Ярмарка памяти

«Дорогая Чансун, я надеюсь, ты не злишься на меня за то, что я не пришел с тобой попрощаться. Поверь, я не считаю, что ты в ответе за грехи своего отца, просто не хочу снова оказаться во Дворце, это для меня слишком тяжело. Уверен, ты меня поймешь – особенно, если Намджун уже рассказал тебе мою историю. Если же нет – поймешь, когда расскажет. Это было видением, или, когда я болел, вы целовались в моей комнате? Если так – поздравляю. Я рад, что он набрался смелости и объяснился. Я желаю тебе счастья. Вы станете хорошей парой – настоящим Королем и настоящей Королевой. И тот, кто с полувзгляда узнал твой перстень, тоже в тебя верит. Да, я пишу тебе, чтобы попрощаться. Я уезжаю. Не знаю, куда, но думаю, что далеко, за море. Там я буду вдали от всего, что может напомнить мне о моем прошлом и моих ошибках. И там меня никто не узнает и не обвинит в трусости и в предательстве моего народа. Твой будущий муж может не беспокоиться, я не помешаю ему ни словом, ни делом. Я благодарен ему за участие в моей судьбе и полагаюсь на его разум и добрую волю: надеюсь, что вскоре вся страна будет похожа на мою родину – он мне обещал. Постарайся сделать так, чтобы на «Северное Сияние» не подрисовали тринадцатого мертвеца: пусть эта картина служит Намджуну напоминанием. Впрочем, нет. Лучше вовсе избавьтесь от этой картины – мне не хочется, чтобы что-то вызывало у тебя желание посадить меня на кол. Может быть, придет время, и вместо нее я подарю тебе свой портрет, ведь теперь я знаю, кто я такой. Прощай, дорогая моя подруга. Твой Тэхён. Твой художник». После уличной жары дом Джина окутывает Тэхёна приятной прохладой. Несмотря на несметное количество бутылочек, баночек, коробочек и мешочков, здесь действительно очень чисто. По углам стоят разных размеров бочки и чаны, под потолком развешаны пучки сухих и еще не совсем сухих трав, на большом письменном столе аккуратными стопками сложены книги в кожаных переплетах: в основном это труды известных врачевателей прошлого, но есть и совсем новые книги, написанные самим Джином. Тэхён откладывает перо. Его письмо Джин обещал передать Принцессе после того, как два человека – гончар и художник – покинут Город. Джин, наконец, зовет своего раба. Перед входом в дом Хосок моет руку и ноги. Потом немного неловко – потому что одной рукой – умывает лицо и несколько раз проводит по волосам, зачесывая их назад. Тэхён смотрит на него изнутри дома, в открытое окошко – стоит, прижавшись плечом к стене и выглядывая из-за полок с бутылками и пузырьками, хотя заметить его с улицы все равно невозможно. Он еле сдерживает дрожь и слабость и толком не знает, от чего его больше лихорадит – от нездоровья или от избытка чувств. – Держи, выпей, – из-за спины, не мешая смотреть, Джин протягивает Тэхёну стакан темного стекла: – Не бойся, просто вода. Тэхён пьет. Просто вода, но от нее становится чуть легче. Джин снова наполняет стакан водой и отдает его Хосоку, когда тот появляется в дверном проеме. – Спасибо… Хосок слегка растерян. Наверное, он не понимает, почему его оторвали от прополки, если она ещё не закончена. Его глаза после яркого солнца не привыкли к полумраку дома, и он видит только Джина. За ту неделю, что Тэхён провел в бреду, Хосок очень сильно изменился. Теперь он такой же, как на тех рисунках, что у Тэхёна возле сердца – разве что чуточку старше. На его лице несколько свежих шрамов, над ухом – выбритое и теперь поросшее короткими волосами пятно размером с ладонь, посередине которого тоже розовая полоса, оставшаяся от раны. Штаны подвернуты выше колен, чтобы меньше пачкать их о землю, а поэтому колени, из-за общей худобы кажущиеся крупными, намяты до красноты. По шее и плечам катятся капли воды и пота и впитываются в повязку, уже почти совсем мокрую. Тэхён отрывается от стены, движением обращая на себя внимание. Он хочет поздороваться, только слова комом застывают в горле. Хосок тоже не произносит больше ни слова, просто смотрит, и его взгляд красноречивее любых слов: в нем разгорается притушенное зельем чувство, смешиваясь со смятением и страхом. Тэхёну делается легко и тошно одновременно. Тошно оттого, что точно таким же затуманенным взором он еще недавно смотрел на Чонгука. И легко, потому что живые и добрые глаза Хосока – самое большое чудо на этом свете. Джин долго и терпеливо наблюдает за их встречей. Но интерес преданного делу естествоиспытателя требует развития событий, и Джин подходит к своему рабу, разматывает повязку, освобождая сломанную руку. От локтя и до пальцев рука обмазана толстым слоем чего-то вроде глины и плотно обмотана полосой уже слегка запачкавшейся ткани. – Это снимете недели через три, не раньше. И аккуратнее по дороге: тряски, ударов, падений нужно избежать. – По дороге? Господин лекарь продает меня… этому м-молодому господину? – Хосок старается не выдать своего волнения, но Тэхёну видно, как часто и неровно он дышит. – Вот еще… «Продаёт»… Обо мне и так ходят слухи один нелепее другого. Не хватало, чтобы говорили, будто я торгую любовью! Нет Хосок, если ты хочешь уйти с этим молодым господином, я тебя отпущу, – Джин намеренно встает перед Хосоком, загораживает собой Тэхёна, вынуждает смотреть в глаза: – Ты же хочешь, да? – Да! Я… господин лекарь, не подумайте, что я неблагодарный… Вы очень хороший хозяин… – вежливости и уважения к «хорошему хозяину» уже мало: Хосок не выдерживает, выглядывает из-за плеча Джина, чтобы вновь увидеть Тэхёна: – Отчего молодой господин такой грустный? У него случилось что-то плохое? Отчего он печален? – Оттого, что молодой господин очень долго не мог тебя найти, – Джин, отойдя в сторону, картинно закатывает глаза: наверное, еще никто и никогда не смел так явно пренебрегать его участием в беседе. Но Хосок его как будто больше не замечает, а Джина это отнюдь не злит – напротив, он даже доволен произведенным опытом и его результатом: – И, ради Бога, Хосок, не называй его господином, его зовут Тэхён. – Молодой гос… Тэхён… Вы меня искали? Вы?.. Меня? А Тэхён в который раз убеждается в правоте Юнги. «Он боролся за тебя изо всех сил, жизнь готов был отдать, но при этом всерьез считал себя недостойным… И если бы ты вдруг соизволил обратить на него внимание, он бы… наверное, умер бы на радостях от разрыва сердца». – Да. Мы с тобой жили вместе. Вот, посмотри… Я рисовал тебя… Я очень боялся тебя не найти. Тэхён торопливо достает из-за пазухи несколько потрепанных рисунков, пытается разложить их на столе. Один лист падает на пол, и Хосок поднимает его, разглядывает, в непонимании чуть хмурит брови. На рисунке – его портрет. Хосок стоит с голым торсом, держа в руках рубаху. Его «застали» врасплох, только что раздевшегося, со взъерошенными волосами. Он улыбается немного стыдливо, как будто стесняется своей неожиданной наготы на фоне легкого кружева занавесок. – Это я… Но… – рисунок подрагивает в его руке. – Хосок, я тебя обманул. Ты не ходил в горы за полынью и не падал с обрыва. Тэхён расскажет тебе всю правду. А сейчас будь любезен, иди и оденься. Джин увидел и узнал все, что было ему интересно. – Пожалуй, твою тысячу я все же оставлю себе. Будем считать, что ты купил у меня всю ту отраву, что мне пришлось выплеснуть ради его спасения. А это… вот… подарок постоянным покупателям. Джин выбирает на полке одну из бутылочек и протягивает Тэхёну. – Что это? – Масло. С кое-какими добавками. Заживляет мелкие ранки, почти не пачкает белье и немного притупляет боль. Не жалей его, в первое время твоему Хосоку может быть тяжеловато. – Спасибо, – Тэхён вспыхивает жарким стыдом. Невзирая на лихорадочный озноб, заливается краской. – Но почему вы решили, что… ему? – Вот как? Что же, гордый Северный Принц готов отдаться простому ремесленнику? – улыбается Джин. И Тэхён смущенно улыбается ему в ответ.

***

Наконец-то Тэхён видит ярмарку такой, какая она есть на самом деле. Не красочная мечта деревенского мальчика, не запретный плод и не городская клоака – просто место, где разумный и осторожный человек может купить все, что ему угодно. Тэхёну много что угодно. Во-первых, добротные сапоги и богатое платье для Хосока – часть пути им придется пройти пешком, и обувь должна быть удобной. А покидать страну безопаснее в качестве зажиточных господ, дабы никому не пришло в голову поискать клеймо на их спинах. Хосок одевается прямо в лавке – платье ему очень идет, он сразу же преображается в знатного человека, просто недавно угодившего в какую-то переделку. Теперь никто не сможет сказать, что это тот самый безумец, которого дважды чуть не забили до смерти – прямо на этой ярмарке. Во-вторых, Тэхён покупает кучу вещей, постоянно требующихся в хозяйстве мастерской: от соли и мыла до рабочей одежды и добавок к смесям – благо, за время работы у Юнги он научился в них разбираться. Тэхён отнюдь не уверен, что Юнги согласится взять деньги – даже те пятьсот монет, что принадлежат ему по праву, – поэтому не скупится. Третье – это подарки. То, чего в мастерской пока не могут себе позволить. Мед, халва, пастила, сладкое хрустящее печенье и конфеты – всего понемногу, потому что Юнги не оценит подобной расточительности. Но Тэхёну все-таки хочется чуть-чуть порадовать деревенских детей. Для Йерим он находит книжку сказок. Уже рассчитываясь за сладости, Тэхён слышит, как ревет толпа возле помоста: представление подходит к концу, акробат в золотом трико взлетает в небо, раскинув руки в стороны, вытянувшись и слегка прогнувшись. Хосок смотрит на него почти равнодушно, только слегка хмурится: для первых воспоминаний еще слишком рано. А у Тэхёна сжимается сердце. Тэхён не будет травить душу болезненными размышлениями о своей первой любви. Но и забыть Чонгука у него не получится. Да и зачем? Люди – очень странные животные: чтобы убедиться, что река глубока, им непременно нужно в ней утонуть. Тэхёну повезло: его спасли, он выплыл. И теперь знает разницу между слепой страстью и настоящей любовью. И безумием, в которое все это может превратиться. Держать зла на Чонгука Тэхён тоже не будет. Чонгук живет в своем мире, но, даже взлетая в небо, не сможет прыгнуть выше собственной головы: ему это попросту не нужно. Он обожает свою работу, он наслаждается восторгом зевак и уверенностью в своих силах. Когда-нибудь случится неизбежное: возраст возьмет свое или хмель будет слишком силен – и Чонгук оступится. Но сейчас для него существует только сегодняшний день – толчок, полет, мастерское приземление и веселая попойка с друзьями и женщинами. Завтрашнее похмелье его не смущает: сегодня он король цирка, он бродячий артист, он любит жизнь и берет от нее все – она сама его этому научила. Лошадь – молодая и сильная. Повозка – самая лучшая, с мягким ходом, почти что карета. Возница – бородатый мужик преклонных лет – босой, но в чистых штанах и рубахе. За всю эту красоту требуют лишь три с половиной монеты – и двух «господ» вместе со всем их скарбом обещано доставить в Деревню не позднее полуночи и в полном здравии. На чистой, хоть и далеко не новой, подстилке Тэхён раскладывает их ужин: лепешки, мясо, свежую зелень. Тэхёну не очень-то хочется есть, но он старается, чтобы не смущать Хосока. А потом они прячутся под навес: зачем им кормить вечерних насекомых своей кровью, а возницу – поводами для пересудов? Повозка небольшая, к тому же наполовину загружена подарками, поэтому разлечься во весь рост места не хватает. Но удобно сесть, откинувшись на борт, – вполне. Тэхён опускает шторки. Так ему легче, иначе немного неловко под неотрывным взглядом Хосока, почти стыдно. Как он мог не ответить на эту любовь? Как допустил, что любовь стала безумием? Хосок не отводит глаз, ждет, что они привыкнут к темноте. А пока ему довольно и смутного силуэта. Он зачарованно молчит. Он и на ярмарке говорил очень мало – только все время предлагал себя в качестве носильщика, хотя Тэхён для этой цели нанял нескольких мальчишек. Кажется, Хосок до сих пор не может поверить даже тому, что он ровня своему «молодому господину». Он все еще считает себя невольником, и Тэхёну снова стыдно: это на самом деле так, Хосок – невольник своего чувства. Тэхён находит его руку, берет в свои и ощущает дрожь. Не понимает, чью. Его лихорадка отступила, да и Хосоку – смелому взрослому мужчине – дрожать, вроде бы, ни к чему. Тэхён тянет руку к себе и тихонько целует пальцы. – Что вы... Что вы делаете, господин?.. Это не возглас возмущения, а испуганный хриплый шепот. Хосок дергается, пытаясь отнять руку, но очень неуверенно, неохотно, и Тэхёну не составляет труда ее удержать. – Прошу тебя, – Тэхён тоже шепчет, наклоняясь к лицу Хосока: – Не называй меня господином… Повозка хорошая, нетряская, но дорога оставляет желать лучшего, и их заметно покачивает на ухабах. «Еще одна задачка для Гиены», – мимолетная мысль сразу же тонет среди более важных. Тэхён еще чуть приближается к Хосоку, а тот тоже не отстраняется, тянется навстречу. Их лица оказываются совсем рядом, а между губами застывают руки: Тэхён снова целует чуть подрагивающие пальцы Хосока, а с другой стороны Хосок касается губами его руки. – Ты лучший в Городе гончар, а я художник. Ты делал великолепные блюда, я расписывал их цветами. Тебе тридцать один, мне всего только девятнадцать. Ты спас меня от смерти и вытерпел от меня много горя. У меня пока нет смелости рассказать тебе все как есть, но я обязательно расскажу. Только прошу, не называй меня господином… На очередной кочке они почти сталкиваются лбами, а потом Хосока и вовсе кидает на Тэхёна. Тэхён сразу же обнимает, старясь только не задеть сломанную руку, и прижимает к себе. Теперь между губами нет никаких преград. – Г-господин… Вы… Ты… – Тэхён… Меня зовут Тэхён… – Тэхён… Ты не мог сделать ничего дурного… Хосоку сейчас не нужна правда. Ему нужен только Тэхён. – Прости. Я был ребенком… Глупым, жестоким и больным. Но я немножко повзрослел… Кто-то целует первым. Неважно, кто. А может, их снова мотает по кочкам разбитая южная дорога…

***

– Здравствуйте. Простите, я вас совсем не помню, но Тэхён сказал мне, что вы мой брат. И мне кажется, вы очень хороший человек… Юнги, уставший за день и уже собиравшийся спать, в недоумении ловит взгляд Тэхёна и догадывается, почему Хосок его не узнает. Чуть позже, в нескольких еле слышных фразах, Тэхён подтвердит его догадку и скажет, что Хосок случайно оказался в собственности у Джина, а тот по доброй воле отпустил своего раба, опоив предварительно зельем. Они втроем быстро разгружают повозку – заставить Хосока не работать совершенно невозможно. Время близится к полуночи, все остальные в мастерской уже спят. – Ложитесь здесь, я переночую в бараке. О том, что Тэхён и Хосок всю дорогу целовались, Юнги тоже догадывается сам – по их опухшим губам, стыдливым взглядам и счастливому лицу Хосока. Поэтому Юнги и уходит: не хочет становиться лишним. Тэхён ему очень благодарен. – Я скажу тебе сразу, чтобы ты не испугался за меня ночью: я очень плохо сплю. – Это ничего, я тоже сплю неважно, – как будто извиняясь, улыбается Хосок. Он начинает раздеваться первым, но останавливается, заглядываясь на Тэхёна. Блики от лампы в глазах Хосока немного разгоняют туман неподвластного ему желания. Это желание совсем не пошлое, а пропитанное нежностью и обожанием, но Тэхён все же не решается раздеться совсем. Дело не в том, что он не готов отдаться Хосоку прямо сейчас: он готов, он не боится и вроде бы даже хочет. Но еще больше он хочет, чтобы то, что случится между ними, случилось по любви взаимной. Тогда, когда он сам сможет сказать: «Люблю», – и знать, что любит по-настоящему. Нет, не безумно, но без примеси вины, жалости или леденящего душу страха. Просто любит, а не вспоминает каждый миг отчаянные письма, судорожно вцепившиеся в штанину пальцы, банку с надписью «ЯД» в траве... Тэхён чувствует, что так обязательно будет, и будет уже скоро. – Я буду кричать или задыхаться – я не знаю. Мне будут сниться… очень страшные вещи… Такие страшные, что, если бы не ты – я бы не жил. Когда-нибудь я расскажу тебе и об этом, а сейчас просто знай: ты мне очень нужен. Я не справлюсь без тебя. Сойду с ума. Они не снимают исподнего, ложатся прямо так. Снова долго и бережно целуют друг друга. Тэхён укладывает Хосока на спину, боится повредить ему руку, отодвигает ее в сторону: Джин сказал, что если запястье срастется неправильно, то рука будет плохо двигаться и все время болеть. Джину и так уже пришлось переделывать повязку после того, как Хосока избили на ярмарке – избил Чонгук и тот, второй незнакомый охотник до жестоких развлечений, но, опять же, по вине Тэхёна… – Я помогу вам… тебе… Как сумею, я постараюсь… – У тебя не сломаны ребра? Где-нибудь болит? Хосок качает головой – кажется, он знает, что собирается сделать Тэхён. Тэхён осторожно садится верхом Хосоку на бедра: прямо перед ним, вверху заметного бугорка, на муслине проступает мокрое пятнышко. Тэхён медленно ложится сверху, обнимает худые плечи, целует губы. Где-то внизу мокрое пятнышко растет и расплывается, а против него проступает и расплывается еще одно такое же. Хосок здоровой рукой гладит спину Тэхёна, заставляя его ерзать, как когда-то ерзал Чимин, приближая миг обоюдного удовольствия. Чимин тогда был смелее. А у них в эту ночь так и не хватает решимости на что-то большее, только Тэхён подталкивает руку Хосока ниже, себе на ягодицы. И, как когда-то считал свои маленькие победы над беспамятством, теперь потихоньку побеждает воспоминания. Прикосновения Чимина однажды вызвали в нем сомнения и страх, но теперь Тэхён знает, кто и когда хватал его за «тощий зад», а страха больше нет: он остался в прошлом, в боли избитого «непригодного» раба, в унижении отказом глупого мальчишки. От ладони Хосока удивительно тепло и спокойно, где бы она ни находилась, и в легком нажиме его пальцев чувствуется искреннее стремление к близости – робкое и нетерпеливое одновременно. Тэхён в последний раз за этот вечер думает о Чонгуке. Вспоминает, как тот лежал на кровати в гостевом домике Дворца, оправдывался за пьянку и нес чепуху про отрезающего уши Джина… На его штанах тогда не было ни бугорка, ни пятнышка. И вообще никогда не было. Тэхён ни разу не замечал в нем таких простых проявлений влечения, но почему-то только сейчас смог себе в этом признаться. Как, наверное, Чонгук радовался, когда Тэхён не досаждал ему своим присутствием! Тогда вместо «тощего зада» можно было помять крутые женские изгибы и утонуть в пышной груди. Что ж, сто пятьдесят монет дались Чонгуку нелегко. От этой мысли Тэхён чуть улыбается и сильнее льнет к Хосоку. И больше уже не вспоминает Чонгука, целиком отдаваясь своим желаниям – ненормальным, незаконным и как будто даже преждевременным, но зато взаимным. Они с Хосоком действительно очень плохо спят. Даже после того, как их дорогое белье слипается, впитав все плоды запретной страсти, они не засыпают сразу. У Хосока все-таки ноет рука и немного – голова, а Тэхён боится оказаться на площади перед пожаром. И не напрасно – под утро Хосок будит его, задыхающегося в дыму, и долго лежит рядом, обнимая, целуя, нашептывая что-то приятное и отвлекающее, почти убаюкивая, пока Тэхён не засыпает снова.

***

«Доброе утро. Ешь и приходи в цех. Тебя уже ждут». Тэхён просыпается один и поздно, почти к полудню. Рядом с собой он находит пару рабочей одежды, а на столе – завтрак и записку от Юнги: наверное, это Хосок не дал хозяину разбудить Тэхёна, отстоял его право возместить долгим сном ночные кошмары. Чимин с визгом кидается Тэхёну на шею: он стоит в дверях, поэтому успевает сделать это первым. Остальные, кто может оторваться от работы, тоже скорее бегут здороваться, обниматься, расспрашивать. Здесь же обнаруживается и Хосок – за кругом Инсона. Они сидят там вдвоем, и все уже смеются над свежей шуткой: – У него две ноги, а у меня две руки. Ему бы вертеть круг, а мне бы делать дело! Да только мы по-человечески-то договориться не сумели: я одной ногой кручу, а он одной рукой работает! У художника-Тэхёна перехватывает дыхание. Конечно, вытянул эту чашу Инсон, и двумя руками. Но потом к ней прикасается Хосок. Прикасается аккуратно, трепетно, как будто к живому существу, и ведет вверх. Потом еще раз, словно ласкает ее так, как ночью ласкал Тэхёна… Форма чаши неуловимо меняется и становится идеальной: одной рукой и после перерыва почти в год Хосок сразу же делает вещь, достойную стать образцом. Конечно, Юнги бы очень хотелось, чтобы они с Хосоком остались в мастерской. – Ты все-таки думаешь уйти? – спрашивает он. После обеда Хосок снова отправляется в цех, а они вдвоем разговаривают в комнате Большого Дома. – Да, хотя бы на несколько лет. Потом мы, может быть, вернемся. Надеюсь, к тому времени здесь проложат приличные дороги, а отметины на наших спинах станут просто старыми ранами. – Ты в это веришь? – Юнги скептически приподнимает бровь, но его вопрос не риторический – он действительно интересуется ответом и больше не разговаривает с Тэхёном, как с ребенком. Юнги никогда не был в Северной Столице, не знал и не знает, что за «Пожар» отдал Намджуну и кого приютил в своей мастерской на целых восемь месяцев. Для Юнги Тэхён так и останется обычным мальчиком с Севера, потерявшим семью, пережившим рабство и до сих пор страдающим от ужасных видений. То есть жертвой войны – одной из многих. Юнги думает, что Тэхён уезжает из-за циркача и из-за того, что у них с Хосоком нет «вольных» – чтобы снова не оказаться на руднике или в каменоломне. Тэхён не будет его в этом разубеждать. Может быть, когда-нибудь потом. А может, кто-нибудь другой расскажет Юнги всю правду о его художнике. Неважно. Юнги его поймет. – А почему бы и нет? – отчасти, Тэхён заставляет себя верить. Иначе получится, что он сделал неправильный выбор. А Хосок ведь так надеялся, что он сделает правильный. – Намджун наполовину северянин. Это по крови. А если по духу – так много больше. О предстоящей свадьбе и последующем за ней переходе власти уже объявлено в Городе: свадьба будет совсем скоро. Тэхён принес эту весть и в Деревню. Юнги теперь знает, что когда-то влюбленная в него Принцесса наконец займет свое истинное место рядом с троном. И выбор Чансун он вполне одобряет. По крайней мере, признает, что она выбрала меньшее из зол: – Жулик, конечно, – ухмыляется Юнги и вздыхает, как бы подводя итог: – Но зато масштабный. Хорошо, что Юнги не знает обстоятельств этого выбора. Но о постыдном поступке Намджуна Тэхён тоже никому не расскажет: ему ли судить о чужих ошибках? У него много и своих. Вечером Чимин уговаривает Тэхёна пойти с ним на речку. – Мы больше не будем целоваться, да? – спрашивает Чимин, как только они оказываются одни. Тэхён чувствует себя виноватым, потому что теперь действительно не сможет поцеловать Чимина так, как они целовались раньше. – Прости, но ты ведь меня понимаешь, да? – он обнимает друга за плечи и все-таки целует – в губы, но по-хулигански быстро и несерьезно. – Понимаю, – смеется Чимин. – У тебя теперь есть, кого целовать, да? Я все думал, что это акробат – ну, помнишь, с картины? – а оно вон как! Я его даже не узнал, честно! Это мне уж Юна говорит, мол, смотри – тот самый колдун, а я ей говорю… Чимин все такой же – трещит без остановки, рассказывает Тэхёну, как Хосок все утро работал в мастерской – «одной рукой, да так ловко!» – как разговаривал с Юнги о городских новостях – «мы половину слов не поняли!» – как смущался, когда его благодарили за помощь… – …А как вы с ним спите? Вместе? Вы уже пробовали… ну?.. Или вы все-таки раньше уже… того?.. Ну, вот и то, зачем Чимина понесло на речку: однажды Тэхён сам раздул это озабоченное любопытство. – Нет. Ни раньше, ни сейчас. Мы сегодня первый раз спали вместе, у нас еще все впереди. Чимин разочарованно кивает, и его лицо вдруг становится грустным: – Я знаю, вы ночевали у Юнги. А Юнги… спал у деда. – У деда? В течение дня Тэхён, конечно же, задавал себе вопрос, в какую комнату ушел Юнги – к Чимину или к старому мастеру? Впрямую он узнать не решился, мимоходом об этом никто не упомянул, а лицо Юнги никогда не выдавало ответов на подобные вопросы. Но то единственное лицо, на котором живо отражались все события – то есть лицо Чимина – озарялось радостью только при виде Тэхёна, поэтому догадаться было несложно: Юнги к нему не приходил. – Да, я его видел. Я проснулся, как будто почуял его… Открылась дверь, и он там… стоит, ну, прямо у меня на пороге. Я не подал виду, что проснулся. А он постоял-постоял… долго стоял, я уже устал притворяться… и ушел. Мне надо было открыться да? Скажи? – Нет, ты все сделал правильно. И он тоже все сделал правильно. Пойми, это очень непросто – скрывать себя от людей. Ты ведь и сам боишься, что кто-то узнает, да? Что скажут в мастерской, как расстроится матушка – ведь думаешь же об этом, да? А на Юнги здесь все держится, он в ответе за этих людей, и он боится… Не смотри так, он тоже человек, почему он не может бояться? Если не за себя, то за свою мастерскую, за тебя, наконец… Мы уходим и поэтому тоже: за морем чуть свободнее нравы. Но… Ты знаешь, я думаю, что когда-нибудь он придет. Просто дай ему время. Не торопись… Нет, не стал бы Юнги стоять в дверях и смотреть на спящего Чимина, если бы мальчик был ему безразличен. Не побежал бы к его каморке сразу после того, как насмотрелся на зацелованные губы Тэхёна и Хосока. В этот раз он одумался, испугался или устыдился своего порыва, но когда-нибудь будет и следующий раз. Возможно, тогда Юнги устанет от одиночества, поймет, что Чимин уже не ребенок, и что выбор можно сделать не за кого-то, а вместе. – А ты вернешься? – Вернусь. И расскажу тебе, как мы плавали на большом корабле, с комнатами – все как ты предлагал, помнишь? – Помню, с каютами, – улыбается Чимин.

***

Тэхёна не было чуть больше месяца, но месяц весны – это, оказывается, очень много. Ёнсу и Юна наконец сговорились о свадьбе. По странному совпадению, она назначена на тот же день, в который Намджун станет мужем Принцессы и новым королем. В связи с этим половину сладостей Тэхёна решено приберечь, а сам Тэхён оставляет влюбленным свадебный подарок – пятьсот монет, что когда-то Хосок не донес до мастерской, а Юнги, как Тэхён и предполагал, взять отказался. Одноногий Инсон тоже не терял даром теплых вечеров и охмурил мать Йерим – молодую вдову, которую Тэхён узнал в свой первый вечер в Деревне. Женщине едва ли есть тридцать, она почти вдвое младше своего ухажера, но для Инсона не существует возраста: его живой смешливости хватит еще надолго. У них, конечно, никакой свадьбы не будет, но Йерим уже называет Инсона папой, а Юнги собирается к осени покрыть крышу в домике вдовы, чтобы новой семье было уютнее и теплее. А один из северян – тот, которого еле выходили, когда нашли, – кажется, положил глаз на мать Сонбин и Субина. Она тоже вдова, и ее уже несколько раз приглашали в мастерскую на ужин, где и были замечены взгляды, которыми обменивалась еще одна будущая пара. Тэхёну становится страшно от мысли о том, что он мог начать новую войну и все это разрушить. Все-таки Джин был прав: он не воин, не король, и не осчастливит свой народ, искупавшись в чьей-то крови. Он сделает счастливым всего лишь одного человека – но разве это мало?