ПРОПАВШИЕ

      Он не ожидал, что квартира художника будет похожа на выставочный зал. Но и сказать, что обстановка его не удивила, тоже не совсем правильно. Просто Рольф раньше не заглядывал в застенки мира живописи — не приходилось. Оттого нагромождение холстов, мольбертов, заляпанных цветными брызгами, повсеместно разбросанные кисти, наброски, мастихины, тюбики и банки с растворителями, от которых тянулся специфический запах, показалось настоящим бардаком.       Да и сам художник больше напоминал барыгу-хипстера или бандита из мотоклуба: крепкое телосложение, борода, светлые патлы до плеч, от запястий до локтей тянулись олдскульные татуировки. И только его очки в тонкой оправе ненавязчиво намекали, что Сёрен Расмуссен не завсегдатай уличных мордобоев. Хотя по воспалённым глазам видно, что он либо побухивал, либо дул. А может, и всё сразу.       — У меня не прибрано, правда, — равнодушно, но всё же оправдываясь, сказал Расмуссен, когда Рольф прошёл в квартиру.       — Меня это не волнует. Где будет удобно поговорить?       Художник развёл руками:       — Везде. Хоть здесь.       И жестом указал ему на старинное оранжевое кресло. На общем фоне оно выглядело как раритет с антикварной свалки или как артефакт, вокруг которого построили этот дом.       Рольф достал диктофон, уточнил, не возражает ли Расмуссен против записи, и уселся в кресло.       — Давайте с самого начала, герр Расмуссен.       — Просто Сёрен, прошу. Я всё равно никуда не тороплюсь.       Он усмехнулся, но от Рольфа не укрылось, что и в его мимике, и в его голосе проскользнула как минимум горечь. Хорошо — значит, он будет откровенен.       — Как долго вы были знакомы?       Его ответы вырисовывали совершенно иную картину. Он не захлёбывался соплями о том, какая это была милая и талантливая девочка, как её все любили и прочее. Даже наоборот: он вытряхнул из памяти все её недостатки, косяки и слабости. Как будто хотел подкинуть дерьмеца для статейки в жёлтой прессе.       — Она была трудным подростком?       — О, нет. С ней всегда было легко. Просто она видела этот мир иначе, но с этим почти никто не хотел считаться. У неё всегда было много друзей и компаний. Она помогала бездомным… Как волонтёр. Даже там у неё были друзья, если так можно сказать. Но она никогда ни к кому не привязывалась, понимаете?       — Разве что к вам. Ведь она сказала, что любит вас?       Расмуссен закрыл глаза и опустил голову. Как будто услышал приговор.       — Нет. Она не любила меня, — в той же позе ответил он и посмотрел Рольфу в глаза: — Просто ей хотелось, ей было нужно, чтобы это было так, понимаете?       Рольф не ответил.       — Возможно, если б я не стал переубеждать её в этом — не случилось бы той аварии… Она с детства училась у меня. Она просто привыкла ко мне. И я видел в ней ученицу, талантливую девушку. Не женщину, детектив, — Сёрен сдвинул очки и потёр глаза пальцами, — Семья, отношения — не мои сильные стороны.       Почти то же самое Рольф сказал Камилле перед разводом. На её вопрос, смогут ли они начать сначала, может ли что-то измениться к лучшему, он ответил: нет. Он бы, конечно, мог сказать иначе, мог бы даже попытаться изменить себя. Но Рольф твёрдо знал: рано или поздно он вернётся к себе прежнему, и Камилла снова будет страдать. Будут страдать девчонки. Он не хотел ломать их жизнь ложью — они ещё будут счастливы, пусть и без него.       — Почти шестнадцать лет прошло, — Расмуссен отвлёк его от раздумий. — А я так и не смог полюбить никого сильнее, чем любил её мать. Впрочем, это уже не относится к вашему делу. Простите, я не предложил вам кофе, — он снова надел очки и как ни в чём не бывало улыбнулся.       — Не откажусь.       Он отправился на кухню, а Рольф поставил диктофон на паузу.       С виду Сёрен Расмуссен производил впечатление толстокожего, даже циничного человека, которого довольно трудно чем-то зацепить, а при более близком рассмотрении он оказался довольно чувствительной натурой. Как, наверное, романтично это выглядит со стороны: любить женщину, которая осталась с другим, а потом и вовсе умерла — это надо умом поехать. Хотя как раз это и отличает таких творческих людей, как Расмуссен, от общей массы. Кстати, что он вытворяет?       Рольф поднялся с кресла. Навряд ли Расмуссен хотел, чтобы его мазню разглядывали до завершения, но любопытство слишком велико. Немного странным выглядело то, что почти все холсты писались в разных стилях. Рольф не сильно понимал в живописи, но ему всегда казалось, что каждый художник работает в какой-то одной теме. Портреты там, море… На ум пришло слово «Кубизм», когда взгляд упал на небольшой холст, изображение на котором словно запикселено. Хотя может это и не очень кубизм?.. Плевать.       Но особое внимание привлёк холст на столе на раскатанном рулоне крафтовой бумаги. Кажется, Расмуссен приготовил его к упаковке — рядом канцелярский нож, бечёвка и пузырьковая плёнка. На картине мелькали фигуры и лица на фоне водоворота. На первый взгляд это был какой-то психодел. Но вглядываясь в детали, Рольф почувствовал, что во всех этих формах и сочетаниях есть нечто закономерное, гармоничное и даже притягательное. Глядя на эту картину можно было почувствовать… лёгкость?.. освобождение?.. Как, мать его, он это нарисовал???       — Мне она тоже нравится, — Расмуссен вернулся с чашкой кофе и протянул её Рольфу. — Такие полотна разлетаются, едва засыхает лак. Эту пожелали купить прямо в первый день последней выставки. Покупатель даже не пытался сбить цену. Готовлю к доставке, как видите.       — Красиво. Или… ужасно. Не знаю, какова была ваша задумка, но картина притягивает.       Художник засмеялся, поправляя очки, и мотнул головой:       — Это не моя, — он ткнул пальцем в правый нижний угол, где спрятались буквы «GG».       — Кто это?       — «Серый Гусь». Но вам она знакома под другим именем.       Рольф снова посмотрел на холст: теперь уже как на зашифрованную подсказку, разгадав которую, он поймёт, как найти её.       — Необычный псевдоним. Почему именно «Серый гусь»? Помню, так назывался раннесредневековый судебник. Она увлекалась историей или юриспруденцией?       — Она?! — Расмуссен хохотнул и уселся на высокий табурет рядом. — Она из тех, для кого Олав Трюггвасон и Олав Святой — один и тот же король. Нет, история — не про неё. Но не только судебник носил такое название. Подумайте, детектив.       В голове Рольфа тут же стало слишком тесно от разнообразных теорий. Однако долго мучить его Расмуссен не стал:       — Водка.       Чтоб его!.. Это то, о чём бы он подумал в самую последнюю очередь. Это соотносилось примерно так же, как если бы Ларс фон Триер взял псевдоним «Джонсонс Бейби» или типа того.       — Оригинально. В жизни бы не догадался. Почему вы продаете её картины?       Расмуссен сник. Этот простой вопрос, казалось, вверг его в пучину настоящего отчаянья. Что не могло не отразиться на его лице: за несколько секунд он словно постарел лет на десять-пятнадцать: мешки под его глазами отяжелели и потемнели, глубокие морщины рассекли лоб, а изо рта вырвался болезненный вздох.       — Мне есть, на что жить, детектив. Сами видите, мне много не нужно. Но когда она вернётся… Я не знаю, какой она будет… Ей понадобится помощь. Ей нужны будут деньги… — Следующим ответом он предвосхитил один из вопросов, которые Рольф собирался задать чуть позже: — Я и раньше продавал её картины. Не часто. Но большинство её картин я хранил, а ей переводил свои деньги, чтобы она верила, что её талант востребован, и не бросала рисовать. Теперь её нет. Зато появились люди, которые действительно ценят её творения — какая ирония, да?.. Незадолго до аварии я переводил ей крупную сумму. Не знаю, успела ли она потратить её...       — Да. Она обналичила те деньги. Но буквально на следующий день несколько её подруг перевели ей не менее крупную сумму в общей сложности — она просила у них в долг. Не знаете зачем?       Расмуссен безучастно покачал головой.       — Не думаю, что для тусовки в клубе.       В памяти Рольфа снова всплыл тот вечер в «Плазме»: именно «Гуся» она просила у бармена по имени… Дьявол… Как же его звали?       — У неё в Копенгагене был близкий друг бармен?       Оказалось, Нильс Альстрём давно перебрался из Копенгагена в Мальмё. Даже работал на соседней улице, что очень облегчало график и расходы Рольфа. И это был не дешёвый ночной клуб, а вполне приличный бар. Да и сам бармен выглядел совершенно иначе: уже не взъерошенный парень, а вполне себе даже интеллигентного вида молодой человек с аккуратно уложенными волосами, в кипенно-белой идеально выглаженной рубашке и со строгой бабочкой под воротничком — совсем другой человек! Вот только Нильс не очень обрадовался новому клиенту в это солнечное безветренное утро.       — Я вас помню, — тут же мрачно произнёс он, когда Рольф сел за стойку и положил перед ним фото. — Не знаю, хорошо ли, что её ищете именно вы.       — Есть основания не доверять?       — Полагаю, есть основания не отвечать на ваши вопросы тет-а-тет, — Нильс поставил перед ним пепельницу. — Видите ли, больничный здесь не очень хорошо оплачивается.       Не очень любезно с его стороны было начать разговор с плевка, пусть и завуалированного, но всё же прямо в лицо. Однако Рольф прекрасно отдавал себе отчёт в том, что недоверие и опаска Нильса справедливы: он бы тоже не горел желанием уединиться с типом, которого за «систематическое превышение полномочий» смачно отхуесосили на каждом канале страны, в каждой сортирной газетёнке.       — Чудно. Тогда расскажи всё, что можешь, здесь и сейчас.       Бармен выдержал его сосредоточенный взгляд и мельком оглядел полупустой зал.       — Кофе?       — Американо. Почему «Серый гусь»?       Нильс удивлённо поднял брови и усмехнулся:       — Простите?..       — Почему не «Аквавит» или «Коскенкорва»?       — Что ж… Я думал, вы спросите как давно мы знакомы, какая она была…       — Навряд ли ты ответишь на эти вопросы нечто новое, — Рольф положил рядом с пепельницей диктофон. — Нет возражений?       — Ради бога. Просто ей нравилась эта водка. Первая водка, которую она попробовала. За бутылку этой водки она нарисовала портрет одной из моих девушек. Красиво вышло.       — Не сомневаюсь.       — Это был её… талисман. Хотя в последний раз он ей не очень помог.       — Когда именно?       Нильс поставил перед ним чашку горячего американо и ухмыльнулся:       — О, не, не в тот вечер в «Плазме». Она на вас не жаловалась.       Сучёныш. За такое в помещении для допросов он бы выхватил в один момент. Но сейчас Рольф только натянул улыбку, сделал глоток кофе и ответил:       — Рад слышать.       — Ладно, без обид. Я тогда ехал с ней на кремацию её бабушки.       — Вы встречались?       — С кем?       — С её бабушкой, — невозмутимо уточнил Рольф.       На этом моменте Нильс завис, очевидно, не очень понимая, как реагировать. Но всё же не впал в капитальный ступор и рассмеялся:       — А… Нет, мы были просто друзья. Просто у неё в очередной раз сломался Гольф, и я подвез её. Ну и решил не бросать её в кругу семьи.       — С ними были конфликты? Ведь отец любил её…       — Он любил свои рестораны, — отрезал Нильс. — И новую жену. А её он любил тыкать в дерьмо и в то, насколько она ему не соответствует. В тот день она попрощалась со своей единственной семьёй — её кремировали в печи кладбища Биспебьерг.       Нильс не сказал ничего нового — лишь подтвердил то, о чём Рольф догадался почти сразу: у неё не было тёплых отношений с семьёй и близкими. Она была сама по себе. Но теперь вдобавок к этому вырисовывалась более полная картина: у неё вообще никого не было, как бы странно это ни звучало: ни семьи, ни друзей, чьи многочисленные контакты пестрели в материалах. Кирстен? Подруга, вне всяких сомнений, самая близкая. Но больше мать, особенно ввиду значительной разницы в возрасте. Нильс — действительно друг, но и ему она так и не открыла, что происходило с ней. Подпускала чуть ближе к своему миру, чем остальных, но держала дистанцию. Он видел и чувствовал, что с ней что-то не так, но никак не мог повлиять на это. И не потому, что не хотел или занят — просто она не позволяла.       — Сёрен Расмуссен говорил, что она иногда помогала бездомным.       — Да, в самом деле. Об этом знали немногие, правда.       — Почему?       Нильс отвлёкся на нового посетителя, заказавшего два кофе и десерт, но вскоре он вернулся и спросил:       — А сами как думаете? Одно дело — велопробег, митинги «зелёных», помощь сиротам, и совсем другое — возня с бомжами. Так её отец и говорил.       — Она тратила на это личные деньги? Брала в долг для кого-то?       — Никогда не слышал от неё такого. Если она и брала, то немного и максимум на пару недель, чтобы потусить. Но точно не в Копенгагене на Истедгаде.       Куда не хотелось ехать — именно на Истедгаде. На эту улицу, представляющую собой коллаборацию исторического наследия, богемного духа и криминального разгула, Рольф наездился ещё в годы работы в убойном отделе. Особенно в центр помощи бездомным — сборище алкоты, проституток, наркоманов, бомжей и прочих отбросов. К тому же зайти туда и не собрать по дороге от двери до регистратуры все известные проклятия в свой адрес — нечто из области фантастики. Годы его отсутствия там навряд ли сильно изменили отношение: уж если его запомнил бармен, который видел его всего пару раз, то эта кодла просто так не забудет.       Но лица там менялись довольно часто. И чаще по вполне понятным причинам: кто спивался, кто старчивался, кто просто подыхал в заброшках и на помойках… ну и так далее по ситуации. Впрочем, сейчас это было не очень кстати: никто, даже из персонала центра, не вспомнил нужной «сотрудницы». Либо не хотел связываться с копом, пусть и бывшим.       Рольф уже было пожалел о зря потраченном времени и бензине, когда возвращаясь к машине, заметил краем глаза, что за ним наблюдают. Очень внимательно. Но и очень осторожно.       Он смял пустую пачку сигарет и медленно прошёл до урны; позади зачуханной кучки алконавтов ютился аналогичного, но более опрятного вида дедок. До боли знакомый — сто процентов проходил по какому-то делу из разряда «поджог, убийство, переход на красный свет». Других в убойном отделе и быть не могло. Но мчаться за ним не самая хорошая идея — он быстро растворится в толпе и тогда уже лови пальцами воду...       Рольф неторопливо направился в ближайший магазин, мельком поглядывая, куда двинется тип. И был прав — он шёл за ним. Но по-прежнему на расстоянии. Как будто гадал, стоит подойти или нет. Хитрожопая скотина! Ведь он прекрасно понимал, что Рольф его видит. Значит, ему есть, что сказать, а эти кошки-мышки — очередной хитрый намёк: ты мне — я тебе.       Рольф взял две пачки Лаки Страйк, бутылку Туборга и вышел на улицу, остановившись у входа так, чтобы его было хорошо видно. Вернее, не его, а то, что у него в руках. Бинго! Он идёт…       — Сегодня необычайно хорошая погода, не находите, сержант Хегер? — прохрипел дедок учтиво.       — Заканчивай, — Рольф протянул ему пачку сигарет и пиво и кивнул на переулок, куда с грохотом въезжал мусоровоз. — Отойдём?       — Благодарю, но не… Может, здесь?       — Ну не выбью же я тебе зубы.       — При всём уважении, не могу быть уверен в этом. К тому же у вас масса способов ведения диалогов, помимо челюстно-лицевых…       Он развернул пачку, интеллигентно сунул обёртку в карман и попросил зажигалку.       — Ладно, поговорим здесь, — прикурил ему Рольф.       — Вы ведь ищете девушку?       — Не хочешь со мной? У тебя неплохо получается.       Старик поднял мозолистые ладони и хохотнул:       — При всём уважении…       — Я весь внимание, — Рольф снова включил диктофон, не заботясь о том, нет ли у старика возражений.       — Если это попадёт не в те руки, — внимательный взгляд из под морщинистых век упал на гаджет, — мне не жить. Я не настаиваю. Только прошу.       И тем не менее Рольф остановил запись и убрал диктофон в карман куртки.       — Она приходила сюда. Просила помощи, совета.       — У тебя?!       — И не раз, — кивнул дед. — Много жаловалась на семью, отца…       Хотя чего удивляться? После всего, что Рольф узнал, её откровения с бомжом не вызывали недоумения. Даже многое расставили на свои места: не столько приступы филантропии толкали её к такой деятельности, сколько желание видеть, что ей не хуже всех в мире.       — Но тогда она принесла с собой письмо на исландском языке. Письмо к её почившей бабушке. Тогда она клялась, что должна похоронить её в Исландии.       — Постой. Это произошло… после кремации?       — Да. Но никто из семьи не захотел этим заниматься. Посчитали письмо пустяковым. А она решилась. Ну я и посоветовал… В силе ли ещё ваше заверение про зубы, сержант?       — Будь уверен, — неуверенно произнёс Рольф, прямо спинным мозгом чувствуя, что сейчас услышит нечто.       — Я отправил её к старому знакомому. Он хороший человек: честный, порядочный, пунктуальный.       — Вор?       — Да, сержант. Он должен был выкрасть прах из колумбария. Не бесплатно, конечно.       Теперь происходящее начинало походить не то на комедию Гая Ричи, не то на триллер Русенфельдта. А то и на всё сразу. Рольф неустанно сравнивал образ легкомысленной девчонки из «Плазмы» с тем образом, что складывался по мере всплывающих фактов о её личности. И это были абсолютно противоречивые данные. Но ведь и стороны разные, тогда как медаль одна…       — И зачем ей это?       — Отвезти в Исландию.       — Как, когда и с кем она собиралась это сделать?       — А это останется для меня загадкой. Если только её кавалер мог помочь в этом…       Для одного дня материалов было собрано предостаточно. Но азарт, который вскипал в венах Рольфа, буквально требовал поставить галочку сегодня, а не растягивать планы на всю неделю.       Всё же на этом этапе его ожидала подстава: Кай Кристенсен уехал в Берген, как сказала его домработница, показания которой в принципе не отличились от тех, что у Рольфа уже были на руках. Она лишь с печалью в глазах глянула в гостиную квартиры, где на полу стоял пейзаж с видом на Эресунн и сказала, что до сих пор Кай так и не нашёл время, чтобы отдать картину отцу художницы.       Рольф пригляделся к широкому холсту. Это совершенно другая работа. Реалистичная. Издалека он вообще подумал, что это фотопечать на холсте, но вблизи заметил бугристые густые мазки, а внизу в углу подпись «GG».       — Я могу передать её, — провёл он пальцем по буквам и взглянул на домработницу.       — Если вас не затруднит… Её отец будет рад, я уверена…       Её отцу глубоко похеру, Рольф уверен. Более того, он даже не собирался ехать к нему, как не собирался и каким-либо образом передавать ему эту картину в принципе — она прекрасно поместится в его квартире.       На лестничной клетке он на секунду пожалел о столь поспешном решении: лифт застрял, а переть этот холст, пусть и не особенно тяжёлый, с шестого этажа на первый — такое себе занятие.       — О, какая прелесть! — услышал он позади старческий взволнованный голос. — Забираете на обрамление?       Рядом с соседней квартирой стояла утончённого вида бабулька — из тех, кто явно всю жизнь был ценителем прекрасного. Отдалённо она даже напомнила Рольфу Мерете.       — Не совсем, — улыбнулся он. — Доставляю по обратному адресу.       — А… — с лёгким разочарованием протянула та. — Да. Герр Кристенсен не отличается наличием вкуса, — она кивнула и зазвенела ключами в дверном замке.       Само провидение послало сюда этот божий одуванчик, не иначе!       — Давно его знаете?       — К сожалению, — остановилась она. — То включит паршивую музыку, то водит всяких девиц… Ну, вы понимаете. Одни нервы доставляет с тех пор, как поругался с той девочкой.       Рольф поставил раму холста на мысок, чтобы не запачкать картину подъездной пылью и спросил:       — Неужели так громко ругался, что и от вас не укрылось?       — О… Не так громко, как со своей предыдущей… мегерой, которая никогда не здоровалась. А в тот вечер она тоже была здесь и чуть не бросилась в драку с той милой девочкой, бессовестная. Я уже хотела вызывать полицию, но скандал быстро утих.       — Сочувствую вам.       — О, будет, — усмехнулась она и махнула рукой. — Благо, герр Кристенсен не так часто присутствует дома, — из приоткрытой двери высунулись две любопытные кошачьи морды, и старушка поспешила в квартиру, подталкивая питомцев обратно. — Всего вам доброго.       Рольф выдохнул и полез за телефоном. Адреса «мегеры» или хоть каких-то подробностей о ней у него не оказалось. Придётся пробивать. А значит сегодня домой. Или, может, заскочить к Кирстен?.. Нет — лучше позвонить Кирстен.