will you imprint me on your body?

Белесые солнечные лучи пробирались сквозь задернутые полупрозрачные тюли с вышитыми рисунками пухлых бегемотов и длинных жирафов с пурпурными пятнами на шее. В тишине онкологического отделения, где каждая палата становилась свидетельницей уходящих жизней, Юнги встречал свое восемнадцатое день рождения. Украшенная бледными цветами больничная комната была его скромным праздничным пространством, ведь шумные гулянья не для него, ему ничего такого и не хотелось вовсе. Зависть была чужда Юнги, но он тосковал по жизни без мучительных болей, по дням, наполненным не лекарствами и процедурами, а смехом и обыкновенными детскими мечтами, по типу: быстро выпить банку доктора Пеппера с другом на спор, проехать всю округу на велосипеде, притащить блохастого щенка со двора домой. Хоть это и прозвучит глупо и до ужаса наивно, но в один из самых тяжелых и одновременно важных дней своей жизни он все еще мечтал лишь об одном: прожить жизнь без болезней. Хотя, какую там «жизнь»... День. Ему бы хватило и одного жалкого дня. Диагноз гепатоцеллюлярной карциномы прозвучал как приговор. Он неожиданно ворвался в его жизнь, перечеркнув все планы и надежды. Теперь Мин обречен находиться в больнице, наблюдая за своей юностью через мутное стекло окна палаты. Родители, заплаканные и сжавшиеся от горя, стояли у изножья его кровати, пытаясь выдержать эту невыносимую боль. — Пора задувать свечи, — прошептала мама, дрожащими руками ставя на тумбочку маленький шоколадный торт. Они знали, что съесть его Юнги всё равно не сможет, но традицию были просто обязаны соблюсти. С другой стороны, порадовать врачей в ординаторской тоже нужно. Из-за соблюдения режима питания пациентов, этих сладостей у них в кабинете просто навалом. Выждав недолгую паузу, Юнги наконец задул разноцветные свечи, держась за своё больное горло. Одну свечу — за несбывшиеся мечты. Другую — за жизнь, которая оборвется раньше времени. — Теперь ты совсем взрослый, дружище! — улыбнулся папа, несильно хлопая Юнги по скрутившейся спине. — Хоть осознаешь, что потихоньку становишься стариком? Юнги бы и рад улыбнуться на это высказывание, сочтя его за «шутку», да вот только он и так давно уже старик. Больной. Немощный и кряхтящий по ночам от неудобства введенной в пищевод трубки. — Да… Теперь нужно решить вопрос по поводу того, будут ли тебя переводить во взрослое отделение, или же продолжат лечить тут, в детском. — Проговорила торопливо мама, стараясь незаметно вытереть дорожку бегущих по щеке слёз. — Доктор сказал, что через три дня мне снимут трубку и катетер, — проговорил негромко Юнги, дотягиваясь до теплых носок, спрятанных под подушкой, — думаю, что неделю уж продержат здесь. Я слышал, что когда становишься совершеннолетним, то тебя не держат в онко отделении, а лишь приглашают на осмотры. Тем более, я не собираюсь лежать в больнице полгода снова. Хотя тоска по близким и терзала сердце Юнги, но мысль о ежедневных встречах с заплаканными лицами родителей, искаженными страхом и ужасом, сжимала его горло невидимым комом. Это осознание было невыносимым, и он не мог заставить себя вернуться в место, где его появление вызовет столь болезненную реакцию, ведь бремя вины лежало на плечах юноши тяжелым грузом. Он понимал, что его возвращение станет лишь еще одним напоминанием о беспощадности времени. Он не хотел причинять своим близким дополнительную боль… — Ладно, не будем об этом… — проговорил негромко папа, сжимая своей широкой ладонью тёмно-синюю ткань брюк. — Ты лучше скажи, старик, подружился ли здесь с кем-нибудь? На глаза напрашивалась очевидная ложь, которую, Юнги был уверен на тысячу процентов, родители распознают за миллисекунды: — Подружился. Хорошие ребята. (Медсестра и заведующий отделением.) В стенах онкологического отделения дружба была немыслима, и не только потому, что Юнги редко покидал свою палату. Причина крылась в болезнях. Подружиться с кем-то на этом этаже было равнозначно тому, чтобы заведомо обречь себя на дружбу с трупом. Юнги был свидетелем смерти детей, и каждый раз, когда он видел, как угасает еще одна маленькая жизнь, его сердце разрывалось от боли. Одиночество стало его постоянным спутником. Он лежал в своей палате, изолированный от мира, наблюдая, как другие живут и умирают вокруг него. Он слышал смех и плач, надежду и отчаяние, но всё это было чуждо ему. Он был обречен бродить в собственном аду. — И это отлично! — просияла устало мама, наглаживая сухую мальчишечью руку. — Мы с папой уже присмотрели тебе коляску. На ней ты не будешь так сильно уставать. Если вдруг твоих друзей тоже выпишут, то будите бродить по округам вместе! — Звучало так, словно она не верила своим же словам. Впрочем, вливать в уши больного несбыточные сказки, отчего-то, было излюбленной привычкой убитых горем родных. Юнги вообще не представлял свою жизнь вне больницы. Его отправляли домой, хотя большая часть его органов просто отказывалась работать. Он понимал, что как только окажется в родных стенах, то сразу же окажется прикованным к койке. Он будет смотреть целыми днями в потолок и чувствовать банальную беспомощность и изоляцию от всего мира. Мило. Достойно экранизации блокбастера по его «развязной» подростковой жизни. — Слушай, дружище, ты же не думал, что в такой день мы обойдемся каким-то жалким тортом? — выгнул седоватые брови отец, присаживаясь на рядом стоящий детский стульчик с нарисованными синими вертолётиками и нелепыми грузовиками. — А ты думал, что я потерял ещё и зрение и не увижу этот подарочный пакет? — ответил вопросом на вопрос Юнги, точно также, вздёрнув брови вверх, прежде чем указать тощим пальцем в угол палаты, где виднелся небольшой подарок. Госпожа Мин подошла к углу комнаты и взяла пакет в руки, подходя к господину Мину из за спины. Мужчина моментально поднялся на ноги, также дотягиваюсь руками до пакета. Они протянули Юнги подарок, а следом обнялись, не переставая глядеть с грустной улыбкой на своего совсем взрослого сына. — Я всё ещё не уверен, что ему понравится… — промямлил с досадой отец, наклоняясь ближе к женскому уху. — Нам порекомендовал купить тебе это психолог отделения, — сказала негромко мама, глядя на то, как Юнги, не спеша, раскрыл яркую упаковку, — ты, возможно, и впрямь не оценишь это, но нам бы с отцом хотелось, чтобы ты хотя бы попробовал проникнуться… Впрочем, Юнги нисколько не был удивлён увиденному. Он ожидал, что внутри его будет ждать какая-нибудь книжка по психологии со сборником «удивительных» историй о любви и жизни. Но, как выяснилось, простой зелёный блокнот с желтоватыми страницами внутри тоже стал вполне себе предсказуемой вещью. — Давайте-ка угадаю, — хохотнул Юнги, оглядывая лица родителей, — для анекдотов о покойниках, верно? Господин Чхве действительно порекомендовал вам подарить мне блокнот, чтобы я мог записывать туда шутки про мертвецов и вести миленький календарик до дня своей смерти? Что ж, это так славно с вашей стороны. Мама вцепилась в руку отца с такой силой, что, казалось, могла сломать ему кисть. Юнги наблюдал за этим напряжённым моментом, и его сердце сжималось от противоречивых чувств. Глаза мамы светились болью, и Юнги почувствовал, как её ранили его слова, но он не мог ощутить вину за это. Все эти дурацкие подарки, которые дарили смертельно больным, вызывали у него лишь ненависть. Как можно радоваться жизни, когда она ускользает сквозь пальцы, как песок? Этот дурацкий блокнот, в понимании родителей, несет в себе надежду на выздоровление — всё это казалось абсурдным, лишенным смысла жестом, выкрашенным в яркие цвета, за которыми скрывалась горечь неизбежного. — Юнги, будь добр, извинись перед мамой… — процедил сипло отец. — Мы хотели, чтобы этот блокнот стал местом твоего покоя. Безопасным островом, верным другом, который готов выслушать все твои переживания. Не будь таким эгоистом… — Не надо… — прошептала мама, отворачиваясь в другую сторону, — ему тяжело, эта реакция вполне нормальна… Юнги, помолчав с минуту, всё-таки смог выдать из себя хоть что-то: — Я и впрямь виноват, извините меня. Давайте забудем об этом, хорошо? Я рад подарку, честно. Буду там рисовать, к примеру… Посидев ещё какое-то время в палате сына, родители покинули больничные стены, оставив Юнги наедине с его мыслями и переживаниями. Как только дверь за ними закрылась, в воздухе снова воцарилась тишина, нарушаемая только тихим болезненным дыханием. Через какое-то время в палату вошла медсестра Мисс Шин, обладая редким даром умиротворять благодаря своему мягкому голосу и тёплой улыбке. Она была известна в больнице как специалист по уколам с обезболом, и Юнги чувствовал, что в её руках он может расслабиться, доверить своё состояние. Время медленно тянулось, а юный пациент, присев на кровати, сосредоточился на подаренном ему блокноте. Юнги не мог избавиться от мысли, что эта «книжка-психолог», как бы она ни называлась, останется пустой. Он не чувствовал желания записывать или рисовать что-либо в ней. Все его мысли, все переживания словно затерялись внутри, не находя выхода. Он понимал, что это не просто блокнот – это была символика свободы, возможности, которой он в данный момент просто напросто лишён. К вечеру в палату ворвался главврач, медсестры и разодетые волонтеры в ярких костюмах, словно из какого-то волшебного мира. Юнги не хотел принимать участие в этом дурацком ритуале с поздравлением больного, пятым за неделю и третьим конкретно в его адрес. Однако, когда он увидел лица счастливых детей, которые сбежались на праздник с сияющими глазами, он не смог удержать в себе хоть и лёгкую, но искреннюю радость. Дети, облаченные в больничные пижамы, рвались в палату, где находился Юнги, словно к волшебному источнику. Их смех напоминал мелодию колокольчиков, а яркие костюмы волонтёров, словно праздничные шары, раскрашивали атмосферу нереальной сказки. В этот момент Юнги ощутил, как его собственные переживания меркнут перед лицом детской искренности и веселья. Он мягко улыбнулся и, несмотря на подавленное состояние, смог почувствовать эту простую, но глубокую связь — радость детства, несмотря на любые испытания. Жизнь ведь всё ещё продолжается, верно..? На следующий день, впервые за очень долгое время, Мин сам вышел из палаты. Поначалу его придерживала мисс Шин, но вскоре он и сам разработал суставы, дав им привыкнуть к нетрудным нагрузкам. Он бродил по лестницам, слушая в сломанном наушнике музыку и размышляя о том, как будет выглядеть его жизнь вне больницы. Как долго она продлится… Словно в давно забытой сказке из детства, он не заметил, как сбился с курса и вдруг оказался перед широкими дверьми кардиологического отделения. Тишина, нарушаемая лишь мягким шорохом халатов и тихими шагами медицинского персонала, заставила его слегка замереть на месте. Постояв с какое-то время около дверей, он всё же решился шагнуть внутрь, надеясь хоть на мгновение отвлечься от своих забот. Здесь, среди ярких стен и плакатов с мультяшками, его внимание привлек странный юноша, который сидел на краю диванчика в коридоре. Лицо парня было словно вылеплено из теста: с его большими выразительными глазами, которые искрились игривостью, он напоминал кролика с растрепанной во все стороны шевелюрой. Одет юноша был в огромную больничную сорочку, натянутую на его худощавое тело. Он повернулся к Юнги и, улыбнувшись широко-широко, произнёс: — Ты выглядишь так, будто заблудился не только в отделениях, но и в собственных мыслях. Ищешь выход? — Скорее, ищу отсутствие, — прошептал на одном дыхании Юнги, не понимая, как объяснить своё состояние. Юноша-кролик же не растерялся и, быстро сообразив, ответил: — Знаешь, здесь у всех как-то грустно, но я решил, что это не повод впадать в депрессию. Мы ведь все тут просто временно, правда? — произнес он, словно делая из этого утверждения важный жизненный вывод. Юнги, к своему удивлению, не мог сдержать усмешку. Долгое время он не принимал ничто так легко, как этот юноша, умеющий находить радость даже в умертвённой больничной обстановке. — Ты очень странный! Как ты можешь быть таким весёлым, находясь здесь? — спросил он, чувствуя, как его собственная тяжесть немного утихает. — А! Я кажется понял. У тебя выписка скоро? Конечно, если выздоровел, то повод для радости огромный… — протянул как-то обречённо он, занимая место рядом. — Я не вижу повода для грусти. — Пожимая плечами, улыбнулся парень. — Зачем же грустить? У меня порок сердца, — Юнги ощутил, словно его кольнуло что-то острое где-то глубоко внутри… — но это не значит, что я должен перестать любить жизнь. Каждый день — это шанс на что-то новое, особенно в таком интересном месте, как больница. Тут, кстати, ты можешь встретить интересных людей! — подмигнул весело он, щипая Мина за тощий бок. Юнги, не ожидая подобного разговора, вдруг понял, что никто из них не знает, сколько еще времени у них в запасе. Они просто нашли друг друга в этом лабиринте одиночества и страха. С другими ребятами с онкологии не хотелось даже пробовать заводить дружбу, а тут словно и впрямь сама судьба подкинула на путь свой «подарок»... Подарок, ужасно походящий на кролика с необычными глазами и лохматой шоколадной макушкой. — Моё имя Чонгук! — не переставая улыбаться, парень протянул Юнги руку. — Моё имя Юнги. — Ты с онкологии? — поинтересовался Чонгук, рассматривая миновы волосы — слегка отросшая мятная шевелюра казалась жесткой на вид. — Так заметно? — усмехнулся он, сдирая зубами со своей губы засохшую корку. — Ну не сказал бы, — прыснул Чон, переводя взгляд куда-то вдаль, — к нам иногда заходят ребята с вашего отделения. На вашем этаже находится онкология — почти морг на самой вершине. К нам же приходят, вроде как, «отдохнуть» от запаха смерти, хотя и не подозревают, что творится в нашей хирургии. Считаю,что этажи распределили крайне забавно. Верхний — это вы. Следующий — целиком наш. На самом первом принимают детей с простудой. Смекаешь, к чему я клоню? — Трудно не догадаться… Они ещё какое-то время сидели и просто смотрели друг на друга. Чонгук смотрел на Юнги с загадочной улыбкой, полной теплоты. Юнги же держал серьезное выражение лица, как будто обдумывал каждое слово, которое собирался сказать. В воздухе витала тишина, в ней ощущалась напряжённость, как в преддверии важного разговора. Вдруг раздался голос медсестры, разрывающий тишину и вызывающий в обоих молодых людей небольшую реакцию. Медсестра, катя перед собой инвалидную коляску, выглядела крайне сурово, что-то тарахтя себе под нос. — Вы опять это провернули, негодники! — шумно вздыхая, подошла к парням тучная женщина, грозя своим пухлым пальцем перед носом, — сколько можно, Чонгук? Тебе необходимо соблюдать режим до выписки. Мы ведь даже коляску спрятали… Как Джунхо её удалось снова отыскать? Юнги поражало, как Чонгук, несмотря на всю тяжесть ситуации, сохранял бодрость духа. Его улыбка, яркая и искренняя, казалась настоящим солнечным лучиком в угнетающей обстановке больницы. Даже когда медсестра строго отчитывала его, Чонгук лишь с любопытством слушал её, не позволяя себе впасть в уныние. Это было просто невероятно: в то время как вокруг царила тревога и заботы о здоровье, он умудрялся оставаться позитивным. Когда медсестра помогла ему устроиться в коляску, Юнги с недоумением осознал, что думал, будто Чонгук способен ходить. Это открытие заставило его задуматься о том, как много скрыто за бодрой улыбкой нового друга. Женщина аккуратно покатила Чонгука в его палату, а тот, не теряя энтузиазма, обернулся к Юнги и, на миг прервав грозную атмосферу, сказал: «Не переживай, мы ещё обязательно увидимся!» Его слова, полные уверенности и надежды, тронули сердце Юнги. Как можно быть настолько странным в такой чертовской ситуации? Это, по его скромному мнению, просто напросто ненормально! На следующий день Юнги снова почувствовал в себе непреодолимое желание спуститься вниз, в отделение кардиологии. Он с нетерпением ждал встречи с Чоном-кроликом, который так неожиданно и ярко вошел в его жизнь. Однако, когда Юнги оказался в коридоре, его сердце заполнило разочарование: Чонгука не было. Кругом царила привычная тишина. Юнги понимал, что, несмотря на свою собственную болезнь и трудные дни в онкологии, он не может позволить себе упустить шанс снова встретиться с новым другом, с человеком, который так быстро завоевал его симпатию. Каждый день, проведенный в поисках Чона, становился испытанием. Юнги приходил в кардиологию снова и снова, питая надежду, что, возможно, сегодня удача улыбнется ему, и он найдет своего друга. Но медсестры, казалось, не хотели делиться информацией о его палате, упрямо избегая его вопросов. Это лишь подогревало его решимость — он должен увидеть Чона еще раз, прежде чем покинет онкологическое отделение. За день до выписки Юнги вновь спустился на этаж ниже, и, о чудо! Он наконец столкнулся с Чонгуком в коридоре. Юнги замер за дверью, с интересом вглядываясь в силуэт нового друга. Чонгук сидел в коляске, всё так же светясь своей доброй улыбкой. Юнги уже хотел выйти из укрытия и приблизиться к нему, но внезапно остановился… К Чонгуку подошла девушка в лавандовом худи и широких синих джинсах. Она остановилась рядом с ним, присев на корточки, и Юнги заметил, как Чон мгновенно окрасился в более яркие оттенки счастья. Девушка прошептала что-то Чонгуку на ухо, и в этот момент на её лице разлилась улыбка, такая же искренняя и светлая, как и у самого Чонгука. Взгляд Юнги зафиксировался на её длинных тёмных кудрях, которые играли на свету, словно волны на соленом море. Этот милый, но немного неуклюжий сколотый передний зуб, слегка выделяющийся на фоне её улыбки, выглядел так, будто принадлежал добродушному кролику. Её глаза напоминали глаза Чона, раскрывая в себе семейную связь. Она была словно отражение Чонгука, и Юнги, осознав это, пришёл к выводу, что она, без сомнений, его сестра. В их сходстве была удивительная гармония, которая согревала душу. Девушка неожиданно обернулась и заметила Юнги. Она хитро прищурилась, а после улыбнулась ещё шире прежнего. — Привет! Ты, наверное, Юнги? — спросила она с любопытством. Юнги почувствовал, как его щёки слегка покраснели. Ему пришлось выйти из своего укрытия с поднятыми руками, признав поражение. — Привет, да, это я, — промямлил он, хотя и стараясь выглядеть уверенно. Гук же, увидев Юнги снова, расцвёл! — Мне Чон про тебя все уши прожужжал по телефону! — мило хохоча, отметила девушка, — говорит, что наконец познакомился с кем-то помимо кардиологии. Моё имя Мунбёль, — протянула она свою ладонь для рукопожатия. Юнги на секунду завис, не сводя взгляда с девичьей руки, — чуть ниже большого пальца виднелась маленькая татуировка белки без одной задней лапы. Заметив заинтересованность Мина, Мун лишь вновь рассмеялась и сама обхватила мальчишечью руку. Так и состоялся ритуал нового знакомства. — Ты не представляешь, Юнги! Меня насильно держали в палате! — захохотал вдруг Чонгук, прерывая неловкий момент между этими двумя, — благо, завтра на долгожданную выписку! — Меня тоже выписывают завтра, — сказал Юнги, прежде чем снова бросить взгляд на Мунбёль — её было до жути приятно разглядывать. — Это так здорово, парни! — произнесла воодушевлённо девушка, теребя шоколадную макушку Чонгука, — кто знает, может и в реальной жизни нас сведут обстоятельства. Надеюсь, соберёмся за чем-то более весёлым. Юнги согласно кивнул, ещё раз обводя глазами Мунбёль и Гука, — их сходство было действительно удивительным! От цвета глаз, до двух симметричных родинок в правом уголке губы. Заостряя внимание на руках девушки, Юнги не мог избавиться от желания узнать, что же означает эта бедная, о Господи, белка без ноги. В целом весь образ девушки был интересной загадкой, который по настоящему впервые захотелось разгадать. — Кстати, Юнги, — вдруг нарушила молчание Мунбёль. — М? — промычал юноша, заглядывая в девичьи глаза. — Да ничего, — засмеялась она, — хотела сказать, что ты похож на кота. И тебе идёт мятный цвет. Вот так просто?.. В её улыбке было что-то лёгкое, искреннее, беззаботное. Мин стоял, ощущая, как её слова вклиниваются в его сознание, оседая в нем шёпотом тепла. Похож на кота... — растерянно повторил он про себя. Как коты были связаны с ним? Но вместо того, чтобы задать этот вопрос вслух, он молчал, чувствуя, как сердце стучит всё громче, отдаваясь где-то в горле. Нет, болезнь тут, пожалуй, была ни при чем. По правде говоря, никакой такой болезни он и не чувствовал. Юнги просто смотрел на Мун и надеялся, что она не услышит его гулкой дрожи внутри. — Ладно, котейка-Юн, — уже в разговор вмешался Чонгук, не удержавшись от насмешки от столь забавного прозвища, — сейчас должны вернуться наша бабушка и мама с магазина. Они пообещали купить мне целую кучу мультифруктового сока! Давай-ка встретимся завтра после выписки, хорошо? Предлагаю собраться прямо около ворот больницы, что скажешь? На самом деле, лично я в огромном предвкушении! Я не выходил на улицу точно с месяц! — Я буду только рад встретиться снова, — на губах Юнги появилась еле заметная улыбка. И когда наконец настало заветное завтра, внутри Юнги царил какой-то странный спектр эмоций. На выходе из больницы, на самом пороге, он чувствовал лёгкость и внутреннее счастье. Непонятное, необъяснимое счастье, смешанное с болью в правом подреберье и урчанием живота, предвещающим привычную диарею. За стенами больницы было лето! Лето и солнце, тёплое-тёплое. А за воротами больницы — была Мунбёль — яркая-яркая, как цветок или ягода в лесу. Каждый шаг в её сторону давался с трудом, но, несмотря на физическую слабость, сердце билось быстрее. Он уже давно и не мечтал о том дне, когда сможет снова насладиться простыми радостями жизни — погулять по парку, вдохнуть аромат свежескошенной травы, услышать смех детей, играющих на площадке. Юнги представлял, как летний ветер, обдувающий его лицо, заберёт с собой все переживания последних дней. Здесь, под открытым небом, он мог снова ощутить себя живым, не заточённым между четырьмя стенами. Плиты тротуара под ногами казались горячими, как будто они тоже приветствовали его возвращение. И в этот момент он почувствовал, что даже боли, с которыми ему приходилось мириться, больше не будут так важны — впереди было лето, и с ним приходило новое начало, полное надежд и неожиданных открытий. Мама и папа, шагавшие чуть позади, переглянулись с удивлением и скрытой гордостью. Их сын, казалось, так редко находил общий язык с кем-то, оставался в своём мире, что встретить его друзей было настоящей неожиданностью. Но это было реальностью, их Юнги сделал этот шаг навстречу кому-то. И этот шаг, как показалось его родителям, был куда более важным, чем его выход за порог больницы. — Привет, здоровяк! — заулыбался Чонгук, глядя на Юнги снизу вверх. — Готов покорять вершины? Юнги молча кивнул, всё ещё ошеломленный своими мыслями. Он не мог не задуматься о том, как легко эти двое — Чонгук и Мунбёль — вошли в его жизнь, как будто всегда там были. С Чонгуком было спокойно, будто с ним не страшно отпустить себя, быть таким, какой ты есть. А Мунбёль... от неё веяло драйвом, свежестью и чем-то невероятно вдохновляющим. Её смех наполнял его грудь чем-то теплым и забытым. И тут, посреди этого солнечного дня, когда ветер легко трепал мятные жёсткие волосы, Юнги вдруг осознал, что не хочет прощаться с ними. Не хочет возвращаться к своим обычным дням, где всё предсказуемо, как капли дождя на окне. — А где вы живете? — неожиданно для себя спросил он. Этот вопрос вырвался прежде, чем он успел по-настоящему обдумать, зачем ему это знать. — Мы живем в деревне недалеко от Тэгу, — откликнулась Мунбёль, её голос был легким, как и вся её натура в целом. — деревушка Отголь, слыхал о такой? Юнги замер. Отголь? Он поднял взгляд, и в его глазах плеснулось удивление. — Я… тоже живу в Отголе, — пробормотал он, словно боясь разрушить какую-то хрупкую иллюзию. — Только… я давно там не был. Мунбёль широко улыбнулась, а плечи Чонгука дернулись в тихом смешке. — Вот это да! Какой маленький мир! — воскликнула Мунбёль. — Значит, мы почти соседи! В этот момент показались родители Юнги, подошедшие к машине. Мин посмотрел на них, потом снова на Чонгука, безмолвно сидящего в инвалидной коляске, и на Мунбёль, лучащуюся энтузиазмом. — Мы… мы с родителями раньше часто гуляли по окрестностям Отголя, — тихо сказал Юнги, его голос звучал немного неуверенно. — Может… может, как-нибудь встретимся? Мунбёль тут же подхватила: — Обязательно! Мы с Чонгуком любим выбираться к ручью порисовать или попеть. Или просто сидим на холме и смотрим на закат. Чонгук кивнул, его взгляд был тёплым-тёплым, словно только что приготовленные оладьи. — И тебе не стоит все время сидеть дома, Юнги, — сказал он с мягкой улыбкой. — Свежий воздух пойдет на пользу. Юнги обернулся к родителям, а потом снова к своим новым друзьям. В его груди зародилась хрупкая надежда. Может быть, это лето в Отголе станет совсем не таким, каким он его себе представлял. Может быть, оно будет наполнено не только болью и страхом, но и смехом, закатами и дружбой. Может быть, он сможет найти в этой простой деревенской жизни что-то, за что стоит бороться. — Тогда… до встречи в Отголе, — сказал Юнги, и на этот раз в его голосе слышалось больше уверенности. Он медленно улыбнулся, впервые за долгое время чувствуя, что впереди его ждет что-то хорошее.