Во власти кошмаров

Когда Антонин Долохов впервые услышал, что Тёмный Лорд оказал великую честь сыновьям своего школьного друга и пожаловал им тёмную метку, он решил, что ослышался или не так понял. Но увидев на совсем ещё тонких детских руках чёрный череп со змеёй, впервые усомнился в здравости рассудка их отца и самого Лорда. Какой толк их организации от тощих подростков, которые даже до четвёртого курса не доучились ещё. Убедился он в своём предположении, когда Лестрейндж с непонятной гордостью заявил, что «сам Лорд Волдеморт» одобрил брак его старшего сына с наследницей Блеков, которая, насколько помнил Антонин, была почти на двенадцать лет старше жениха, и не по окончании Хогвартса, а тем же летом. Позже, конечно, стало ясно, зачем самому Лорду понадобился этот сомнительный союз, но тогда Долохов смотрел на своих некогда приятелей, как на умалишённых. Однако не всё пошло по плану. Рудольфус вырос совсем не такой безвольной марионеткой, как представлял Тёмный Лорд. Да, он был скован по рукам и ногам, но зубы у него были острые, и распоряжаться имуществом и финансами Белле он не позволил. После удивительно скорой кончины отца от неизвестного недуга, Руди стал полноправным Главой Рода не только формально. Кажется, такому проявлению его характера не удивился только сам Долохов и, конечно, Рабастан, который всегда признавал за братом безусловное лидерство. И, возможно, Дамблдор – уж очень часто всплывало это имя в рассказах о школьной жизни во время их тренировок на летних каникулах. Но всё это никак не объясняло неподдельный интерес Лорда к братьям Лестрейндж – он предпочитал не делиться своими личными планами, а то, что они у него на этих двоих были, Долохов не сомневался уже тогда. И уверился в этом, когда однажды увидел на Рудольфусе последствия тёмного ритуала. В отличие от вырождающихся Блеков, помешанных на чистоте крови до потери рассудка – почти всегда, буквально, - и тех же Малфоев, на чьих потомках лежало какое-то проклятье, Лестрейнджи были действительно могущественным магическим Родом. У них был статус, традиции, наследие, связи и внушительное состояние. Но славились они не этим. Колдуны и ведьмы, что носили это имя, обладали каким-то внутренним огнём, что делало их заклинания сильнее, чем те выходили у представителей других древних семейств, хоть и не выставляли это напоказ. Они не позволяли этой искре угаснуть, раздувая её, изучая, приобретая знания и навыки, совершенствуясь в магии, как, пожалуй, и должны на самом деле поступать уважаемые представители магического сообщества. И плоды этих многовековых стараний решил пожать Тёмный Лорд. Что именно он делал с Рудольфусом, на которого пришлась львиная доля семейного наследия, неизвестно, но после каждой такой личной встречи Руди двигался, как сомнамбула, не говорил и не ел по несколько дней. Правда, и сам Лорд не выглядел довольным – какую бы цель он ни преследовал, очевидно, достичь её ему не удавалось. В душе Долохов этому радовался. Но опасения в нём всё росли, ведь Лорд был весьма изобретателен, умён и до крайности упёрт. Противопоставить Тёмному Лорду было нечего – в отличие от многих, Долохов пошёл за Волдемортом сам, осознанно. Ему и в страшном сне не привиделось бы, во что перерастёт этот конфликт. Тогда он просто жаждал крови своих врагов, он мечтал отомстить и Лорд предоставил ему такую возможность. Но месть свершилась, гнев утих, а боль, засевшая в сердце, лишь пустила корни, и вырвать её никак не получалось. И вот уже он сам рушит чужие семьи, как когда-то была уничтожена его собственная. И ни уйти, ни остановиться ему не позволено. И сколько их таких? Идиоты. Но не Лестрейнджы, не сопляк Драко, не дурочка Паркинсон, даже не бестолковый Мальсибер и бесхребетный Эйвери, которых в эту непроглядную тьму сбросили их же отцы. У таких, как они должно быть будущее, в этом он был полностью солидарен с Люциусом, пусть тот думал лишь о собственной семье. Им не просто задурили мозги – их не спрашивали. И Долохов не сомневался, будь у того же Рудольфуса выбор тот, прихватив несопротивляющегося брата, скроется где-нибудь на континенте и даже не заикнётся обо всей этой истории с превосходством чистокровных – вот уж кому до политики никогда не было дела. Да и когда бы ему об этом думать? Вот и теперь он погружён явно не в раздумья о нарастающем противостоянии с орденцами, аврорами и шрамоголовым мальчишкой. Но что за мысли обуревают беспомощно сжавшегося на зелёном покрывале человека без его позволения узнать Долохов не мог. Он просто ждал, когда тот возьмёт себя в руки или хотя бы вынырнет из так напугавшего его брата состояния. Время шло, а лицо Рудольфуса по-прежнему скрывалось под водопадом волос, однако дышать он стал ровнее и мышцы, пусть и неохотно, но расслаблялись. Антонин, даже пребывая в глубоком раздумье, подмечал каждое едва заметное изменение, так что, когда на него уставилась пара смертельно уставших глаз, он тут же протянул успокаивающее, а затем и укрепляющее зелья. Руди выпил их, не противясь и не раздумывая – в компетентности Долохова он никогда не сомневался. Тот знал, что и как лечить, чтобы не навредить ещё больше - колдомедиком он стал бы не хуже, чем бойцом, сложись всё иначе. А ещё Рудольфус ему доверял. Именно в его обществе всегда мог найти понимание. Антонин относился к тому редкому типу людей, которые умеют слушать и унесут чужую тайну с собой в могилу. Но есть вещи, которые произносить вслух просто нельзя. Почему нельзя, Руди объяснить сам себе не мог, но чувствовал, что язык не повернётся рассказать о кошмарах, о сомнениях - были ли это сны, - о страхах, о диком первобытном желании забиться в тёмную узкую нору, подальше от всего мира, чтобы там и закончить своё бессмысленное существование. Он устал, он так устал выживать. Знает ли Рудольфус Лестрейндж, что такое жизнь? Нет, ведь с того момента, как он начал осознавать себя, как личность, он то и дело, что выживает. Но и умиреть не может. Забавно же – для него, Пожирателя Смерти, смерть – непозволительная роскошь. За всеми этими переживаниями Руди чуть было не пропустил мимо ушей сказанное ровным голосом: «Как полагаешь, у Лорда была возможность пробиться через твои ментальные щиты?» Очевидно, это был вопрос, но звучал он для них обоих, как утверждение. Но зачем? Зачем Лорду истязать Рудольфуса столь диким образом? Чем он подобное заслужил? Или, что вернее, чего Тёмный Лорд добивается? Этого не понимал не только Долохов, но и сам Лестрейндж. И почему ему в голову не пришло? Как он мог не почувствовать вторжения в свой разум? Если бы не принятое ранее успокаительное зелье, Малфой был бы в своём праве предъявить счёт за ещё одну разрушенную комнату, пусть и в виде ироничного комментария в адрес лестрейнджевской сдержанности. Кто бы мог представить, когда их движение только зарождалось, что в недалёком будущем они будут бегать за детишками по министерству, терроризировать магглов, а сами станут подачкой для грязных оборотней? Никто ни на минуту не сомневался, что Лорд исполнит свою угрозу и никто, кроме самого Рудольфуса не знал, что в какой-то степени эта угроза уже претворена в жизнь. И как долго он собирается истязать своего слугу? Пока тот не провинится? Сможет ли Рудольф всё это время не спать? Конечно нет. И Лорд это прекрасно понимает. Он хочет, чтобы Лестрейндж оступился. И тут всё возвращается к основному вопросу: Зачем он этого добивается? Видя, как Руди всё глубже уходит в себя, Долохов констатирует очевидное: «Он окончательно обезумел». Отчего-то эти слова, словно спасательный круг, помогают измученному человеку на постели вынырнуть из океана отчаяния, в котором он снова начал незаметно для самого себя тонуть. Ему всё ещё страшно, горько и больно, но осознание, что имеешь дело с сумасшедшим показывает реальность такой, какая она есть. Руди не несёт ответственности за помыслы и действия помешанного нелюдя. А ещё это зарождало надежду, что для них есть выход из этой патовой, как не погляди, ситуации. Ведь псих, даже могущественный, имеет куда больше слабостей, чем здоровый человек, имеющий внятные цели, осознающий свои действия, принимающий взвешенные решения, а главное – думающий о последствиях. На этом его и можно было подловить. Вопрос - как? Долохов, глядя на то, как сменяются эмоции на лице Лестрейнджа, почти слышал щелчки и срежет шестерёнок у того в голове и примерно представлял, о чём может быть этот мыслительный процесс, но сам не вклинивался. Что бы Рудольфус там себе не надумал, это его успокаивало, выводило из накатившей внезапно апатии, что не могло не радовать. Потом, наверняка, придётся усмирять разгоревшееся пламя внутри этой деятельной натуры, но это после, а пока пусть набирается сил, как умеет. Ему даже удалось убедить Рудольфуса составить ему компанию за чаем с сэндвичами и во время лёгкой трапезы разговорить. О чём-то Лестрейндж говорил охотно, о чём-то упорно молчал и именно из этого молчания наблюдательный собеседник смог бы сделать верные выводы. Долохов был наблюдательным. Как и оцепеневший в дверях Малфой, который зашёл убедиться, что с его гостем и в каком-то смысле родственником всё в порядке и аккуратно «порадовать», что хоть одного Лестрейнджа удалось на время нейтрализовать сонным зельем – взбунтовавшийся было Рабастан крепко спал в своих покоях. К страхам Люциуса прибавился ещё один – в отличие от Рудольфуса, он окклюментом не был, как и его жена и сын. А ещё жалость. Впервые после того, как Пожиратели сбежали из Азкабана, он вспомнил, почему никогда не пересекался с Лестрейнджами в Хогвартсе – когда он заканчивал школу, братья туда ещё даже не поступили - совсем ещё мальчишки, которые провели половину жизни за решёткой. И, если вспомнить, не так уж и много времени они наслаждались свободой даже в годы юности: Лестрейндж старший забрал своих сыновей для церемонии бракосочетания Руди и Беллы сразу после экзаменов и дальше они уже учились на дому. А СОВ и ТРИТОНы они точно сдавали в один год – Лорд Лестрейндж тогда так хвалился перед отцом самого Люциуса. А уже через пару лет был тот злосчастный Хэллоуин. Или позже? Не могло же так случиться, что в Азкабан посадили несовершеннолетних пусть те и были жестокими убийцами и убеждёнными Пожирателями Смерти. А они ими были? В расчётах Малфоя что-то не срасталось. Он почти сразу покинул гостевую комнату, так и оставшись незамеченным, и стремительным шагом направился в свой - пока ещё свой - кабинет. Мысль, что пришла ему в голову казалась абсурдной, но вместе с тем и перспективной. То судебное заседание было действительно скандальным, ещё бы: пострадали авроры, один из преступников оказался сыном самого Крауча, да ещё и совсем юным – ему тогда, кажется, было лет девятнадцать. И безумная Беллатриса со своими вечными истериками и угрозами. Неудивительно, что двое других обвиняемых оказались в тени. И кто сказал, что это было незапланированно – суд сразу над четверыми – интересный и весьма необычный расклад. Если же Люциус не ошибся, то их отправили в Азкабан до достижения совершеннолетия. А вдруг Фортуна вновь повернётся к нему лицом и окажется, что Министерство обрекло на пожизненное заключение невиновных лишь за наличие у тех тёмной метки, ещё и до того, как это вообще стало считаться преступлением. И сделало оно это намеренно. Впервые за долгое время Люциус почувствовал себя самим собой. Если и существует малейшая зацепка, он её найдёт. И извлечёт из всего этого максимальную выгоду для своей семьи. И если при этом оправдают Лестрейнджей, что ж – они ведь тоже часть семьи. А захотят ли они способствовать его замыслам, и одобрит ли их Тёмный Лорд, уже не существенно – выкручиваться Люциус умел мастерски, даже из самой безвыходных ситуаций.