демоны на потолке

где он? почему постель холодная? кто украл любовь? сынмин просыпается один. среди мыслей, люминесцентных звёзд и холодного запаха похищенного счастья, пока со стен и потолка смотрят-смотрят-смотрят. кажется. может и не смотрят. может, это всё сон? и во сне кажется, как не смыкая глаз наблюдают демоны в оболочках комнатных растений в расписаных маркером горшках. всё это ненастоящее, наверное. сынмин хочет так думать. всё это плохой сон, галлюцинации от новых снотворных и сейчас его вытянут на поверхность этого океана, куда стекаются все слезы мира, туда, где явь, где постель тёплая, где чонин на кухне готовит завтрак, где никто не крал любовь. потому что это всё такое страшное, холодное, что не может быть по-настоящему. чонин, к тому же, не пахнет вином, которым пахнет этот сон. явь не хочет возвращаться. а сынмин не хочет мёрзнуть даже в плохом сне. потому что в плохом сне пуховое одеяло с пятном от чая не греет, потому что холод пробирает до костей и разбивает термометр за окном — или это трескается от фантомных морозов нежное сердце сынмина. во сне всё не так. во сне темно, к тому же. чонин ведь всегда включает свет везде, потому что боится темноты. чонина нет во сне и сынмин хочет наверх сквозь потолок, на котором сидят демоны, чтобы рукой чонина его вытянуло сквозь бетон и солёные слёзы туда, в тёплую явь, где свет включён, ключи на полке в коридоре с брелочком лисы и милый нини в разных носках приготовил завтрак. сон не заканчивается на холодной воде из-под крана, на засохших растениях на подоконнике в кухне, чьи горшки тоже расписаны перманентным маркером. сон не заканчивается. во сне сынмин готовит себе сам, опаздывая проснуться. во сне всё горит. щёки печального минни, яйца на сковороде и болящая почему-то душа. всё горит, саднит, болит, но почему-то всё ещё холодно, будто горящие батареи не греют. сынмин знает, что так бывает только во сне. но он опаздывает вернуться к чонину, в тёплую и светлую явь, пока бесцельно собирается на туманную улицу, натягивая через голову разноцветные футболки и свитера. красивые цвета, наверное. печали, горечи, горящей души, треснувшего от мороза сердца. наверное. может, и не эти цвета. наверное, это фиолетовый, зелёный, любимый вишнёвый чонина, солнечный жёлтый сынмина. да, конечно, цвета печали ведь не существует. только, может, для печального минни и демонов этой квартиры, которые шкодничают в этом отвратном сне, который всё не хочет заканчиваться. должно быть, сейчас просто глубокая ночь. почему в далёкой-родной яви не звенит будильник нини? конечно, сейчас просто не утро. и там, наверное, тоже холодно, поэтому через куртку и два свитера цвета боли и ледяного огня сынмин мёрзнет во сне, который не хочет заканчиваться. даже когда сынмин выходит на туманную улицу. когда бредёт дворами, шуршит листвой на асфальте и своей сгоревшей в пепел душой. бредёт куда? должно быть, в магазин у дома. конечно, туда. он всегда ходит туда с утра за вкусной выпечкой. он молчит, потому что у него нет голоса. его забрали, наверное, растения в побитых горшках на полу в коридоре. а мог бы говорить. говорить-говорить-говорить. как обычно, с чонином, конечно. точно, в плохом сне нет милого нини с тёплой улыбкой. ничего, ночь заканчивается. кажется, сынмин видит своего драгоценного нини там, вдалеке, мельком. он теряется за женщиной с тележкой, теряется среди мыслей, в холодном запахе разбитых термометров и сердец, среди звуков магазинчика из яви. сынмин хочет наверх, сквозь облака и океан чужих слёз, хочет к чонину, даже если там, у чонина ещё тёмная ночь. зато там она тёплая, а у сынмина мёрзнут пальцы, когда он хватает за тонкое запястье какого-то мальчишку. обознался, конечно. чонин ведь сейчас где-то далеко, наверху, думает, как достать его из этого плохого сна, прямо со дна огромного океана. а может, это не океан даже? озеро. лужица. конечно, конечно, или полная ванная в квартире, где включены все лампы. скоро сынмин вынернет, а пока он видит, как милый нини мелькает в толпе, улыбается в отражении витрины, чувствует его лучащиеся глаза во взглядах других. наверное, кассиры в магазинах тоже смотрели в эти прекрасные глаза, иначе почему же? сон не пугает, но ноги в тёплых сапогах скоро перестанут работать их придётся починить демонам из горшков. сон, он... неприятный. в нём нет чонина и включённых ламп, в нём туман вместо яркого солнца. он отвратителен, потому что милый нини прячется в чертах других, в облаках, которые похожи на лис, в толпе, стоит в другой очереди в магазине сон, он. не отпускает, когда сынмин выходит в объятия холода улицы с пакетом вкусной выпечки в рюкзаке. не отпускает из своих колючих объятий, в которых бредёт сынмин, оглядывая улицы. наверное, чонин всё же здесь и сейчас он тоже поймает в кольцо тёплых рук. ведь чонин — единственное, что действительно сможет согреть сынмина в этом отвратном сне. поэтому печальный минни с треснувшим термометром за окном, конечно, обязан найти его и согреться, пока руки не посинели в вязанных перчатках и пока полыхающие холодным красным щёки не превратились в пепел, как душа, прогоревшая вместе с яйцами на сковородке. сколько прошло времени? почему так холодно? где же чонин? почему сон не отпускает. с точкой. сынмину не интересно, наверное, почему никто не вытащит его тёплой рукой сквозь слёзы и толщу облаков, потому что ночь когда-нибудь кончится. даже если в этом ужасном сне сынмин бродил дворами сквозь серость улиц шестой час. сидит на скамейках, высматривает макушку цвета счастья или, хотя бы, того, кто украл у него любовь. кого-нибудь с большим-большим мешком конечно, вроде вон того мужчины, но он лишь выкидывает большой-большой пакет мусора. идёт-бежит-кричит. его дорогой, милый нини мелькает в толпе, растворяется в воздухе и сынмин чувствует его запах тепла и дома. печальный минни забредает в другие районы, а силуэт его маленького, дорогого чонина прячется в его же подъезде, в его же квартире, где стало лишь холоднее. где не хочется снимать куртки, где поверх разных носок с ёлками и радугой нужно натянуть ещё одни, шерстяные. чонин такие любит, потому что у него мёрзнут лисьи лапки. сынмин не снимает куртки, потому что дома холодно. а ещё демоны в виде растений на подоконника пугают. это страшный сон. точка. вопросительный знак. да, наверное, если становится страшно в собственной квартире, в закрытой комнате, в одиночестве, когда завесой тайн и отвратного сна его закрывают запахи мороза, печали и свет люминесцентных звёзд. должно быть, конечно, это кошмар. отвратный, нужно сказать, кошмар. наверное. наверное, хуже, чем тот дешёвый ужастик, который нини из далёкой и тёплой яви включал всегда, когда фильм был лишь предлогом. они, наверное, ни разу и не досмотрели до конца ни один из этих ужасно нестрашных ужастиков. а этот сон? сынмин не хочет его досматривать, обхватывая колени руками и прячась в воротнике куртки от демонов в горшках и на потолке. на потолке их всегда, вообще-то, много, сынмин не любит туда смотреть. и смотрит. потому что туда, конечно, спрятался и чонин, который может договориться даже с демоном с пятью глазами, которые не мигают. его черты демоны выкладывают из трещин и пятен. сынмин думает, что сейчас его вытащат из этого плохого сна и вернут в тёплую явь, где уже утро, потому что за его окном ночь. у него прошло больше двенадцати часов, а там, у его милого нини? должно быть, лишь светает. сынмин смотрит на демонов, на черты чонина на потолке из трещин и пятен, и ждёт. спасения, чужой нежной руки, которая поможет вынырнуть со дна ванной из слёз. наверное, её наплакали всего дюжина. всего ничего. сынмин просто заснул. проснулся. попил воды, горькой, из-под крана. снова заснул и снова проснулся. с утра. кажется, это тёплая явь, потому что тут тепло и милый нини спит рядом. только он какой-то... ненастоящий. тот, из отвратного сна, растворившийся в покрытии потолка, был живее. — нини? нини, это ты? мне приснилось что-то странное. — сынмин. чонин ведь не открывал рта? Чонин ведь не открывал рта? Зато открыл глаза – такие же светлые и звёздные, любящие и любимые, как и всегда. Только вот… неживые. Чуть-чуть совсем, какие-то мутные и стеклянные. Но стоит Сынмину моргнуть и странные-страшные глаза милого Нини смотрят на него привычно-влюблённо и сверкают жизнью. Наверное, это всё же неприятные побочные эффекты новых снотворных, инструкцию к которым грустный Минни даже не думал читать. Да и зачем, если его лучшим лекарством от плохих снов всегда были тёплые объятия сквозь пушистую кофту под одеялом с пятном от чая? – Я люблю тебя. Доброй ночи, – Чонин улыбается и дарит лёгкий поцелуй в лоб, прежде чем выпутаться из вязи чужих пальцев и рук, – Выходи быстрее, я быстро готовлю. И милый Нини исчезает из комнаты, будто растворяется. Всё это очень странно, но Сынмин, с паникой глядя в окно, за которым тёмным одеялом без единого пятна от звёздочек ночь укрывает город, хочет думать, что это ему лишь кажется. После того ужасно-холодного сна цвета печали и небо представится тёмным, даже если электронные часы показывают 8:12. Люминесцентные звёзды на стене горят опасным синим, и грустный Минни вспоминает свой свитер цвета разбитого сердца, который не согрел его в одиночестве сна и в окружении демонов в цветочных горшках. Горшках, которые в тёплой яви почему-то разбиты. Сынмин оглядывается боязно из-под завесы мыслей, страхов и демонов и видит их с Нини комнату в тёплом свете гирлянд и лампы, такую же, как и всегда – с лоскутными одеялами на стенах, с кучей подушек, демонов и ночников, с кружкой из-под кофе и с удивительным одиночеством, которое бьёт по сердцу и не даёт дышать. Чонин всё ещё на кухне, там всё ещё бежит наверняка горячая вода и Сынмин ступает босыми ногами на холодный пол. В голове бьются воспоминания о поломанных холодом термометрах и ногах, которые чинили демоны с потолка и горло сдавливает странный страх, сотканный из трещин и пятен, из которых собрался во сне образ любимого Нини. Сынмин вдыхает глубоко раз – и лёгкие заполняет тёплым воздухом. Сынмин вдыхает глубоко два – и в груди селятся окрашенные в тёплый свет демоны. Наверное, их прогнать может только солнечный Чонин, и грустный Минни спешит на кухню. Но знакомая квартира вдруг смеётся, как демоны в груди и на потолке, и издевается, вытягивая коридоры, меняя местами комнаты и выдавливая из глаз слёзы, полные непонимания, в которых к ночи утонет Сынмин, моля о возвращении в тёплую явь. А ведь уже ночь. – Сынмин-а, ты идёшь? – в голосе Чонина пляшет огонь, сжирающий сердце, улыбка и что-то похожее на маленького демона из цветочного горшка в коридоре, который всё ещё не вернул голос. Грустный Минни ничего не отвечает, обёрнутый в кокон из заляпанного чаем одеяла, и делает ещё один шаг. Он не падает в пропасть, ведь его подхватывают с потолка верёвками из трещин, и вдруг оказывается на маленькой кухне, где вкусно пахнет свежими тостами, где тёплый свет окутывает хрупкую фигуру, полную фантазий, где демонов почти нет, ведь есть огонь. В груди множатся принесённые из проклятых коридоров сомнения и слёзы из глаз катятся тем сильнее, чем больше Сынмин не понимает. Почему Чонин будто ненастоящий, а ноги его не касаются пола? Почему за окном ещё ночь, ведь в коридорах страхов Сынмин бродил так долго? Кто украл любовь, которая витает в воздухе настолько явно, что сразу понятно – не настоящая. Как и милый Нини. И из настоящего на кухне лишь ползущие из коридоров демоны. В луже слёз под ногами Сынмин утонет, стоит ему снова заснуть. «Проснуться» – звучит в голове голосом Чонина, который не открывал рта и Сынмин, кажется, сходит с ума окончательно. Это всё нереально! Ему страшно! Он не знает что происходит не знаетне знает нез нает незнаетнезнаетнезнае Как мысли в голове, в этой яви, которая и не явь вовсе, путаются вещи. Чонин орудует ножом как обычно неосторожно, но порезов на его руках не появляется и это становится последним, что заставляет Сынмина наполнить свою грудь демонами. Это не явь, явь была там – за океаном слёз, где нет Чонина. Явь была холодной, а это тёплое, проклятое пятиглазыми демонами место ей лишь притворяется. Чонина уже не существует, но Сынмин не готов отпустить его вот такого – живого, тёплого, даже если без порезов на руках от неосторожного взмаха ножом, и он бросается обнять. Бросается на смерть, сквозь демоном и опасный синий свет люминесцентных звёзд, которых никогда не было на кухне. Бросается, чтобы его рука прошла сквозь сотканное из демонов и лоскутов одеял тело. Сынмин жмурит глаза, роняет слёзы, кричит и одёргивает руку, в которой остаётся холодное бумажное сердце милого Нини. он просыпается. в холодной яви ничего не меняется. за окном – разбитый холодом термометр, на стульях висят свитера цвета горя, холодного пламени и боли. люминесцентные звёзды спокойно сверкают белым. сынмин просыпается один. среди мыслей, люминесцентных звёзд и холодного запаха похищенного счастья, пока со стен и потолка смотрят-смотрят-смотрят. сынмин разжимает кулак и не видит в нём чужого сердца. своего тоже в груди как будто нет. где оно? почему постель холодная? кто украл любовь?