Ярмарка памяти

Тэхён рисует всю ночь. Ему снятся дикие вьющиеся розы и нежные лепестки яблоневого цвета, пара белых лебедей и журавлиный клин высоко в небе, поджимающий хвост тигр и огнедышащая пасть дракона. Сны рождаются один из другого и перемешиваются, как стекляшки в калейдоскопе, но оставляют Тэхёну образы и сюжеты. Он просыпается даже раньше Чимина и первым бежит умываться. Солнце только показывает из-за гор свой золотистый край, в воздухе еще висит ночная прохлада, а из Большого Дома уже доносятся голоса и манящий аромат еды. Здесь встают рано и не теряют времени даром, используя весь день – от рассвета и до заката. В цех Тэхён тоже прилетает первым. Мысленно он рисовал даже за завтраком, не особенно вслушиваясь в разговоры и изредка поддакивая Чимину, который строил планы на вечер. И вот теперь Тэхён дорвался до работы. У него в руках кисть и чуть теплая фарфоровая чаша, а в голове такое множество идей, что не хватит и всей жизни. Они теснятся и сражаются за право на воплощение, а Тэхён придирчиво выбирает лучшую и, глубоко вдохнув в предвкушении чуда, цепляет крошечную капельку краски… Увлеченный, Тэхён не замечает, как бежит время. Он буквально только что сел за работу, но на столе вдруг заканчивается место для готовых изделий. Только что начинал каемку из цветов, а уже змея обвивает своим телом горлышко бутыли. Только что держал в руках горшок – и вот подхватывает падающую из рук учителя вазу. Старик снова спит, а дракон – бесхвостый, бескрылый, с непрорисованной мордой – смотрит на Тэхёна пустыми умоляющими глазами. Тэхён его понимает. Он касается морды кистью – осторожно, потом смелее, потом еще смелее… Если бы и с другой пустотой можно было справиться так же легко и просто! Поймать в контур смысла, наполнить линиями людей и судеб, покрыть мелкой чешуей событий. Рука чуть подрагивает, но мягкая кисть поглощает дрожь и не дает исказить черты: хвост получается сам собой, расправляются крылья, а в глазах дракона уже сверкает первобытная мудрость. И на обожженном лице Ёнсу появляется восхищенная улыбка, и Инсон подмигивает с видом заговорщика, и проснувшийся старый мастер, как ни в чем не бывало, начинает новую вазу. – Вы это видали? Да чтоб мне лопнуть! – Инсон тычет костылем в сторону готовых работ Тэхёна. Уже позвали на обед, но Тэхён не может остановиться, а все четыре гончара стоят вокруг его стола и добродушно хохочут над словами Инсона. – Слушайте, надо было ему еще недельку назад по куполу треснуть, чтобы все забыл! А то меня от тех горшков уже мутить начинало! Тэхёна прошибает пот. Он в восторге от своей работы, у него целое море идей, и сделать две-три копии одного и того же – почти пытка. Как он тогда ухитрился за предыдущую неделю наштамповать сотни одинаковых, словно близнецы, горшков – с идиотскими листиками и полосками по краю? Как его заставили? Чем запугали? Неужели Юнги ни разу не разрешил ему попробовать ничего другого? – Скажите… – начинает он тихо, и вся четверка с готовностью перестает смеяться, – а что было неделю назад? Ёнсу опускает глаза и, как обычно, норовит исчезнуть. Другие трое тоже неловко мнутся, не спешат с ответом. – Да ты уж больно хмурый был… – неохотно начинает Сехун, старший из гончаров. Ему хорошо за пятьдесят, но он смотрит на остальных, ища поддержки. Мужчины обмениваются такими же недоверчивыми взглядами, какими встретили молчаливую зверушку вчера утром: – Мы думали, что у тебя горе какое… большое… Или ты больной немного… ну, того… на голову. Но Юнги сказал, что ничего такого, что ты потом привыкнешь… – А мы все равно думали, что ты здесь не приживешься, и Юнги зря тебя взял. Ты уж был совсем какой-то не такой… Неприветливый. Не разговаривал с нашими… Теперь-то уж так не думаем, конечно… – Как это – не разговаривал? Совсем? – переспрашивает Тэхён чуть ли не с ужасом. Он вспоминает тот ответ Чимина, который показался ему странным. Чимин, конечно, «на побегушках», но каждый раз оказываясь в цехе, он трещит без умолку – так, что не поддаться этой болтовне просто невозможно. Значит, Тэхён не разговаривал с ним не потому, что они не пересекались, а просто так, по своей воле. И по забытым теперь причинам. – Почти совсем. Сидел тут – индюк индюком, смотрел на нас, будто мы враги какие, да штуковиной этой чпокал, – кивает Инсон на заброшенный штампик. – Тоска зеленая, я даже анекдоты все забыл. Одна была польза – от твоей рожи мухи дохли. Может, шутка Инсона и грубовата, но Тэхён цепляется за нее, избавляет всех от неловкости – смеется первым. За ним с облегчением смеются и остальные. Их лица лучатся добротой и благодарностью. Взрослые мужчины, настоящие мастера, трое из которых годятся Тэхёну в отцы, они словно извиняются за свои мысли, признают ошибку и не просто принимают его в свой круг, а принимают с уважением, как равного себе. Но оправдает ли он оказанное ему доверие? Однажды люди научились срезать черенки яблони или вишни и приживлять их на другие деревья – здоровые и сильные, но с кислыми мелкими плодами. И тогда на новых ветках вырастали красные яблоки или крупные сладкие вишни. Тэхён – человек без прошлого, с одним настоящим. Он, как срезанный черенок, прирастает к крепкому дереву-дичку. Это много лучше, чем засохнуть и сгинуть в одночасье, но Тэхён не знает своей породы и не уверен, что сможет принести пользу тем людям, что подарили ему шанс жить и расти рядом с ними. Почему до того, как потерять память, он был странным и угрюмым? Как мог не разговаривать с этими прекрасными людьми? Почему работа не приносила ему радости? Возможно ли, что его прошлое, его корни, от которых он теперь отделен своей непонятной болезнью, были тоже больны? Может, виноваты мороз или засуха? Или корни изъели черви? Или поразила гниль, и Тэхён, вместо того, чтобы радовать людей крупной и сладкой вишней, принесет в их жизнь заразу бед и несчастья? Так какие плоды даст его ветвь? После разговора с мастерами Тэхёну еще мучительнее оставаться в неведении. Ему во что бы то ни стало нужно вспомнить все, что прячется в пустоте прошлого, чтобы знать, с чем предстоит бороться, и какие грехи замаливать. Да, он понимает, что может вспомнить не слишком радостные вещи, но это только укрепляет его уверенность в том, что лучше бы сразу, прямо сейчас, без долгого тягостного ожидания. Вот только его воля не имеет никакого значения.

***

Постоянных выходных в мастерской нет, но иногда работу заканчивают на пару часов раньше, и сегодня как раз такой день. Поэтому Чимин и торопится на речку – в другие дни купаться пришлось бы уже в темноте. На общий ужин они не остаются: мать Чимина обещает накормить их по возвращении, а остальные провожают «молодежь» шутливыми напутствиями вроде: «Смотрите, всю воду не расплескайте!» Они, как и вчера, проходят через деревню, а потом и еще дальше – вслед за неглубокой быстрой рекой. Тэхёну здесь нравится: деревенская убогость не тяготит, природа вдоль реки полна красок, а Чимин так откровенно счастлив его компании, что Тэхёну становится стыдно за того прошлого себя, с которым Чимин боялся не подружиться. Речка постепенно расширяется, превращаясь в вытянутое озерцо. Чтобы не пугать людей своими голыми задами, им приходится отойти довольно далеко – почти к самой плотине. И вот, скинув одежду и хохоча, как малые дети, они уже несутся вниз по крутому берегу. Чимин проворнее и бежит впереди, но Тэхёну тоже не хочется быть слабаком: он не сдается, догоняет, отпихивает друга и возле самого спуска к воде оказывается первым. Первым соскакивает в воду, окунается с головой, а потом, отфыркавшись и обернувшись, получает в лицо сноп брызг от такого же мокрого Чимина.

***

– Расскажи мне, каким я был на той неделе. Совсем козлом, да? – просит Тэхён. Грубость произносится с трудом, но позволяет немного спрятать переживания. Они с Чимином уже лежат на траве, греясь в последних солнечных лучах: Тэхён рассматривает, как капелька воды лениво катится по смуглому плечу его друга. – Инсон сказал, что они считали меня чокнутым и даже просили Юнги не брать… – Ну, про чокнутого ты загнул. Да и козла тоже. Хотя… Не знаю, мне-то казалось, что ты просто не хочешь здесь работать. Я еще думал: дурак какой! Другие-то мечтают к нам попасть, а этот нос воротит! Наша мастерская ему, видите ли, плоха! И мы рылом не вышли, чтоб с нами разговаривать! Обиды в этом праведном возмущении уже нет. Чимин не злопамятен, он просто рассказывает, что было – честно, без утайки, и Тэхён ему за это очень благодарен. – Значит, я с тобой не разговаривал? – Разговаривал, – Чимин переворачивается на спину и подпихивает под голову скомканные штаны, – почему ж не разговаривал? За неделю аж целых два раза поздоровался! Да еще позавчера вечером, когда ты ко мне уже спать пришел, бутылку принес. С вином. Ну, вот тогда немного и… поговорили. По всей видимости, «поговорили» – это значит, что трепался в основном Чимин. Жаль, Тэхён рассчитывал узнать о себе хоть чуточку больше. – Ясно. А где я до этого жил? Пока к тебе не переехал? Предположить, что жил в деревне, Тэхён не может: не жил он в этой деревне, это он еще вчера понял. То есть деревня в принципе, как место жительства, его не смущает – скорее, наоборот, кажется вполне приятным местом. Но только не такая убогая. – В Большом Доме. – В доме? – удивляется Тэхён. Дом при мастерской, несмотря на название, довольно маленький. Конечно, по сравнению с деревенскими развалюхами, он выглядит богатым, но в нем всего две комнатки – в одной живет Юнги, а в другой – все три женщины, и места для посторонних там вроде бы нет. – Ну да, и ты, и тот мужик, что тебя привел, вы у Юнги все вместе жили, а потом мужик ушел, а ты – ко мне… – Что за… мужик? Тэхён замирает, а его юное сердце куда-то торопится, бежит, боясь упустить разгадку. Еще вчера Тэхёну показалось, что рядом с ним должен быть какой-то человек – друг, брат, отец, тот самый сказочный великан, который заставит болезнь отступить, а память вернуться. Этот человек обязательно поможет, излечит и утешит, если излечение будет тяжелым. Неужели сейчас Тэхён о нем узнает? Кто он, куда ушел, надолго ли? Когда вернется и снова будет рядом – родной, надежный, любящий? И… любимый? – Я не знаю. Мы думали, что это какой-то друг Юнги, но матушка потом рассказала, что не друг. Что Юнги, как увидел вас с этим мужиком в воротах, так и застыл камнем. Даже в дом не сразу позвал, матушка вообще думала, что выгонит. А потом они отправили тебя в цех, а сами долго ругались. Но тихо, матушка не слыхала, о чем. И всю неделю этот человек, прямо как мышь, сидел в комнате и выходил только по нужде. И еще все время глаза отводил, как будто гадость какую сделал. А Юнги наоборот, приходил в дом только спать и вообще был злой, как черт. А ты ни с кем не разговаривал, ни с Юнги, ни с мужиком, ни с матушкой... Это совсем не то, что Тэхён хотел услышать, но он цепляется даже за самый маленький шанс: – А какой он был, этот мужик? Мы с ним не похожи? Не мог он быть моим… братом, например? – Да я его не очень-то разглядел, но на брата… не, не похож. А так – обычный мужик, лет тридцать, одет по-городскому, только совсем худой. Матушка еще боялась, что он больной какой-нибудь, сумасшедший или вообще заразный… Юнги, правда, не боялся, спали-то вы в его комнате. Но Юнги смелый. И добрый. Надежда оказывается напрасной, и сердце теперь ухает тяжело, как загнанная лошадь. Не может быть, чтобы Тэхёну не хватало рядом такой неприятной личности, как описанный Чимином мужик. «Глаза отводил, как будто гадость какую сделал», – уже этого было достаточно, чтобы понять: не Он. Любовь и подлость не найдут пристанища в одной душе. – Значит, это тот человек попросил Юнги взять меня в мастерскую? – Наверное... Но Инсон думает, что не попросил, а заставил. И матушка тоже так думает. А Юна сегодня, знаешь, что мне сказала? Что тот человек вообще был колдун, и тебя заколдовал, а теперь чары сошли, и ты стал нормальным. Только забыл все… – Какой колдун, Чимин? Вы что тут – в колдунов верите? – Ну, не зна-а-аю, – дуется Чимин, – говорят, что бывают… У нас вот в прошлом году… Чимин подкатывается совсем близко к Тэхёну и начинает рассказывать историю, видимо, призванную доказать существование колдовства. Тэхён слушает вполуха, только чтобы не обидеть друга. Колдуны его не занимают. А непонятный мужик – пусть и не Он – занимает. Человек из Города, напугавший женщин своим поведением и нездоровым видом, как будто побаивался Юнги, но при этом смог заставить его взять Тэхёна на работу. Юнги был злой, но все же позволил им обоим спать в своей комнате. Юнги взял Тэхёна, но, как только мужик исчез, выставил его из дома в барак и, мягко говоря, не очень-то любит, хотя и старается не подавать виду. Вывод напрашивается пренеприятнейший: шантаж. Неясная ненависть Юнги, его короткие взгляды, нежелание разговаривать – все это теперь получает весьма правдоподобное объяснение. Тощий «колдун» чем-то угрожает Юнги, а Юнги не имеет возможности ему противостоять. И вроде бы Тэхён в этой ситуации тоже жертва, и в холодном отношении Юнги виноват тот самый мужик… Но Тэхён не уверен. А что, если нет? Что, если Тэхён не жертва, а сообщник? За что Юнги не любит Тэхёна? Только ли за то, что вынужден был принять его не по доброй воле? А вдруг в прошлом их связывало нечто большее? Вражда? Предательство? Преступление? Тэхёну очень страшно ничего о себе не знать. Страшно даже не потому, что он непонятно чем болен, и его работа в мастерской зависит от какого-то сомнительного мужика, а потому что он сам может оказаться весьма и весьма сомнительным. И его поведение в духе «на хромой козе не подъедешь» – это же бред какой-то! Тэхён ведь не такой! А тогда – какой? Кто он? Если ему так нравится рисовать, то почему он не хотел здесь работать? И почему все же согласился? Мальчик, выросший в благополучной, может быть, даже очень богатой семье, но оказавшийся на задворках провинциальной жизни, – что такого он, черт побери, забыл?! Получается, что, помимо исчезнувшего шантажиста, ответ есть только у Юнги – единственного из всех, кто мог знать Тэхёна и раньше. Или даже мог быть рядом с ним в его заново придуманном детстве. Ведь чувствует же Тэхён их незримую связь! И Юнги – необычный хозяин необычной мастерской – в это пристанище нищеты и мракобесия тоже не очень-то вписывается. Он тоже из другого мира. Тэхён перебирает в уме рабочих. Они кажутся одной семьей, но, если подумать, то далеко не все приносят делу большую пользу. Например, старик. Он все время спит. Тэхён дописал дракона самое большее за полчаса, то есть в день смог бы сделать ваз семь-восемь. А норма старика – три штуки, и получается, что Юнги держит его не из-за ваз. Из уважения, или из жалости, или… как Тэхёна? А еще есть одноногий Инсон с больной спиной: он не может долго сидеть за кругом, а потому часто не работает, а просто висит на своих костылях или лежит на лавке и травит байки. А у матери Чимина плохо двигается левая рука – в деревне уж точно нашлась бы женщина, более подходящая на место кухарки… – …да ты не слушаешь меня! – Чимин в шутку лупит его по голому заду и корчит обиженную рожицу. Но обида тоже шутлива. Тэхён уверен: Чимин не представляет размеров лежащей между ними пропасти – откровенно говоря, Тэхён и сам не представляет, – но разницу уж точно чувствует. И даже своим невеликим умом способен понять, что обижаться не стоит, что для этого он все-таки «рылом не вышел». – Расскажи мне лучше о Юнги. Чимин сразу же улыбается: – Юнги хороший, и его все любят! – Прямо так уж и все? – поддразнивает Тэхён, но в том, что касается Юнги, Чимина с толку не сбить: – Все! И он тоже – всех! – Что же он тогда на Юне не женился? Такая красотка! Чимин даже садится от возмущения: – Да ты что?! Ее же любит Ёнсу! И она его тоже. И Юнги обещал им свою комнату. – А сам куда? – К нам в барак переедет, Ёнсу как раз один живет – он же, видел, какой здоровый? – Хозяин? В барак? Ты смеешься? Все мужчины из мастерской живут в том же бараке, что и Тэхён с Чимином, в таких же крохотных комнатушках – кто-то один, кто-то по двое. И нельзя сказать, что там намного хуже, чем в доме, но для хозяина слишком уж не по статусу. – Нет, – обижается Чимин. Несильно, но уже по-настоящему, – ты просто его не знаешь… – Так я и прошу – расскажи мне о Юнги. Осознав, наконец, чего от него хотят, Чимин приходит в восторг. В деле восхваления Юнги ему нет равных. Вот только Тэхён почти сразу его перебивает, потому что слышит: «…после войны». – Какой войны? Разве была война? – Да, друг, – вздыхает Чимин, – тяжело тебе придется. Но ничего, как-нибудь освоишься… Чимин честно пытается рассказать о войне, но заданные Тэхёном вопросы ставят его в тупик: подробностей, которые, по идее, должны интересовать любого мальчишку, Чимин не знает. Для него война – это не великие сражения, не численность войск и не имена отважных полководцев. Война – это страх, погибший отец и постаревшая мать. А после войны – нищета и голод. – И долго мы воевали? – Очень, – как потом оказывается, около десяти месяцев. – А три года назад, в мае, все закончилось. – Но мы ведь победили, да? – Нет! – Чимин отвечает с жаром и тут же спохватывается, торопится объяснить: – То есть, да, все говорят, что мы победили, но Юнги говорит, что в такой войне победить нельзя. Говорит, что это гадко – воевать против тех, кто точно такой же. А у нас с северянами все общее: и вера, и язык, и земля. Мы один народ, понимаешь? – Понимаю, – отвечает Тэхён. Он совсем не помнит войны, слово «северяне» звучит незнакомо и никакого отклика в его душе не вызывает. – Мы воевали сами с собой, да? – Точно! Юнги тоже так говорит: мы воевали сами с собой. И еще говорит, что… …До войны Юнги жил в Городе, рано остался без родителей и мальчиком попал в гончарную мастерскую. Ему повезло с хозяином: тот не только приютил ребенка, но и всерьез занялся его обучением. Это ему Юнги обязан своей грамотностью, и под его руководством прошел трудный путь от заморыша и оборванца до мастера, владеющего как технологиями составления смесей, так и тонкой ручной работой. Идти на войну Юнги не хотел. Мысль убивать ему претила, разницы между воюющими сторонами он не видел, разногласия считал надуманными, но такие вещи никого не волновали: его просто заставили. В деревню Юнги пришел из-за мастерской. Он знал, что хозяин погиб, а мастерская заброшена, и хотел ее восстановить. Мастерская в то время ничем не отличалась от остальных деревенских построек: одни стены, да и те на честном слове – барак, цех, печи чуть выше на склоне горы, большой сарай и разворованный до основания дом. Вложив все деньги, что у него были, в самое необходимое оборудование, Юнги приступил к делу. Мужчин в деревне после войны стало совсем мало. А здоровых так вообще можно было пересчитать по пальцам: Инсон и Ёнсу всерьез считали, что им еще сказочно повезло. – Значит, они тоже пострадали на войне? – Да. Юнги говорит, что мы все жертвы войны. Это ужас, что здесь после войны было, и сейчас-то… А тогда… Когда Юнги пришел к нам в дом и предложил мне у него работать, я ему руки целовать кинулся… Правда. Есть нечего, матушка болеет – я уже вообще не знал, что делать, готов был даже продаться, а он… – Продаться?! – Тэхён подскакивает от неожиданности. – Это как? – Да обычно. Деньги матушке, клеймо на загривок, и вперед – на солевые копи или в каменоломню. Говорят, за взрослых да здоровых до трех тысяч дают, а за грамотных – так и пять. Я, конечно, еще мелкий был, но хоть монет пятьсот… На эти деньги матушка бы… – Подожди, я не понимаю… продаться – это в рабство что ли? У нас в стране есть рабы?! Но изумление Тэхёна – ничто по сравнению с изумлением Чимина: – Ну как же… Нет, ты что… Ты и этого тоже не помнишь?.. Быть не может… Ну, хорошо, слушай… Раньше рабами делали этих… перес.. прес… ну, воров там всяких и разбойников. Или за долги. А после войны с голоду много кто сам пошел. Тяжело, конечно, но хоть не сразу помрешь. Ну и пленные еще, тоже все там. Юнги говорит, что это скотство. Тэхён согласен, его тоже охватывает возмущение. Даже, пожалуй, гнев и ярость. Ему ненавистна сама категория рабства, идея владения человеком, как животным, бесправие, нажива на чужом несчастье. И странно, но если бы Тэхёна спросили, он бы ответил, что рабство – это часть истории, а не действительность. Ответил бы с такой же уверенностью, как и в том, что умеет читать. «Меня зовут Тэхён, и я как будто попал лет на сто назад. Мне не нравится этот мир – с войнами и рабством. Может, таким вырастил меня Ты, Человек, которого мне не хватает? Но я даже не знаю, существуешь ли Ты на самом деле, или я Тебя придумал – вместе с другим моим миром». – А дальше? Юнги нанял рабочих? – Сначала он был один. Работал, как проклятый, еле-еле вытягивал. Он меня-то тогда позвал просто за печью присматривать, пока в Город товар отвозит. Потом пришел Инсон – сам попросился хоть задарма взять. Говорит, что увидел, как Юнги работает, и сразу понял, что из него выйдет толк. Ну и пошло помаленьку – барак отремонтировали, потом наладили вторую печь, заказали формы, начали фарфор лить. Еще народу взяли. Потом и до дома дело дошло, и корову купили... Корова, между прочим, только у нас есть. И лошадь одна на всю деревню… Животное, доживающее свой век во дворе мастерской, можно назвать лошадью разве что из жалости, но Чимин помнит ее заслуги и относится к ней с уважением. Тэхён видел, как тот кормит ее яблоками и отгоняет слишком назойливых деревенских ребятишек. – …У Юны тоже отец на войне погиб, а у Сехуна – сыновья. А те двое, которые на обжиге, они вообще северяне, пленные, из рабства сбежали, прятались тут рядом, где наш карьер, да с голоду чуть не померли. Еще и замерзли. Мы с Юнги их нашли, когда белую глину копали. Один целый месяц лежал, матушка его еле выходила. А потом Юнги возвращался из Города и подобрал на дороге деда. То ли сам потерялся, то ли нарочно кто в глушь завел, чтоб лишний рот не кормить… Старик не вспомнил, кто он и откуда. А может, просто не сказал. Зато вспомнил, что всю жизнь расписывал драконами шелковые платки да покрывала. Почти год, до Тэхёна, больше никого не брали. Все, что у них было, – это тяжелый труд, горсть пустой кукурузы да мечты о будущем. Они доверились Юнги, работали не покладая рук и выстояли – все вместе, одной семьей, не считая, кто из них приносит больше пользы, а просто делая общее дело. И бывшие солдаты никогда не вспоминали, что им пришлось воевать друг с другом. За три года Юнги вывел свою мастерскую на уровень хороших городских и при этом создал в обнищавшей деревне оазис спокойствия и уверенности в завтрашнем дне. Юнги говорил, что его заслуга здесь невелика, что изначально мастерская была построена грамотно и в очень хорошем месте, а помощники у него были самые лучшие. Но и «помощники», и вообще все, кто видел мастерскую три года назад, не могли с ним согласиться. У Юнги были знания, опыт и смелость. И если сам он считал себя скорее руководителем артели, чем хозяином, то его друзья буквально готовы были на него молиться. Они теперь не просто сводили концы с концами. Они ели досыта, раз в неделю позволяли себе свободные вечера и немного помогали тем деревенским, которые особенно нуждались. Пусть по мелочи, ремонтом крыши или кувшином молока, но иногда и такая помощь спасала людям жизнь. А Юнги и не думал останавливаться: по-прежнему всю прибыль вкладывал в развитие мастерской и надеялся в ближайшие годы организовать еще десяток-другой рабочих мест... Солнце садится. Тэхён с Чимином еще раз купаются, теперь уже спокойно, а заодно и моются: Чимин прихватил с собой мыло, а мочалкой с успехом служит пучок травы. Потом они снова валяются на берегу. Тэхён пристраивает голову на голую грудь Чимина, а Чимин даже не замечает холода его мокрых волос – обнимает и продолжает рассказывать о Юнги так, будто одно имя этого человека способно согреть их обоих. С каждым словом Тэхён проникается все большим уважением к их хозяину. А Чимин и не думает останавливаться: от его историй делается тепло на сердце, а храбрость, ум и доброта Юнги сияют все ярче и ярче. – Ты его любишь? – спрашивает Тэхён, когда Чимин на минуту задумывается. – Люблю. – А он тебя? – Конечно! Я же тебе говорил… – Чимин замирает на полуслове, а потом стряхивает с себя Тэхёна, словно гремучую змею: – Ты что?.. Ты это… о чем?.. А Тэхён, если честно, и сам не знает о чем. Просто ему показалось, что так, как говорит Чимин, можно говорить только об одном человеке – о самом важном. Тэхёну тоже хочется говорить так о ком-то. Несмотря на первую неудачу в поисках, он уверен, что и в его жизни был Человек, значивший больше, чем все остальные люди на свете. Если бы сейчас Этот Человек был рядом, Тэхён был бы так же счастлив, как Чимин. И так же готов ради Него на все. Странное это чувство – тосковать по тому, о ком ничего не помнишь. Но на фоне рассказов о Юнги тоска смешивается с легкой завистью и разрастается в груди огромным кобальтовым облаком – легким и давящим одновременно. – …Да как ты… Ты это о мужеложстве что ли? Юнги не такой! Он хороший! Каким-то чудом Тэхён успевает перехватить руку Чимина. Возможно, тот собирался расквасить ему нос или придушить. Чимин, конечно, сильнее, но на самом деле он не столько оскорблен за свое божество, сколько напуган собственными словами. Он почти не сопротивляется, Тэхёну легко удается притянуть его к себе: – Тихо-тихо, что ты, нет, конечно… Чимин, я ничего такого не имел в виду. Тэхён гладит его по напряженной спине, отряхивает приставшие к коже травинки, пытается успокоить. Но он и сам напуган не меньше. Он действительно не думал о сношении между мужчинами, а то, как грубо и определенно Чимин воспринял его вопрос о любви, Тэхёна очень удивляет. Искать ли причину этому только в дремучей простоте, не понимающей никаких оттенков, кроме черного и белого, или все сложнее? Сколько раз неграмотному мальчику нужно повторить про себя слово «мужеложство», чтобы так уверенно им воспользоваться? – Правда? – по голосу Чимина, немного дрожащему, понятно, с какой готовностью тот верит своему другу. – Я уж подумал… – Правда… Тэхён рад, что Чимина настолько легко убедить, но, с другой стороны, его простота пугает. Тэхён совсем не хочет влезать в чужую душу, но душа Чимина сама тянется к нему, засасывает внутрь и не отпускает. Тэхён оказывается там поневоле, узнает слишком много и испытывает что-то вроде стыда или вины. Хотя, в чем он виноват? В том, что умнее, образованнее и лучше воспитан? Глупо. Но Тэхён чувствует себя вором, не устоявшим перед соблазном легкой добычи, почти предателем: – Мне тоже очень нравится Юнги. Просто из всех ваших он позвал тебя первым, и я подумал, что ты для него значишь немножко больше, чем остальные… Тэхён оправдывается, а не спрашивает. Но Чимин видит в его словах вопрос, и очень важный. Может быть, самый важный, на который он беспрестанно ищет ответ, и боится этого ответа, каким бы он ни был: «да» или «нет» – и то, и другое будет мучением. – Я н-не знаю… – Чимин тихо всхлипывает и вдруг обмякает в руках Тэхёна, позволяя себя обнять и прижать к груди. – Но это нельзя, понимаешь? За это бьют камнями… А потом в рабы… Или вообще... к-кас... каст… к-как… поросят… Предчувствие не обманывает: надежды Чимина на взаимность предполагают не только совместный труд и разговоры по душам. И несчастный деревенский ребенок сам не знает, что ему с этими надеждами делать. – Не думай об этом, любовь не обязательно связана с пороком. Любовь – это преданность и верность. Близкими можно быть и просто так… Чимин ничего не отвечает. Он дрожит и вжимается лбом в плечо Тэхёна, а Тэхён чувствует, как ему на грудь падает несколько капелек слез. Чимин болтлив и откровенен, но Тэхёну кажется, что эту постыдную тайну он доверяет только ему. А Тэхён не может считать себя достойным доверия, потому что его помыслы тоже не отличаются чистотой и невинностью. Что бы он ни говорил о «просто так», а Чимина он понимает: распущенность мыслей этого мальчика или его гладкая теплая кожа – что-то рождает внутри волну пугающего, но очень приятного томления. Тэхёна бросает в жар, он чувствует, как пылают щеки и как хочется сильнее прижать к себе Чимина, согреть и успокоить его дрожащее тело и заблудшую душу. Наверное, Тэхён испытывал что-то подобное и раньше: это запретно-сладостное ощущение ему хорошо знакомо. Но это еще полбеды. Гораздо хуже то, что единственный человек, с которым Тэхён чувствует – нет-нет, конечно не физическую, но – духовную близость, – это Юнги. Лицемерие и предательство? Несомненно. Самые темные уголки души Тэхёна желают, чтобы именно Юнги оказался Тем Человеком, которого ему не хватает. К счастью, душа Тэхёна достаточно велика, чтобы темные уголки оставались всего лишь уголками. Тем более, Юнги просто не может быть Им. А Тэхёну нужен именно Он. Кем бы ни был Тэхён, где бы ни жил – Юнги-то жил здесь, на виду у всех, в мастерской. Конечно, они могли быть знакомы раньше – сразу после войны, или даже до. Но это неважно, потому что Тэхёну не хватает Его Человека прямо сейчас. Не хватает так явственно, словно они расстались буквально вчера. Сейчас, когда Чимин робко обнимает его в ответ, Тэхёну кажется, что он чувствует прикосновение других рук – взрослых и сильных. Тэхёну кажется, что он слышит не всхлипы мальчишки, а тихий мужской голос, желающий счастья. Тэхёну кажется, что на его лбу еще теплеет след наполненного нежностью поцелуя. Тэхёну кажется… «Как же это тяжело, когда тебе все только кажется! Кажется, кажется, кажется, а ты слепым щенком ищешь хоть что-то знакомое, свое, но находишь лишь мимолетные ощущения и все новые вопросы. Что-то важно, а что-то – шелуха и тлен, но все это снова только кажется… Кажется, меня зовут Тэхён. Кажется, я Тебя люблю. А Ты? Кажется, Ты тоже меня любишь… Но кто Ты? Как Тебя зовут? Как Тебя найти?» Мир закручивается слишком сложно: Тэхён вынужден спасаться от собственных желаний, а бедный Чимин рыдает у него на груди в жестокой и бессмысленной войне с самим собой. Они оба воюют сами с собой. Или это ему тоже только кажется? Хорошо, что их никто не видит: двух совсем голых юнцов, обнимающихся на берегу реки в последних лучах заходящего солнца.