Ярмарка памяти

«Здравствуйте, уважаемый мой наставник и добрый друг. Не знаю, когда дойдет до Вас это письмо и дойдет ли вообще, но я обещал Вам подать весточку, поэтому все же надеюсь на удачу. Начну по порядку. Когда мы плыли сюда, мне казалось, что это тянется целую вечность, – так нам с Хосоком было плохо, что не описать. Но на самом деле путь через море занял всего лишь неделю, а от побережья мы уехали совсем недалеко. Здесь, пожалуй, холоднее, чем у нас, и горы ниже, но люди очень похожи – такие же добрые и приветливые, как в мастерской, а чаяния и беды у них ничем не отличаются от наших. Мы обосновались в небольшом городке и открыли мастерскую – совсем маленькую: пока даже обжигаем у соседей и работаем только вдвоем. С соседями нам повезло, они всячески помогают нам разобраться в местном языке и обычаях, а их дети даже запомнили несколько наших слов, чтобы нам было легче. Мастерство Хосока оценили очень высоко. К нему уже просятся ученики, и я думаю, а не устроить ли нам в нашей мастерской что-то вроде ремесленной школы? Конечно, немного позже, когда мы научимся нормально разговаривать, потому что сейчас любой наш поход в лавку напоминает цирковое представление – с жонглерами, факирами и голодным медведем. Мне же, напротив, довелось узнать много нового. Представьте себе, здесь расписывают не только кобальтом! Оказывается, под глазурь можно положить и другие краски, они дорогие, и некоторые меняют цвет при обжиге, но если приноровиться, то получаются очень необычные вещи. С рукой Хосок еще мучается. Она срослась не очень хорошо, это даже заметно снаружи, и он не может на нее опираться или поднимать тяжелое. А после долгой работы рука болит и опухает. Поэтому я надеюсь на хороших учеников и помощников – Вы же понимаете, что заставить Вашего брата сидеть без дела совершенно невозможно. А в остальном с ним все в порядке: голова ноет только в плохую погоду, а ребра больше не торчат из-под рубахи. Вот, пожалуй, и все. Надеюсь, у Вас будет время на ответ, и наши письма не затеряются в дороге. От всего сердца благодарю Вас за то, что Вы были в моей жизни, и думаю, что ещё не раз смогу сказать Вам это при встрече, потому что, как я уже написал, мы не слишком далеко от вас. Главное - чтобы была дорога. Ваш художник, Ваш Тэхён». Это, конечно, не все, но остального Тэхён не напишет – ни Юнги, ни кому бы то ни было другому. Не напишет, что каждую ночь ему все так же снится лицо матери. Или огонь, последний взгляд отца и брызги крови. И тогда рядом с ним часами лежит Хосок. Не спит, обнимает и успокаивает, только чтобы Тэхён смог уснуть снова. Не напишет, что соседские дети слишком напоминают ему мертвых сестер и братьев, и он не всегда сдерживает слезы. Не напишет и о том, что каждый раз, как по лицу Хосока пробегает тень, ему кажется, что это из-за него, что Хосок что-то вспоминает. Тэхён рассказал ему правду, но все равно с ужасом ждет того момента, когда эта правда обрастет воспоминаниями и станет настоящей. Не напишет Тэхён и о том, что порой ему сложно удержать равновесие между природной общительностью, учтивостью и страхом вызвать у Хосока ревность. Ведь даже безумная любовь не должна превращаться в чистое безумие. Теперь Тэхён это знает и сделает все, чтобы любовь Хосока не стала безумием снова. Он будет рядом, он будет любить. У него уже немного получается, потому что от подарка постоянным покупателям осталось меньше половины. Об этом Тэхён тоже никому не напишет. И о том, что они с Хосоком пользуются им вдвоем – по очереди, по настроению – тоже. Иногда, после особенно выматывающих кошмаров, Тэхён будет вспоминать о зелье, но ласковые объятия Того Самого Человека не дадут ему усомниться в правильности выбора, в верности пути. Ради Хосока он пойдет по этому пути и дальше. Он справится. Он будет счастлив. «Меня зовут Тэхён, и я больше никогда этого не забуду».