will you imprint me on your body?

На следующее утро, проснувшись в своей старой захламленной комнате, Юнги ощутил до одури странное смешение чувств. Знакомые стены, пропахшие уютом и некогда счастливым детством, больше не казались ему ржавой клеткой, пожалуй, впервые за всё время болезни, мать вашу! Скорее, дом теперь был крохотным убежищем, где можно было просто перевести дух перед неизведанным. Юнги подошел к окну, откуда открывался вид на небольшое домашнее поле, усеянное цветами. Воздух был пронизан запахом совсем свежей травы и чем-то неуловимо родным и таким забытым. Вчерашняя встреча с Чонгуком и его сестрой вдруг вспыхнула ярким воспоминанием, словно маяк, указывающий путь в ночной шторм. Это был явный призыв к действию! Юн, даже не переодевшись из своей пижамы, решил выйти из дома. Не то чтобы он чувствовал прилив сил, скорее любопытство пересилило привычную апатию и острую боль во всём теле. Он медленно спустился по скрипучим ступенькам и вышел во двор. Родители хлопотали в огороде, но, заметив сына, тут же оставили свои дела. В их глазах плескалась тревога и нежность, и Юнги вновь осознал, как же всё-таки сильно они переживают за него. Он поспешил заверить их, что чувствует себя хорошо и, несмотря на их уговоры отдохнуть, отправился на поиски приключений. Прям так. В своей оливковой пижаме и не до конца зашнурованных конверсах. Куда именно идти он не знал, но ноги сами повели его по пыльной деревенской дороге. В голове мелькнула мысль о Мунбёль. Интересно, что она делала в этот момент? Наверное, они с Чонгуком делали что-то вместе, возможно, гуляли или развлекались у себя дома. Что же касаемо их дома... После того, как ребята обменялись номерами, они проболтали всю дорогу от больницы до деревни, находясь в разных машинах. Семья Чон, как выяснилось, жила не так уж и далеко от дома Юнги, а, если быть совсем точнее, их дома располагались в одном районе, только на разных концах улиц. Думается, со своей чёртовой одышкой Юнги бы не смог дойти до нужного адреса за один присест. Впрочем, подышать воздухом и пройтись по знакомым закоулкам тоже было весьма приятно. Но, кажется, дело было вовсе не в привычном окружении. Мысль о яркой девушке со сколотым зубом и татуировкой белки на руке окрыляла куда больше вида на всё прежние старые деревенские домишки… После утреннего приёма лекарств и завтрака Юнги ощутил настоятельную потребность увидеть друзей. Мысль о том, что ему, здоровому парню, придётся передвигаться на специально подготовленной родителями коляске, оставляла неприятный осадок. Особенно стыдно было перед Чонгуком, у которого парализованы ноги – для него коляска была жизненной необходимостью, а не вынужденной мерой из-за страха устать от ходьбы. Поэтому отец долго возился со старым скутером, на котором Юнги раньше любил ездить в школу, пока не перешёл на домашнее обучение. Тщательно отмыв технику от пыли, заменив изношенные детали, господин Мин торжественно вручил сыну верного двухколёсного друга, строго-настрого наказав быть осторожным на неровностях никудышной дороги. Юнги, наконец-то избавившись от надоевшей пижамы и облачившись в любимые шорты и клетчатую рубашку, решил проверить свои силы. Он осторожно оседлал скутер и отправился на небольшую разведку – проехать от дома до кромки леса, что находился всего в паре шагов, уже было неплохим достижением. — Я поеду к ребятам, хорошо? — спросил громко он, подъезжая к родителям. — Аккуратнее, ладно? — сказала с любовью мама, махая Юнги дешёвенькой тяпкой для огорода. Юнги кивнул, прежде чем двинуться на встречу неизведанному. В шлеме потела голова, но снять он его не мог, ведь пообещал следовать всем правилам безопасности. Ветер, весьма тёплый и лёгкий, не давал и жалкой крупицы возможности охладиться от июньской жары. Юн остановился у чужого дома, чтобы залезть в телефон и ввести нужный адрес. Он почувствовал облегчение, когда увидел, что до дома семьи Чон оставалось всего то три минуты езды. Когда он наконец доехал до деревянных ворот, то невольно заулыбался, предвкушая такую желанную встречу и набрал Чонгука, и какого было его удивление, когда тот ответил буквально через считанные секунды: — Юнги! — этот выкрик прозвучал как солнечный луч, пробившийся сквозь серые грозовые тучи. По голосу Чонгука чувствовалась улыбка — светлая, заразительная, несмотря ни на что. — Мы с Мун-Мун смотрим на тебя из окна. А ну, не стой столбом и проходи скорее в дом! Там должно быть не заперто. Юнги невольно остановился, пораженный этой простотой, этой открытостью миру и принятию. Как Чонгуку удавалось так легко находить общий язык с людьми, дарить им частичку своего тепла? Для Юнги это всегда было непостижимой задачей. Он всегда чувствовал себя чужим, лишним, словно осколок стекла, застрявший в чужой обуви. Оставив скутер около покосившегося забора, Юн вошёл внутрь дворика, усеянного сладкой викторией и россыпью мелких-мелких белоснежных ромашек. Домик был небольшим, но очень-очень уютным на первый взгляд. Дубовый фасад словно блестел в лучах дневного летнего солнца. Едва Юнги коснулся ручки двери, она распахнулась, являя миру очаровательную старушку лет семидесяти пяти. Она была облачена в огромный, словно облако, розовый свитер. — Ах, это ты, голубчик! Проходи же, проходи, не стой на пороге! — щебетала она, отступая вглубь дома и жестом приглашая Юнги войти. Внутри царила поистине волшебная атмосфера, будто описанная на страницах какой-нибудь детской доброй сказки. Казалось, что время здесь замедлило свой ход, оставив только тихий шепот ветра за окном, спрятанным под клетчатой занавеской. В просторной гостиной, залитой мягким, рассеянным светом, Юнги увидел Чонгука. Тот сидел в инвалидной коляске у большого окна, смотрящего на залитый солнцем огород, где рос уже чуть заросший сорняками ряд пекинской капусты. Около Чона стояла весёлая Мунбёль, её румяное лицо украшала робкая улыбка, обнажавшая сколотый зуб, придавая ей очаровательную изюминку. Юнги, заверив самого себя, пришёл к выводу, что он никогда и ни у кого не видел столь очаровательной улыбки. Гостиная была обставлена старомодной, но удобной мебелью: потёртый диван, укрытый цветастым пледом, пара кресел-качалок и низенький журнальный столик, уставленный книгами и вязанием. На стенах висели старые фотографии в пожелтевших рамках, которые Юнги не успел разглядеть повнимательнее, а на камине, украшенном полевыми цветами, стояли глиняные фигурки героев Диснеевских мультфильмов. Лучи летнего солнца играли на вышитых подушках и отражались в начищенном до блеска виниловом проигрывателе, привнося в комнату тепло и живую энергию. Бабушка, с её до боли добрым, морщинистым лицом, предложила Юнги располагаться. — Они тебя ждут с самого утра, не стесняйся! В этот момент из под дивана выпрыгнул огромный пушистый серый кот с белым пятном на носу. Его глаза, ярко-зеленые, прямо как весенняя листва, сверкнули миллисекундный искрой, пропитанной озорством. Кот грациозно потянулся и направился прямиком к Юнги, мурлыча так громко, что его мурчание напоминало работу маленького грохочущего двигателя. — О, это наш старичок-Кабачок! — воскликнула Мунбёль, присаживаясь на корточки, чтобы погладить кота. — Он у нас главный «поприветствовать»! Кабачок, словно подтверждая слова девушки, потерся о ноги Юнги, выгибая спину и издавая утробное мурлыканье. Его шерсть была мягкой и шелковистой, с проблесками седины, а на шее виднелся небольшой шрам — след от давнего приключения на улице с местными приятелями-котами. — Он обычно не любит незнакомцев, — заметил Чонгук, улыбаясь, — значит, ты ему понравился. Бабушка, хлопоча в другой комнате, громко добавила: — Кабачок – наш семейный талисман. Пришел к нам три года назад. Вот правда, как будто сам выбрал этот дом. Кот, словно понимая, что речь идет о нем, запрыгнул на потертый диван и, устроившись на вышитой подушке,вновь издал громкое мурчание в знак согласия. Его присутствие словно наполнило комнату ещё большим уютом и теплом, а Юнги, поглаживая пушистого приветливого кота, почувствовал, как последнее напряжение окончательно покидает его плечи. — Он любит, когда его чешут за ушком, — подсказала Мунбёль, — и особенно обожает, когда гладят его живот. Кабачок, будто подтверждая слова девушки, перевернулся на спину, демонстрируя белоснежное брюшко и призывно дергая лапкой. Юнги, улыбнувшись, опустился на колени и начал осторожно гладить кота, чувствуя, как под его пальцами перекатывается мягкая шерсть. В этот момент время словно остановилось: Юнги, гладящий мурлыкающего кота, Чонгук в инвалидной коляске, улыбающийся от всего сердца, Мунбёль, чьё лицо светилось радостью, и бабушка, разливающая чай по старинным фарфоровым чашкам — все они создавали картину такой искренней, такой домашней теплоты, что даже самый черствый человек не смог бы остаться равнодушным. — Может, Юнги стоит провести экскурсию по дому? — невзначай поинтересовался Чонгук, дотягиваясь до вазы со сладостями, чтобы выудить из неё кусочек яблочной пастилы. — Наверное, всё же позже, — засучив рукава своей лиловой толстовки, сказала негромко Мунбёль. — У нас были планы, братец Чон, нельзя от них отступать. — Что за планы? — искренне поинтересовался Юнги, принимая из рук госпожи Чон кружку с чаем. — Тебе понравится! — единственное, что произнесла девушка, прежде чем пойти на второй этаж, по всей видимости, в свою комнату. Через время она вернулась с гитарой в чехле за своей спиной и альбомом для рисования с охапкой цветных мелков и блестящих ручек. Она махнула рукой в сторону двери, призывая рвануть на поиски приключений. — Так понимаю, мне придётся оставить скутер здесь? — хмыкнув, спросил Юнги. — Естественно! До озера пять минут ходьбы. Персиковое солнце озаряло своим теплом всю улицу. По дороге они забежали в местный магазинчик, купив колу в банке для Мунбёль и клубничный сок для болезненных чудиков. Озеро встретило их умиротворяющей тишиной, лишь изредка нарушаемой шелестом прибрежных камышей. Мунбёль, ступив на покосившуюся деревянную пристань, любовно смастеренную местными рыбаками и служившую ей импровизированной сценой, извлекла из кармана джинсов потертый медиатор, купленный на распродаже. — Здесь я шлифую свои мелодии, — доверительно призналась она Юнги, проводя медиатором по струнам гитары, усыпанной наклейками. Первые аккорды написанной ею песни расплылись в воздухе, а Чонгук уже увлеченно раскрыл свой альбом, пытаясь запечатлеть мелками ускользающее отражение солнца на водной глади. На озере царила тихая идиллия, нарушаемая лишь плеском волн и нежным перебором струн:       — Солнце бликами играет,       Ветер шепчет нам вдали,       На озере втроём мечтаем,       Мин-мин, я, мой братец Чон,       И с нами Мир! Мунбёль улыбнулась, чувствуя, как простые слова ложатся на музыку, рождая что-то искреннее и настоящее. Она бросила взгляд на Чонгука, сосредоточенно склонившегося над рисунком, и на Юнги, внимательно слушающего её игру. В этом моменте чувствовалось какое-то особенное единение, тепло и безмятежность, от которых хотелось сохранить каждую секунду. Юнги, завороженный голосом Мунбёль и красотой этого момента, присел на замшелую корягу, наблюдая, как мазки мягкого мела, словно вторя музыке, повторяют причудливую игру света на корпусе гитары. — Ты рисуешь это каждый раз? — спросил он, кивнув в сторону озера. — Только когда она поёт, — с улыбкой ответил Чонгук, и Мунбёль, нарочито фальшиво взяв ноту, заразительно рассмеялась. Внезапно её взгляд с игривым вызовом остановился на Юнги: — А ты? Неужели позволишь себе остаться просто слушателем и зрителем? Парень, смущенный её неожиданным вопросом, замешкался, но Чонгук, словно предвидев его смятение, протянул ему чистый лист бумаги и охапку ручек. Юнги прошёлся взглядом по зелёным раскидистым деревьям, по озеру, по округе в целом… когда его взгляд вновь вернулся к Мунбёль, думать дальше о том, что или кого нарисовать, не пришлось. Выбрав розовую ручку с ярким глиттером, Юн, закусив нижнюю губу, принялся делать первые штрихи своего будущего рисунка. Временами он поглядывал на девушку, как можно сильнее стараясь оставаться незамеченным. Он понимал, что какой-то ручкой и его не сильно выдающимися способностями к рисованию он не сможет передать всю красоту одной из двойняшек Чон. Не сможет также нарисовать эти длинные волнистые пряди её шоколадных волос, не передаст всю глубину её глаз, очарование родинки на щеке, изящность тонких рук и всю ту эстетику, которой веяло от неё в этот момент. Время словно замедлилось, пока Юнги погружался в процесс рисования. Каждая линия на бумаге была для него особенной — он вкладывал в них не только свои художественные навыки, но и чувства, которые бушевали внутри. Мунбёль, казалось, почувствовала его пристальные взгляды и слегка повернула голову в его сторону. Их глаза встретились, и на мгновение весь мир вокруг них перестал существовать… Юнги почувствовал, как его сердце забилось чаще. Он быстро опустил взгляд на рисунок, пытаясь скрыть свое смущение. Но было уже поздно, румянец предательски выступил на его щеках. Мунбёль, заметив его реакцию, мягко улыбнулась и снова перевела взгляд на озеро, но теперь в её глазах читалось что-то новое. Закончив рисунок, Юнги долго не решался показать его. Он понимал, что это больше, чем просто портрет — это, мать его, открытое признание в чувствах! Чонгук, наблюдавший за этой сценой, незаметно подмигнул другу, ободряя его, но Юнги так и не решился показать рисунок. Смяв листок, он засунул его в карман шорт, зачёсывая волосы назад. Не сейчас. Он не был готов на столько сильно открыться именно в данной ситуации. — Наша Мун-Мун хочет стать певицей! — восторженно заговорил Чонгук, как только сестра закончила очередную песню. — Возможно, даже станет трейни и однажды дебютирует в качестве айдола. — Не смеши меня, — укладывая гитару в чехол, прыснула со смеху девушка, — я танцую как дерево, айдолом мне точно никогда не стать. Я бы, по правде, просто хотела выступать со своими песнями, и всего-то. Возможно, однажды чего и выйдет путного. — У тебя обязательно всё получится. — Заверил Юнги, натягивая на губы лёгкую улыбку. Мунбёль просто не смогла не улыбнуться в ответ. Они ещё какое-то время провели на пристани. Чонгук, в отличии от Юнги, закончив свой рисунок, с гордостью начал показывать его ребятам. Мунбёль же, отыскав в кармане две булавки, заколола штанины на уровни колен, чтобы было не так жарко. Солнце уже не пекло так сильно, но всё равно погода была весьма летняя, скорее, больше похожая на средь июльскую из-за высокой температуры. Солнце уже начинало клониться к горизонту. Летний зной постепенно отступал, сменяясь приятной вечерней прохладой. Чонгук, несмотря на свою слабость, то и дело подбадривал Юнги, шутил с Мунбёль, пытаясь отвлечь их от мрачных мыслей о будущем. Его коляска стояла чуть поодаль, на краю пристани, словно он сам хотел быть ближе к воде, к жизни. После слов Мунбёль о сцене и собственных песнях в воздухе повисла какая-то особенная тишина, наполненная надеждой и грустью. Юнги понимал, что у всех троих мечты были хрупкими, словно бабочки, и зависели от слишком многого. Но в то же время, он верил, что если очень захотеть, то можно поймать свою мечту за такие тоненькие крылья. Ну а пока… можно просто наслаждаться моментом, верно? — Думаю, пора по домам, чудаки, — сказал Чонгук, связывая мелки канцелярской резинкой. Мунбёль отреагировала первой: — Да, наверное. Мама будет волноваться. Юнги поднялся со своего места, отряхивая ноги. Его движения были немного замедленными, но он старался не показывать слабость. Чонгук начал медленно маневрировать коляской по тропинке, ведущей от пристани. — Знаете, — вдруг сказал он, — а ведь мы сегодня отлично провели время. Мунбёль улыбнулась: — Да, это был хороший день. Юнги кивнул, но его взгляд был устремлён куда-то вдаль. — Может, встретимся завтра? — предложила Мунбёль. Чонгук обернулся: — А что, отличная идея! Мы так и не провели экскурсию по дому. Юнги помедлил с ответом: — Я… постараюсь. Мунбёль заметила его усталость, но не стала давить: — Тогда до завтра? Они попрощались около ворот дома. Чонгук помахал Юнги и с помощью сестры первым проехал в дом: — Не забывайте, что мы всё ещё можем мечтать! Даже если это кажется невозможным. Юнги и Мунбёль переглянулись. Солнце почти село, окрашивая небо в розовые тона. — Знаешь, — тихо сказала Мунбёль, — я правда верю, что у нас всё получится. Юнги улыбнулся, но его улыбка была немного грустной: — Спасибо за веру. Это… очень важно. — Юнги чувствовал, как усталость накатывает волнами, но рядом с Мунбёль ему становилось легче. — Знаешь, — вдруг сказал он, — я всё-таки покажу тебе тот рисунок. Когда-нибудь... Мунбёль посмотрела ему в глаза: — Я буду ждать. Они обнялись на прощание, и Юнги, оседлав свой скутер, отправился в сторону своего дома. В этот момент он действительно верил, что всё будет хорошо. Ведь у них есть самое главное — вера в друг друга и надежда на лучшее будущее. хотя и глупость всё это редкостная… Солнце окончательно село, и на небе начали появляться первые звёзды. Юнги привычно сделал укол обезболивающего, стараясь не думать о том, как с каждым днём лекарство действовало всё меньше. Заперев дверь своей комнаты, он достал из кармана смятый рисунок. Линии, возможно, и не были идеальными, но в них жила особенная магия — магия чувств, которые Юнги вложил в портрет Мунбёль. Каждая чёрточка, каждый штрих словно оживали, передавая её неповторимую красоту. Юнги решил, что просто оставить этот листок на столе было бы самым настоящим кощунством. С тяжелым сердцем он отыскал на дне дорожной сумки, так и не разобранной после выписки из больницы, зеленый блокнот, подаренный родителями на день рождения. Он до последнего не хотел к нему притрагиваться. Аккуратно вклеив рисунок на первую страницу, он дрожащей рукой вывел в самом уголке лаконичную запись:       «Чон Мунбёль. 14 июня.» Закрыв блокнот, он спрятал его под подушку, словно самое ценное сокровище. Усталость накатывала волнами, но сегодня она была какой-то особенной — приятной усталостью от хорошо прожитого дня. Укрывшись одеялом, Юнги посмотрел в окно, где небо уже полностью окрасилось в чернильный цвет ночи. В эту ночь звёзды, казалось, светили ярче обычного. Он улыбнулся — сегодня был не просто хороший день. Сегодня был день, когда его сердце, несмотря на все болезни и страхи, продолжало биться в такт с жизнью, с мечтами, с любовью. И в этой улыбке было больше силы, чем в самых мощных лекарствах.

***

— Я знал! — восторженно воскликнул Чонгук, вытаскивая из деревянного ящечка упаковку яблочного зефира, — знал ведь, что бабушка именно здесь прячет сладости! Мунбёль усмехнулась, не переставая намывать черешню под прохладной водой. Бабушка и мама уехали в Тэгу по делам, и поэтому они спокойно могли позвать Юнги к себе и делать всё, что им пожелается. Юнги сидел на корточках по центру кухни и наглаживал живот Кабачка, казалось, кот точно нашёл себе новую ручную чесалку. — Можем подниматься на второй этаж, — произнесла девушка, закончив с промывкой ягоды. Мунбёль указала на аккуратно встроенный в стену подъёмник у лестницы. — Поехали? — с улыбкой предложила она, зная, что Чонгук обожает эту штуку. Он с готовностью подкатил к платформе, и девушка ловко помогла ему зафиксировать коляску. Подъемник плавно тронулся, бесшумно скользя вверх. Юнги, наблюдавший за процессом, почесал за ухом Кабачка и поспешил за ними по лестнице. На втором этаже Чонгук уже ждал их, сияя от предвкушения. — Сначала моя комната! — выпалил он, направляясь по коридору. Мунбёль, сжимая в руке миску с черешней, подтолкнула Юнги в спину, подмигивая. В комнате Чонгука было темно и прохладно. Стены хвойного цвета украшали гирлянды и постеры с любимыми музыкальными группами и спортсменами. Напротив большой кровати, застеленной мягким пледом, стоял старый пыльный телевизор, около которого виднелась приставка Xbox 360 и стопка дисков с играми. Чуть подаль стояли полки с моделями гоночных машин и столик, заваленный деталями конструктора, раскрытым альбомом для рисования и карандашами. Юнги невольно отметил, как тщательно здесь всё устроено — ни одной детали, которая бы напоминала о болезни. Никаких упаковок от лекарств, шприцев или баночек с мазями — словно недуг был лишь плодом чьего-то дурного воображения. Очевидно, бабушка и мама Чонгука сознательно создавали эту иллюзию здоровья, храня все медицинские принадлежности в другом месте. Они оберегали своего мальчика, давая ему возможность хотя бы дома чувствовать себя обычным подростком, а не пациентом. — Уютно! — одобряюще произнёс Юнги, осматривая детали интерьера. — Ещё б! — засмеялся Чонгук, — если бы не женщины, — от чего сразу же получил подзатыльник от Мунбёль, — я бы и не вылазил отсюда. Уж больно всё обустроено именно под меня. Ребята вышли из комнаты и направились по узенькому коридору, обклеенному обоями. На стенах, как и на первом этаже в гостинной, висели фотографии в рамках. Юнги сам решил остановиться и повнимательнее рассмотреть снимки: вот смешная Мун-Мун лет пяти с набитым ртом рисовых пирожков и бумажной короной на голове, кажется, выигравшая чемпионат по поеданию на время; а вот и маленький Чонгук... ещё на ногах, обутый в футбольные бутсы и одетый в форму школьной команды начальных классов. На фотографиях часто промелькивала ещё одна девочка с забавной густой чёлкой. То на семейных фото с дня рождения, то на фото класса со школы. Мунбёль, стоявшая в обнимку с ней, выглядела даже счастливее, чем прежде (хотя, думается, куда ещё радостнее?). Юнги стало интересно, кто это, но он помедлил с расспросами. — А вот и комната Мун-Мун! — проезжая первым, Чонгук, подобно самому шикарному дворецкому, отворил белую дверь. Юнги прошёл внутрь комнаты, и его сразу же окутала атмосфера тепла и ненавязчивый запах молока и сладкой карамели. Комната была небольшой, но каждая деталь в ней говорила о её хозяйке. На стенах висели яркие постеры с изображениями природы и животных, а гирлянды, натянутые вдоль потолка, создавали мягкое, тёплое освещение, словно маленькие звёзды, спрятавшиеся в комнате. В центре стояла кровать с чёрным металлическим каркасом, украшенная ярким покрывалом с изображением солнца. На кровати лежали мягкие игрушки, а рядом с ними — пушистое красное сердце, словно символ любви и тепла. Рядом с кроватью стоял деревянный шкафчик, на полках которого расположились баночки с чаем, свечи, блестящие лаки для ногтей, стеклянная шкатулка с серьгами-безделушками и маленькие сувениры. На полу лежал зелёный ковёр, который добавлял комнате свежести. В углу стояла плетёная корзина с одеждой, а рядом — сумка, небрежно брошенная на стул. На столе у окна лежали книги, среди которых преобладали романы и поэзия, и блокнот (наверное, с лирикой, написанной девушкой). На подоконнике стояли горшки с растениями, которые тянулись к свету. Гитара — верная спутница — занимала место около рабочего стола, на котором стоял ноутбук и коробочка с бисером и леской для будущих браслетов и бус. Комната казалась живой, наполненной воспоминаниями и мечтами. Юнги улыбнулся, чувствуя, что здесь живёт человек с большим сердцем и яркой душой. — Мун, где тот старый Sony, который ты купила на барахолке? Девушка вытащила из ящечка у кровати маленький фотоаппарат. Чонгук, победно выхватив мыльницу из рук сестры, щёлкнул удивлённого Юнги, который всё ещё не мог отойти от атмосферы, царящей в комнатах двойняшек. Мунбёль засмеялась, отнимая из рук брата камеру. — Не обращай внимание, котейка-Мин, у Чона бывают свои приколы. Ребята расположились на кровати. — Ну что, может, уже наконец попробуем черешню? — облизнувшись, предложил Чонгук, меняя тему. — Бабушка сегодня утром собрала, черешня должна быть самая-самая сладкая. Мунбёль вручила в руки брата миску с ягодой, а следом стянула с себя свои синие носки, давая ногам отдохнуть. Юнги невольно обратил внимание на худые девичьи щиколотки, выглядывающие из под штанин оверсайз-джинс. Что-то словно блеснуло в свете солна, привлекая его внимание. — Что это у тебя на ноге? — искренне заинтересовался он, наклоняясь ближе. Мунбёль проследила за его взглядом и улыбнулась, заметив, куда он смотрит. — Ты про тату? — спросила она, приподнимая ногу, чтобы лучше было видно. — Это моя подруга! — гордо заявила она, указывая пальцем на маленького жёлтого цыплёнка в красном свитере, чуть выше выпирающей косточки. — Момо! Юнги не смог сдержать смех. — Ты серьёзно набила на ноге татушку с детёнышем курицы и дала ему имя? — не мог не расхохотаться он. — Что за тупость? А белка на твоей руке, что, лучший друг, что-ли? Мунбёль, вместо того чтобы обидеться, лишь шире улыбнулась. — Моя подруга Момо была всегда похожа на милую цыпу! — с гордостью и восхищением в голосе произнесла она. — Но жизнь оказалась к ней крайне жестокой, одарив серьёзной формой рака крови… она умерла, когда ей было девять лет. Поэтому, когда мне исполнилось четырнадцать, я попросила родителей отвезти меня в тату-салон. На удивление, они согласились без лишних уговоров. Там-то я и попросила мастера набить мне моего цыплёнка в кроваво-красной кофточке, тем самым подарив ей хоть на своём теле здоровые клетки крови, в виде своеобразной метафоры. Она обожала мягкие кофты! — тут то до Юнги и дошло, кто был рядом с Мунбёль на тех фотографиях... девчонка с забавной чёлкой была почти на каждом снимке в детстве рядом с Мун, но на снимках в подростковом возрасте её не было... — что качаемо белки, — продолжила девушка, крутя кистью перед самым лицом Юнги, — это в честь дедушки. Саркома последней стадии. Он всегда говорил, что белки — это хранители леса, и что они приносят удачу. Когда я была маленькой, деда часто рассказывал мне с Чонгуком сказки о белках, которые спасали людей. Юнги почувствовал, как его лицо начинает мрачнеть, словно небо, когда на нём появляются серые дождевые тучи. В горле внезапно пересохло, и говорить стало невыносимо трудно. Он спрятал взгляд в пол, впиваясь пальцами в ткань своих шорт, пытаясь подавить жжение в области грудной клетки, а следом стиснул зубы, пытаясь обуздать бурю эмоций, бушевавшую внутри, и надеясь, что никто не заметит, как сильно он хотел сейчас просто исчезнуть. В этот момент Чонгук, который всё это время молча жевал черешню, вдруг оживился. — Мы уже договорились с Мун-Мун, что когда и я умру, она запечатлит меня на своём теле! — радостно хохотнул он. — На правой руке! В виде розового кролика! — С новым сердцем! — подхватила девушка, потрепав брата по отросшей шевелюре. — Моя цель: хотя бы на своём теле оставить всех близких и родных мне людей здоровыми. Юнги почувствовал, как что-то внутри него зашевелилось. Неожиданно для самого себя он спросил: — А меня? — заглядывая в лицо девушки. — Меня оставишь на своём теле, когда я умру? Мунбёль улыбнулась. Любому другому эта улыбка бы показалось совсем неуместной, сильно-сильно неправильной и нелепой в сложившейся ситуации. Но Юнги понимал, что для этих Чонов улыбка была просто каким-то необходимым спутником жизни. — И тебя оставлю! — ответила она. — Набью прямо под сердцем. В виде мятного котёнка с новой здоровой печенью! Что-то внутри парня словно треснуло. Сердце начало трепетать, а щёки предательски заалели. Он осознал, что останется живым после смерти… останется воспоминаниями и рисунком кота на чужом теле… На глазах появились непрошенные слёзы, которые он так и не смог сдержать.

***

В комнате Юнги царил полумрак. Настольная лампа подсвечивала стол, на котором лежал раскрытый зелёный блокнот. Юнги минут десять пялился на вторую чистую страницу данной книжки (первая была занята портретом чудаковатой девчонки со сколотым зубом). Ему хотелось поделиться. Кому-то высказать впечатления от сегодняшнего дня. Странного дня, наполненного новыми чувствами и такими противоречивыми эмоциями. Он наконец нашёл в себе силы взять ручку, и та заскользила по бумаге, оставляя за собой тонкий след чернил:       «15 июня. Ты удивляешь меня всё больше, Мунбёль...» Вдруг в дверь резко постучали. Юнги поспешил закрыть блокнот и кинуть его за кровать, чтобы не быть пойманным за таким позорным занятием, по его мнению. Ну какой нормальный парнишка записывал свои мысли в личный дневник? Бред ведь, верно? — Войдите. — Юнги, — в дверях показалась мама, — будешь орехи? Отец сегодня мешок целый купил на рынке. — Спасибо, но не нужно, ма, — промямлил он, и мама сразу же после этого закрыла дверь. Юнги достал блокнот из-за кровати и продолжил запись:       «Сегодня был один из самых странных дней в моей жизни. Я до сих пор не могу поверить в то, что услышал. Мунбёль… эта сумасшедшая девчонка заявила, что набьёт татуировку в мою честь. Представляешь? Мятного кота. С новой печенью. Моей печенью. Или тем, что должно ею быть. После… после того, как я… уйду. Она сказала, что это буду я. Мятный кот с новой жизнью. Боже, как это… безумно. И трогательно. И пугающе.       Я не знаю, что чувствую. Меня переполняет… благодарность? Удивление? Страх? Наверное, всего понемногу. Она готова носить меня на себе. Запечатлеть меня, вот такого… желтушного уродца, на своей коже. И это… это невероятно.       Но я не хочу. Не хочу, чтобы она это делала. Не потому, что мне не нравится идея. А потому… потому что представляю, как это больно. И это будет напоминать ей обо мне, но не в светлом, здоровом ключе, а через постоянную, ноющую боль. И это неправильно. Она не должна запечатывать меня больного, умирающего меня, на своём теле. Она заслуживает чего-то лучшего. Не хочу, чтобы она делала ещё свои татуировки. Пусть существующие останутся последними...» Юнги закрыл блокнот и глубоко вздохнул. В его душе что-то изменилось. Впервые за долгое время он почувствовал прилив сил и желание жить. Желание доказать, что он достоин её заботы, достоин её любви. На следующий день он с отцом поехал в город. На последние сбережения он купил гитару — инструмент, который всегда казался ему недостижимой мечтой. Теперь эта мечта стала реальностью. Он будет учиться играть, даже если сотрёт пальцы до крови. Будет писать песни, которые тронут её сердце. Будет жить полной жизнью, чтобы она никогда не увидела его слабым и больным. Родители, измученные бессонными ночами и бесконечной тревогой, не могли поверить в такое быстрое и неожиданное преображение сына. Его глаза, прежде тусклые и безжизненные, теперь искрились неподдельным энтузиазмом. В каждом его движении чувствовалась неукротимая энергия, жажда объять мир и выжать из него каждую каплю жизни. Казалось, безумное обещание Мунбёль, словно волшебное заклинание, наполнило его новой, невиданной доселе силой. Это был не просто прилив бодрости, это был шанс — шанс доказать себе и ей, что он достоин любви, достоин жизни, даже если судьба уготовила ему короткий век. Он хотел оставить после себя след, чтобы его помнили как человека, который, несмотря ни на что, жил полной грудью и любил без остатка.       «17 июня. Я всё ещё путаюсь в этих сраных аккордах, но я учусь. И я чувствую, что это правильно. Я хочу жить. Я очень хочу быть сильным.»