раз – про себя и вслух, громко и шепотом. Имя звучит приятно, естественно, дает невидимую опору, за которую можно ухватиться и не уступить отчаянию, не утонуть в море непонятного и неизвестного. Он Тэхён. Тэхён. К имени почти не нужно привыкать, оно ему словно родное. И это первая маленькая победа над кошмаром окружившей его пустоты. Вторую победу невольно дарит ему человек по имени Юнги – хозяин мастерской, невысокий худой мужчина в добротных сапогах и огромной шляпе. Чимин просит его дать Тэхёну выходной, но Юнги смотрит из-под шляпы без всякой жалости и только говорит кому-то на улице принести им в каморку завтрак вместо пропущенного: – У тебя что-то болит? – спрашивает он вжавшегося в угол Тэхёна. Резко, почти грубо. Тэхён разбит и дрожит от страха, он не представляет, что ему делать – в самом прямом смысле слова: куда встать, где взять штаны, нужно ли повесить на место кувшин и как выразить хозяину почтение. И в эту минуту полного хаоса и непонимания он натыкается на взгляд Юнги, который разом приводит в чувство. Взгляд не жестокий, но суровый и презрительный. Он одновременно злит, раздражает и приглашает к бою. Это не взгляд, а вызов, и его невозможно не принять. Уже позже Тэхён убедится, что его решение пойти работать оказалось верным: быть среди людей и приносить пользу намного лучше, чем, оставшись в одиночестве, пытаться воссоздать человека внутри выхолощенной оболочки. Сейчас же он просто не понимает, чем заслужил презрение, и не хочет показать хозяину, насколько слаб и растерян. – Нет, – он отвечает твердо, почти зло, и старается не отвести глаз. Сбоку слышится удивленный писк Чимина. Юнги слегка кивает, одобряя ответ: – Тогда не вижу необходимости. Ешь и топай в цех, а там посмотрим. Каким концом рисует кисточка, ты, надеюсь, не забыл? Юнги – это тоже опора. Основательная и крепкая, хотя и не слишком комфортная: возле нее не хочется утопиться в жалости к самому себе, но от нее вполне можно оттолкнуться, чтобы обрести равновесие. После стычки с Юнги Тэхёну становится намного легче. Он не только способен есть, он даже чувствует себя голодным. Может, это просто еще один вариант пустоты, которую тоже хочется заполнить, но Тэхён ест с удовольствием и уже задает Чимину вполне осмысленные вопросы. – Что это за место? Сразу спрашивать о себе неприлично и невежливо, но можно же зайти и с другой стороны, а там – слово за слово... Или он от природы очень любопытен? Чимин забавный. Найдя благодарного слушателя, он торопится рассказать как можно больше: – У нас тут здорово, не переживай. Тебе понравится. Ой, ну, то есть тебе и раньше вроде бы это… ну, ты вроде не говорил, что не нравится, да? – недолгая растерянность быстро проходит: – Значит, и сегодня понравится! Юнги уже наверняка всех предупредил, он очень хороший хозяин, и остальных сейчас увидишь, а вдруг кого и вспомнишь, только не пугайся, Ёнсу у нас немного страшный, но он добрый, а твой мастер ни пса не слышит, ему нужно говорить прям в левое ухо, а на обед матушка обещала… У Тэхёна явное преимущество: чтобы слушать, рот не нужен. Поэтому Тэхён спокойно ест, смотрит на захлебывающегося молоком и словами мальчишку и как-то непроизвольно отмечает, что его речь по-деревенски простовата, а местами и не очень грамотна. И что, несмотря на одинаковый возраст, Чимин воспринимается младшим: он радуется, как ребенок, иногда смущается и пытается себя сдерживать, но получается это у него из рук вон плохо. Впрочем, Тэхёну даже нравится – Чимин, в отличие от хозяина, добродушен, открыт и явно хочет подружиться. Тэхёну сейчас это очень нужно. – Я тебе даже завидую! Это же все заново, столько всего узнаешь! Черт, прости, я дурак, да?.. Но если с тобой это не в первый раз, наверно, ничего страшного, да? Я тебе вечером… – Не в первый раз? – чуть не подавившись, перебивает Тэхён. – Ну да… – Тогда я не понимаю… – что-то не складывается. Тэхён уже достаточно приходит в себя, чтобы рассуждать разумно: если с ним это не в первый раз, почему Чимин был так удивлен и напуган, когда со всех ног рванул за хозяином? И почему… – …почему ты мне сразу не сказал? – Да я ж не знал! – Как это? Только что не знал, а теперь знаешь? Откуда? – От Юнги, – Чимин отвечает так, будто это само собой разумеется. Будто все на свете знания можно получить только от одного этого человека. – Сейчас я ему говорю: у Тэхёна память отшибло. А он: ничего, мол, переживет, не в первый раз и не в последний. Вроде бы ты сам ему сказал, что чем-то болен и иногда… того… теряешь память… Значит, вот оно что… Не первый раз и не последний… Может, поэтому он не рвет на себе волосы и не кричит раненым зверем? Поэтому так отстранен и спокоен? Что это – смирение? Его разум знает, что в голове что-то безнадежно испорчено и страдать не имеет смысла? Может, он просто… привык? Привык просыпаться в незнакомом мире? Собирать себя по крупицам или делать заново, а потом снова забывать? – Я… сам сказал? И надолго это со мной? Я не говорил, как быстро вспоминаю?.. «…и вспоминаю ли вообще?» – додумывает Тэхён, но вслух не произносит. – Не знаю, – Чимин хлопает глазами: ребенок, который спрятал конфету и забыл куда. – Но можно у Юнги спросить. Наверное, можно. А стоит ли? Заглянуть под шляпу, схлестнуться с колючим взглядом, почувствовать холодок под кожей – для чего? Чтобы разозлить? И получить в ответ еще что-нибудь про кисточку и ее конец? И так понятно: он и в самом деле не впервые теряет память, потому что прошла едва ли половина часа, а ужаса первых минут как не бывало. Он слишком быстро принимает ситуацию, осваивается среди пустоты: он все еще не в своей тарелке, но ему больше не хочется вырываться и бежать отсюда без оглядки. Здесь, пожалуй, неплохо. И Чимин со своим «спросить у Юнги» такой смешной, что губы невольно растягиваются в улыбке: – Ладно... И давно я здесь? – Нет, неделю примерно. Но всю неделю ты работал нормально, ничего не забывал. – Интересно. То есть мы с тобой знакомы целую неделю, но тебе я про эти мои провалы в памяти не говорил? А хозяину сказал? – Ну… да. Но ты же ко мне только вчера переехал! А в мастерской мы… Ну… ты расписываешь, а я так… на побегушках. Там мы и не разговаривали. Ответ звучит как-то неубедительно, но разобраться уже не получается, потому что Чимин допивает остатки молока и по-простецки вытирает рот подкатанным рукавом рубахи: – Ну что, идем? Когда они приходят в цех, остальные уже на местах. Тэхёну неловко: его откровенно, не скрывая любопытства и подозрительности, разглядывают. Да, Юнги успел всех предупредить, но это лишь сделало из Тэхёна диковинную зверушку, от которой непонятно чего ожидать – замычит она, заблеет или начнет кусаться молча? Похоже, здесь только хозяин в состоянии следить за выражением своего лица. Остальной народ – такая же деревня, как Чимин. Тэхён неловко кланяется. Здоровается тихо, виновато заливаясь жаром. Ему хочется спрятаться, но нельзя и некуда, а Чимин уже тащит его за собой, приветствует своих друзей и явно радуется тому, что оказался в центре внимания. Восторженная трескотня Чимина вызывает у многих улыбку. И Тэхёну тоже начинают улыбаться – все еще с удивлением и как будто за компанию. Как будто без Чимина Тэхён так и оставался бы одиноким неизученным существом, и дорога в это маленькое общество ему была бы закрыта. Странно, он работал здесь целую неделю, а такое впечатление, что его не знают и даже… боятся? Неужели их пугает его состояние? Это какие-то суеверия? Или они настолько дремучи, что могут считать подобную «болезнь» заразной? Нет, по их разговорам с Чимином не скажешь, что они тупые или ограниченные. Ни одного бранного слова, никаких неприятных вопросов, незамысловатые, но все же смешные шутки. Отчасти в пику хозяину, а отчасти и сами по себе, эти простые люди нравятся Тэхёну, и ему хочется понравиться им. И Тэхён жмется ближе к Чимину, а Чимин, все такой же веселый и не осознающий собственной значимости, продолжает свое триумфальное шествие, обняв Тэхёна за плечи и тараторя еще быстрее. Становится легче, люди оживают, их взгляды меняются и перестают пугать. Встречаясь с каждым из них, Тэхён не видит того, чего боялся: брезгливости, страха или тошнотворной жалости. Лишь дружеское участие, понимание и немного удивления. Ему предлагают помощь – доброжелательно, но ненавязчиво. И Тэхён чувствует, что все это искренне, от чистого сердца. Цех небольшой и светлый, а место Тэхёна – возле окна, сейчас распахнутого настежь. С улицы тянет утренней прохладой с легким запахом сухой травы и доносятся обычные деревенские звуки: лай собаки, крик петуха, стук колес о неровные камни дороги, ленивая ругань возницы… «Меня зовут Тэхён, я живу в бараке рядом с цехом и расписываю глиняные горшки синей краской. После этого их покрывают глазурью и везут на обжиг. Синяя краска называется кобальт». Учителем Тэхёна оказывается старик – чрезвычайно дряхлый, глухой и беззубый, но еще уверенно держащий кисточку в скрюченных почтенным возрастом пальцах. Он зачем-то рассказывает Тэхёну о красках для росписи по шелку и раз пятнадцать спрашивает, как его зовут. Тэхён слушает внимательно и отвечает, сколько нужно. Тэхён. Тэхён. Его зовут Тэхён. Ему нравится. И свое имя, и то, что он такой не один: старик тоже ни черта не помнит – кроме того, каким концом рисует кисточка. Старик сидит в углу, где света мало, и Тэхён уже хочет предложить ему свое место, но потом понимает, что смысла в этом нет – мастер расписывает почти не глядя, чуть ли не на ощупь выводя на вазе идеально выверенный рисунок. Тэхён замирает, завороженный таинством рождения: сосновые ветви переплетаются с бамбуком, взлетают потревоженные птицы, и оскаливший пасть дракон разрывает крыльями синие облака. У Тэхёна работа попроще – незатейливая кайма из листьев по краю чаш и горшков. Такими же горшками уже заставлен целый стол: они были расписаны вчера, краска на них высохла, и Чимин относит их на глазуровку, освобождая место для новых – чистых и звенящих гулкой пустотой. Вспомнятся ли они завтра? Работа увлекает. Листья вчерне наносятся штампом, а потом Тэхён обводит их, дорисовывает детали, и узор преображается. На четвертой или пятой чаше Тэхён забывает про штамп – получается ничуть не хуже. Старый мастер не замечает промашки – он уже давно дремлет над своей вазой, но возле Тэхёна задерживается Юнги и снова почти незаметно кивает головой. Тэхён уже знает: это одобрение. Он осмеливается спросить: – А можно мне попробовать что-нибудь другое? Не по шаблону? Хозяин неторопливо оглядывает полсотни вчерашних одинаковых горшков, потом полсотни приготовленных на сегодня, а потом долго смотрит на Тэхёна: зверушка вроде как заблеяла. И Тэхён с ужасом понимает, что его идея мало того, что дерзкая, так еще и по-детски глупая, ведь расписать за день такое количество горшков будет непросто даже по шаблону. Но в тот миг, когда, устыдившись своего порыва, он уже готов просить прощения, Юнги снова кивает: – Можно. И уходит, не говоря больше ни слова. Количество работы Тэхёна не смущает, шеренги горшков представляются ему полем бесконечных возможностей, но и выставить себя перед хозяином неразумным зарвавшимся мальчишкой очень не хочется, ведь предоставленная ему свобода действий – это еще и ответственность. Впрочем, пути назад уже нет, а Тэхёна охватывает странный азарт: не успевает он закончить одну кайму, как придумывает следующую. Видел ли он такое раньше? Или, может, даже рисовал? Откуда возникают эти образы, Тэхён не задумывается. Он наслаждается каждой минутой и с трудом удерживается, чтобы окончательно не потерять голову: все-таки делает по два-три похожих рисунка, усмиряя на время свою фантазию и старательно доводя до совершенства и композицию, и мелкие детали. На горшках расцветают лотосы и порхают стрекозы, вокруг кувшинов вышагивают миниатюрные цапли, на чашах извивается виноградная лоза, а у Тэхёна не остается ни минуты на мысли о своем потерянном прошлом. Его тихонько хвалит гончар по имени Ёнсу. Юна – единственная в цехе и очень красивая девушка – задорно улыбается, сверкая ровными белыми зубами. Чимин задевает и будит старого мастера, и тот, как ни в чем не бывало, продолжает выводить чешую на драконьем хвосте, совсем не обращая внимания на художества Тэхёна и лишь еще пару раз спрашивая, как его зовут. Тэхён. Его зовут Тэхён. А кисточка рисует двумя концами. Одним – на скучной глине и мучнисто-сером фарфоре, другим – прямо в душе познающего себя человека.

***

Время летит быстро. Обед накрывают на улице, под навесом. Едят, усевшись одним большим кругом, – вместе с Тэхёном и хозяином их тринадцать. Три женщины: Юна, ее мать и мать Чимина. Юна покрывает изделия глазурью. Старшие женщины занимаются хозяйством и готовят. Двое мужчин неопределенно-среднего возраста работают на обжиге, Ёнсу и еще трое таких же мастеров «на все руки», один из которых – одноногий инвалид, – на формовке. Вопреки опасениям Чимина, Ёнсу не кажется Тэхёну страшным: просто у него на руках и лице следы сильных ожогов, чего он очень стесняется. Ёнсу самый высокий и крепкий, но большей частью молчит и пытается казаться незаметным – особенно, когда рядом с ним появляется Юна. Все едят не торопясь, отдавая должное простой, но вкусной пище. Инвалид – его зовут Инсон – оказывается острым на язык и своими историями вызывает смех даже у Юнги. Старик снова начинает клевать носом, и Юна привычным жестом подсовывает ему под спину подушку. А Тэхёну хочется всего и сразу. Его жадность до ощущений сродни жадности узника, вырвавшегося на свободу после многих лет заточения в одиночестве, темноте и опустошающем безделье. Ему очень нравятся и все эти люди, и ощущение большой дружной семьи, и бесконечный поток историй Инсона. Но в цехе его ждет кисть, краска и чуть шершавая поверхность наполовину обожженного фарфора, а окружающий мир уже выстраивается орнаментом: у Тэхёна такое чувство, будто он давно не видел ни голубого неба, ни зелени каштанов, ни разноцветных бабочек – все это слишком хочется пропустить через себя, нарисовать и подарить людям. И еще запомнить – так, чтобы навсегда, навечно, чтобы больше не забыть… Единственное, что смущает Тэхёна, – это отношение Юнги. Юнги не высокомерен и не заносчив, но и не пытается быть своим парнем, оставляя место для законного уважения. Он немногословен, он больше слушает, чем говорит сам, но обстоятельно вникает во все рабочие вопросы. С любым другим человеком Юнги может довольно долго что-то обсуждать. Но не с Тэхёном. Со всеми остальными Юнги ведет себя как друг, сын или брат. А к Тэхёну он относится совсем по-другому. Просьбы умещаются в одно-два слова. Одобрение – лишь легкий наклон головы. И Тэхёну вообще-то хватает: он понимает Юнги даже без слов, и уверен, что Юнги понимает его тоже – что-то такое есть между ними, что, несмотря на разницу в возрасте и положении, делает возможным и понимание, и противостояние. Одинаковое восприятие мира? Воспитание? Общая тайна? К концу дня Тэхён готов признать, что Юнги ему тоже нравится, но абсолютно без взаимности. Слишком часто Тэхён ловит на себе быстрые жесткие взгляды, и в такие мгновения ему кажется, что Юнги его ненавидит.

***

Сразу после ужина Чимин тащит Тэхёна в деревню. Уже темнеет; красноватые лучи заката вспыхивают на неровных стеклах крошечных окон. Домики маленькие и убогие, есть и совсем развалившиеся, в которых и жить-то уже вроде невозможно, но из них тоже слышны голоса, а рядом играют дети – худые, оборванные, с разбитыми о камни ногами. Чимин останавливается возле одной из таких развалин: – Я вырос в этом доме. Потрескавшиеся стены, угрожающе перекосившаяся крыша. Возле дыры, бывшей раньше окном – обломки расколотого жернова и черная вислоухая собака. Чимин достает из кармана кусочек лепешки, и собака тут же подбегает за угощением. – Твоя? – спрашивает Тэхён. Его очень угнетает вид разрухи, бедности и торчащих собачьих ребер. – Нет, – Чимин чешет псину за ушами, а она пытается лизать его руки, – это тех, кто здесь сейчас. Когда Юнги взял нас к себе, мать отдала им этот дом. У них был совсем плохой. Женщина, которая окапывала чахлое деревце позади того, что Чимин назвал домом, замечает их и подходит. Издали ее сгорбленная фигурка казалась почти старческой, но сейчас видно: женщине вряд ли больше тридцати. Превозмогая усталость, она тепло улыбается Чимину, а Чимин представляет ей Тэхёна как своего друга и снова лезет в карман: у него там еще две лепешки – целые. – Вот, это вам с Йерим. И Юнги просил передать, что она может прийти завтра вечером. – Кто такая Йерим? Ее дочь? – спрашивает Тэхён, когда они идут назад. – Да. Юнги говорит, что она умная девочка, и учит ее читать. – А почему Юнги? – коготок ревнивой несправедливости легонько цепляет возле сердца: уставший, вымотавшийся за день хозяин будет возитья с чужим ребенком. А Тэхёну – ненависть вприглядку, из-за спины, без объяснения причин. – Разве здесь нет школы? – Школы? Да ты что, конечно нет! У нас во всей деревне только Юнги и грамотный! И еще немножко Юна, но ее тоже Юнги научил… – А ты? – Я? – Чимин в искреннем удивлении таращит глаза. – Да куда мне! Но зато я умею считать. И умножать, и делить… Тэхён не отвечает, он просто теряет дар речи. Как это – не уметь читать и писать? Тэхён не помнит, кто он и откуда, но то, что он может быть неграмотным, – нет, такое даже не приходит ему в голову! И еще он уверен, что в его детстве не было нищеты, провалившихся крыш и собачьих скелетов. Он не ползал в придорожной пыли чумазым оборванцем, как эти дети, наверняка даже не знающие, что такое конфеты. А Тэхён знает. Знает, что такое конфеты, уроки, красота… Его детство – это еще не воспоминания, это лишь невесомая паутинка ощущений, но оно определенно было другим: с большим домом, кружевными занавесками и запахом вишневого компота. И кто-то играл на дудочке – нежную, струящуюся легкой тоской мелодию… «Меня зовут Тэхён, мне очень нравится моя работа и все те люди, что меня окружают. Но эта картина не моя, я вырос в каком-то другом, а не в этом мире». Уже укладываясь спать, Чимин доверчиво признается: – Знаешь, а я очень рад, что ты потерял память. Вчера я бы ни за что не поверил, что мы с тобой подружимся. Сегодня ты совсем другой… Тэхёну хочется обнять Чимина и поблагодарить за все, что тот вольно или невольно для него сделал. Но время откровенного разговора еще не настало: наверное, Чимин бы сильно расстроился, если бы узнал, что своими простыми словами вновь пробудил в душе Тэхёна все утренние страхи. Днем у Тэхёна почти не было времени на размышления о чем-либо, кроме работы. А когда появлялось, он заставлял себя думать, что существует только с сегодняшнего утра, как новые горшки – те, что не по шаблону. Это не было осознанным решением – скорее, это был побег: Тэхёну хотелось спрятаться и подождать, пока все вспомнится само, или появится добрый сказочный великан, который успокоит, приласкает, скажет, что Тэхён совсем не сумасшедший, и заставит память вернуться. И вот сейчас, когда великана все нет и нет, а Тэхён устал и беззащитен, страх приходит вновь. Каким Тэхён был вчера? Каким будет завтра? Какой он на самом деле?.. – Какой? – тихо спрашивает Тэхён. Но он слишком долго боялся. Чимин уже спит.