will you imprint me on your body?

Чтобы добраться до тату-салона, ребятам пришлось сесть на автобус, ведущий до города. Юнги в последнее время сильно тошнило, голова была точно не своя. Но он, несмотря на слабость, всё равно отправился в путь вместе с Мунбёль, ведь что-то внутри подсказывало, что ей, хоть и совершенно здоровой девчонке, было куда хуже... он обязан был быть рядом в этот момент. Дорога сменяла пейзажи один за другим. В салоне было немноголюдно: на первом сиденье расположился седой старик, который вёз на продажу в город пойманную рыбу. Напротив него сидела мама с маленьким сыном, они ели горячие пирогами с мясом. Мун и Юнги же заняли места в самом конце автобуса. Девушка хотела попробовать написать в дороге новую песню для концерта. Но рифма упорно не желала сочетаться с задумкой. Всё было не то! Не так! Её словно покинула муза, отвечающая за вдохновение. — Ты сейчас этот карандаш точно до основания сгрызёшь, — хмыкнул устало Юнги, закидывая в рот противорвотные вместе с обезболом (тем, что никогда не спасал.) — Да знаю... — Мун зачесала вьющиеся волосы назад, — до этого открытого фестиваля, на который меня отправил Гук, осталось всего ничего... а у меня буквально не получается написать то, с чем я могу там выступить. — В смысле? — Юнги удивлённо вскинул бровь вверх. — У тебя же блокнот буквально исписан песнями... почему бы не выбрать одну из них? — Хочу новое, — честно призналась она, вновь опуская взгляд на бумагу, — хочу что-то, чтобы было посвящено ему... Автобус тихонько подпрыгивал на кочках. Юнги не сводил своих глаз с рук Мунбёль — они подрагивали, когда она пыталась писать слова. — Когда вернёмся домой, предлагаю добраться до озера, — произнёс он, глядя в окно — они проезжали через лес. — Там будет больше вдохновения. — Возможно... — кивнула девушка, тоже поворачивая голову в сторону окна. — Сказать по правде... мечтаю, чтобы он дал мне сейчас подзатыльник за слабость. Не люблю, когда эмоции берут верх. Юнги, беря на себя эту ответственность, стукнул легонько Мун по голове, издавая хриплый смешок: — Этот дурачок дал бы в разы сильнее. Терпеть ведь не мог, когда кто-то не улыбался. В скором времени они добрались до центра. Пыльный салон снаружи встретил стерильной чистотой внутри. На стене висели плакаты с драконами и черепами, но Мунбёль держала в руках собственный эскиз: розовый кролик в короне из одуванчиков. В углу играло радио с песнями о море и лете. Высокий мужчина лет сорока пригласил Мун занять место и после того, как приготовил всё необходимое, тут же принялся протирать её руку спиртом. Юнги занял место рядом с н ей, чтобы при необходимости успокоить. Мунбёль вдруг кинула взгляд на зеркало в трещинах, весящее на стене напротив. Она поймала в нём своё отражение — бледное, с пересохшими губами. Жужжание машинки напомнило звук комара, залетевшего в окно знойным вечером. Мун, хоть уже и привыкшая к подобным процедурам, плотно сжала губы, когда игла впилась в кожу, оставляя за собой розовый след, похожий на дорожку из нежных лепестков. Она вдруг резко вцепилась в край кушетки, но Юнги аккуратно разжал её пальцы и заменил кожу кресла на собственную руку. Его ладонь — холодная и шершавая. Мунбёль слегка успокоилась, ведь всё же она была не одна в этот момент. Для неё это было безумно важно. — Кстати! Ты представляешь, — Юнги начал не успокаивать, а говорить о смешном: — Мне же вчера Гук приснился! А я и не рассказал. Потребовал, чтобы я принёс ему твои синие носки с тем самым дурацким рисунком. Говорит, на небе прохладно. Мунбёль засмеялась сквозь дорожку бегущих слёз, но мастер тут же попросил не дёргаться: — Девушка, тише! Вы же не хотите, чтобы получился кривой кролик. Каждая линия татуировки проступала медленно, будто проявлялась на фотобумаге. Юнги следил за процессом, не отрываясь, словно боясь, что если моргнёт, изображение тут же исчезнет. Когда мастер закончил работу, Мунбёль аккуратно коснулась свежей татуировки. Кожа горела изнутри, но она всё равно улыбалась. — Теперь ты хранительница этого королька с короной из одуванчиков, — заметил Юнги, доставая из кармана телефон, желая сфотографировать тату. — Он навсегда будет с тобой, и это прекрасно... В автобусе по дороге домой она вновь принялась за написание строчек к песни, в то время как Юнги выводил на её белых кроссовках ноты зелёным маркером. В момент, когда на неё снова накатили эмоции, Юнги произнёс совсем тихо, почти щёнячьим шёпотом: — Пусть твоя татуировка будет также твоим запасом храбрости, м? Используй её, если моего присутствия недостаточно. — Достаточно, — Мунбёль взяла его руку в свою, переплетая пальцы, — просто... хочется написать правда хорошую песню. Достойную его... — Напишешь, — не на секунду не сомневаясь, заверил юноша. — Напишешь и засияешь, как звезда. Все будут гордиться тобой. Дни до выступления проходили в бесконечных репетициях, попытках сделать безупречный номер. Юнги становилось хуже с каждой новой встречей, но они всё равно продолжали вместе готовиться к концерту. Мин один из самых первым желал, чтобы перфоманс Мун-Мун стал феерическим и надолго бы задержался в памяти у всех, кто придёт на выступление. День за днём. Встреча за встречей, и вот он настал — день, когда Отголь должен был услышать её голос. Зелёный луг, ещё вчера пахнувший скошенной травой и детством, сегодня испещрили огни! Тысячи фонариков (их клеили школьники из старых жестяных банок) качались на проволоке, отбрасывая на траву дрожащие кружева света. В воздухе стоял гул от треска початков солёной кукурузы, приготовленной на углях, сладковатого дыма от сахарной ваты и хрустальных звуков — это местные аниматоры в изношенных костюмах зайцев выдували огромные мыльные пузыри. Они лопались о платья девочек, оставляя на коже радужную плёнку. Сцена в центре всего этого хаоса казалась островом спокойствия. Над ней висели картонные звёзды, покрашенные синькой и серебрянкой. У подножия сцены, на скамейке в тени раскидистого дерева, сидели мама и бабушка Мунбёль среди других гостей предстоящего концерта. Бабушка нервно перебирала чётки, а мать сжимала в руках платок с вышитым кроликом. Солнце кренилось к закату, окрашивая мир в цвета: персиковый — как щеки Мунбёль, когда она репетировала своё выступление; розовый — как тату-кролик, скрытый под её рукавом; медовый — как лимонад в стаканах, которые мальчишки таскали из палаток с фудкортом, обжигая пальцы. И повсюду — музыка! Ещё не та, которую можно было услышать со сцены. А пока была лишь музыка жизни, бьющая ключом: визг детей, гоняющихся за пузырями; басовитый смех тучных мужчин у шашлычной; дребезжащая мелодия из динамиков потрёпанной жизнью карусели. Но для Юнги, стоявшего за кулисами, весь этот шум стих, когда он увидел, как Мунбёль дотрагивается до своей руки — туда, где под марлевой повязкой скрывался розовый кролик. — Мне страшно, Юнги... — голос предательски сорвался, превратившись в шёпот. — Даже представить себе не можешь, как же я сейчас боюсь. Руки Мунбёль, вцепившиеся в гитару, дрожали. Да что уж там, дрожала вся Мунбёль! Воздух за сценой пах пылью и металлом. Её пальцы скользили по струнам, издавая нервный дребезг. Юнги видел, как глиттер на её щеках поблёскивал мокрыми дорожками — она, дурёха, плакала, когда красилась. Лоскуты её платья, которое они сшили вместе из старых малиновых занавесок, трепетали от сильной дрожи. — Всё будет хорошо, — Юнги сказал это громче, чем требовалось, будто убеждая в первую очередь самого себя, а не её. Он было хотел аккуратно дотронуться до её пышных шоколадных кудрей, но в момент остановил себя. Не испугать бы... — Ты должна поверить мне. Всё обязательно будет хорошо, слышишь? Он шагнул ближе, словно желая отгородить её от толпы, которая постепенно собиралась у сцены. Гитара тихо заныла от прикосновений — струны дрожали, прямо как губы её хозяйки. — Нет... Нет-нет. И всё-таки я не смогу, — она вжалась спиной в деревянную стену. — Забуду слова. Разучусь играть. Сорву голос... Юнги не стал спорить. Вместо этого он потянулся за шарфом, который был запрятан на дне его рюкзака. Разглядев на вещице рисунок с морковкой, Мунбёль сжалась ещё больше. Юнги обхватил девичьи запястья и с особой силой обмотал их этим самым шарфом. Стало немного неприятно, от чего девушка невольно сморщилась. — Ты чего это?.. — Чувствуешь? — Юнги посмотрел ей прямо в глаза, — это он бьёт тебя за трусость. Этим самым ужасно нелепым шарфом, который я выиграл в лотерее минут десять назад. Мунбёль фыркнула, сама освободив свои запястья. — Неправда... Чонгук никогда меня не бил. Юнги лишь усмехнулся, повязывая шарф на грифе белоснежной гитары Мун-Мун. — Правильно, не бил. Он ведь понимал, что однажды ты выйдешь на сцену. Берёг, нелепую, для этого момента. А ты вон оно что, разрушаешь его старания своим страхом. Мунбёль, стиснув зубы, посмотрела куда-то за сцену. Бабушка и мама так искренне ждали её выступления, сидя в толпе других родственников и близких артистов, что сжалось сердце. И правда, как она могла подвести всех тех, кто так преданно верил в неё?.. Через время за кулисами раздался чужой голос: — Чон Мунбёль. Твоё выступление через три минуты. Она испуганно посмотрела на Юнги. Тот же, лишь подбадривающие улыбнувшись, коснулся её холодной руки. — Я не устану повторять, что всё будет хорошо, пока ты сама не поверишь в свой успех! Набрав побольше воздуха в лёгкие, она сделала шаг навстречу закату. Навстречу мечте... Мунбёль ступила на луг — и мгновенно утонула в свете. Жестяные фонарики замигали у неё под ногами, будто земля превратилась в далёкий и такой прекрасный Млечный путь. Декорации были сделаны будто из детства: звёзды, цветы — гигантские одуванчики из жёлтой обёрточной бумаги, где на каждом «парашютике» было написано карандашом: «Не бойся» (корявый почерк Юнги). Над сценой висела картонная луна с улыбкой до ушей — точь-в-точь как в их старой сказке про белку, которую любил рассказывать дедушка.       «Чонгук...» — мелькнуло у неё в голове, когда ветер вдруг качнул звёзды, и тени заплясали по траве и сцене, словно ожившие воспоминания. Брата не было рядом физически, но ей хотелось верить, что он рядом с ней в такой важный момент хотя бы в другом обличае. Зрители замерли в ожидании. Мунбёль, прежде чем начать петь, посмотрела на бабушку и маму, а затем на Юнги за сценой. Всё будет хорошо, обязательно! На луг обрушались первые аккорды. Она запела — и вдруг случилось чудо: задний фон сцены засветился огоньками — бабушка вместе с Юнги тайком прикрепили к картону светлячков в банках. Бумажные одуванчики закружились от её голоса, будто попали в сказочный вихрь. А где-то в первом ряду мама уронила платок, не в силах сдержать слёз: дочь пела песню о речке, где они вчетвером (ещё вместе со здоровым Чонгуком) ловили головастиков. Юнги стоял за кулисами и смотрел, как глиттер на её щеках превращается в золотую пыль, смешиваясь с капельками пота. И главное... тень. Не её. Чонгука. Она дрожала на полотне рядом, будто он сидел в своём кресле и дирижировал бумажными звёздами. В этот момент Юнги осознал: любовь — это не просто слова на бумаге. Это глубокое чувство, которое живёт в нём и наполняет его. Их общая любовь через год-два будет звучать в голосах миллионов. Он предсказывал успех, в котором их истории станут нарицательными, они станут искренней исповедью для таких же ранимых сердец.       «Я — лишь страница в её истории. Но боже... какое счастье, что она меня прочитала» Последняя нота сорвалась в тишину. На секунду. Потом луг взорвался аплодисментами. Мама и бабушка обнялись, а деревенские старушки вытирали мокрые глаза. Мунбёль не кланялась. Она смотрела куда-то за сцену — туда, где Юнги, прижав руку к губам, беззвучно кричал: «Вот видишь! Всё хорошо! Ты смогла!» И тогда она улыбнулась так, что все бумажные звёзды на секунду показались настоящими. А в рюкзаке Юнги лежал блокнот с уже новой записью:       «Если меня когда-нибудь спросят, что такое чудо — покажу им её. Моё личное солнце в платье из розовых лоскутков. Восходящую певицу. Девочку, подарившую мне вечность между смертельной болезнью, гитарой и её смехом».

***

На озере пахло цветами и разноцветными конфетками M&M’s, что были запрятаны на дне кармана толстовки. Солнце заливало пристань мягким светом. Таким красивым и таким тёплым. Приятным. Родным... Юнги и Мунбёль, тесно прижавшись друг к другу, смотрели на прозрачную воду, сквозь которую были видны крупные камни, покрытые илом. Ветер как всегда трепал волосы, еле уловимо что-то шепча о вечности и лете, которое стремительно заканчивалось. Юнги не хотелось, чтобы этот момент испарялся, но он, несмотря на его желание, всё же медленно дотлевал, оставляя после себя что-то густое и горькое, как пепел после костра. — Знаешь, — вдруг нарушил молчание Мин, — я очень надеюсь, что после смерти становится легче. Не будет ни боли, ни грусти, ни каких-либо иных плохих ощущений. Надеюсь, что просто станет легко... — он потянулся к Мунбёль ещё ближе, укладывая свою мятную голову на её плечо. — Я хочу, чтобы жизнь после смерти выглядела как бескрайнее зелёное поле, залитое лучами медового солнца. Хочу, чтобы ветер был настолько сильный и в то же время тёплый, что меня бы просто сносило к чертям собачьим, и мои мятные патлы бы превратились в отвратное нечто! Хочу чувствовать запах свежести и одновременно запах шоколадных конфет, которые я получал на Новый Год в детстве. Я просто хочу, чтобы жизнь после смерти стала лучше... — Она станет, Юнги, — улыбнулась грустно Мунбёль, поглаживая его коленку, — обязательно станет, если ты того желаешь. Если жизнь одарила болью, то, может, хоть там будет спокойнее? Юнги лишь пожал плечами. Где-то вдали пролетели гуси, с неба упало коричневатое перо. Было в этом моменте что-то, что было нельзя передать просто словами. Их взаимопонимание было настолько глубоким, что его можно было буквально почувствовать кончиками мизинцев. И всё таки слово «жизнь» — что-то из разряда высшей математики в глазах гуманитария! От необъяснимой сложности этого проклятого слова рыдать хочется. Рвать волосы и биться лбом об раскалённую железную стену. Юнги, чего уж там, был далёк от полного понимания жизни, всех её «ярких» и «тёмных» красок, которые неизменно окрашивают каждый день абсолютно любого человека, сменяя собой «плохой» период существования на «чуть лучше». Нет, и всё-таки не правы те глупые взрослые, которые неизменно твердят, что не имея цели, ты не поймёшь смысл своего бытия на этой планете. Цель — далеко не основной ключ к поиску истины. Ни цель, ни наличие высшего образования, ни уж тем более вхождение в совершенно нелепые рамки общества являются тем самым нужным ключом к ответу. Нет. Такого «ключа» просто нет, не было и не будет. Смысл жизни, как бы это банально, чёрт возьми, не звучало, лежит в более простых вещах. Для каждого своих. Возможно, глупых и далеко не самых масштабных. Не каждому же покорять необъятные вершины такого далёкого космоса! С другой стороны, прожить счастливо — это уже залог немалого успеха. И Юнги, наконец, за свои восемнадцать лет по-настоящему осознал, что он, мать вашу, счастлив! Его тем самым заветным «смыслом», на поиски которого люди тратят своё драгоценное время, оказалась она, её шикарный заразительный смех, сияющие глаза и её по-настоящему доброе сердце, наполненное любовью к жизни и к близким… И пусть им не было суждено прожить то самое «долго и счастливо», он понимал, что она смогла подарить ему счастье, хоть и на такой крохотный период. Кто знает, может, ангелы на небесах будут к нему благосклонны и позволят навещать её во снах?..

***

несколько лет спустя:

Ослепительный свет прожекторов направился на только что вошедшую в студию девушку. Сотни зрителей шоу моментально поднялись со своих сидений, чтобы поприветствовать обожаемую исполнительницу громкими аплодисментами. Звезда, совершенно непривыкшая к такому вниманию, в момент покраснела, кланяясь поклонникам в знак благодарности за их доброту. Её сердце колотилось от волнения, ведь выходя на сцену, она старалась дарить людям радость и вдохновение, но осознание того, что она сама стала источником этой радости, переполняло её! Яркие софиты освещали просторное помещение, а ведущий, мужчина в стильном костюме, не скрывал улыбки. Он пригласил очаровательную певицу, о которой говорили во всех уголках планеты, занять место. Её фигура утопала в нежно-розовом платье, напоминавшем воздушный зефир, а глаза сверкали от счастья и решимости. Казалось, каждый её жест был пронизан грацией, а лёгкий румянец на щеках только добавлял ей обаятельности. — Мунбёль, Вы просто восхитительны в этом наряде! — воскликнул ведущий, отводя взгляд на мгновение, словно пытаясь не забыть дышать. — А как Вам дался перелёт из Сеула до Лос-Анджелеса? Я слышал, это было утомительное путешествие. Она слегка улыбнулась и произнесла ровным, спокойным тоном: — Спасибо за приятные слова! Перелёт прошёл замечательно. Я полна энергии и готова исполнить для вас несколько новых композиций! Надеюсь, они вызовут у вас те же тёплые чувства, что и у меня при их создании. Зал встретил её слова аплодисментами. Ведущий, положив настольный микрофон ближе к ней, чуть наклонился, будто подстраиваясь под её ритм, и задал следующий вопрос. — Зрители в предвкушении! Вы недавно выкладывали в свои соцсети фото с зелёным блокнотом. Там хранятся рукописи к вашим будущим шедеврам? Мунбёль лишь усмехнулась, поправляя причёску. — В этом блокноте моё вдохновение. Можно сказать и так, использую его для создания песен. Подарок от родного мне человека. Ведущий понимающе кивнул, прежде чем продолжить: — Хотелось бы сразу перейти к самому волнующему вопросу! Фанаты заметили, что у вас есть необычные татуировки, которые часто мелькают на сцене. Мы видели белку на вашей кисти, цыплёнка на щиколотке, немного розового кролика, выглядывавшего из-под вашего топа, и, самое интересное лично для меня, мятного кота на руке. Всё это весьма загадочно. Можете рассказать, что они для вас значат? На мгновение глаза Мунбёль стали мягче, будто её воспоминания унесли куда-то далеко-далеко. Она взглянула вниз на свои руки, а ведущий чуть наклонился, пытаясь уловить её взгляд, ожидая ответа. Мунбёль лишь улыбнулась своей особенной, чуть загадочной улыбкой. Задумалась на секунду и ответила: — Это очень личное. Многое из того, что наношу на своё тело, имеет значение, которое я не могу выразить словами. Эти символы — они всегда будут со мной. Они напоминают мне о людях, которые сделали меня тем, кем я являюсь сегодня, — произнесла она мягко, словно охраняя не только свои секреты, но и память о тех, кого она упомянула. — Давайте скажем так — они напоминают мне, что я никогда не останусь одна в этом мире. Больше она ничего не добавила, отклоняя дальнейшие попытки ведущего уточнить детали. Необходимость объяснить исчезла после её слов, и даже зал почувствовал это — в наступившей тишине её сердце говорило куда громче, чем могли бы выразить простые слова. Для Мунбёль татуировки символизировали её воспоминания, её потери и её любовь. Эти символы были как страницы книги, которую она писала вместе со своими друзьями, в том числе и с Юнги, с которым её жизнь была связана крепкими, но, увы, такими хрупкими нитями любви. Книгу этой части своей жизни она закончила с улыбкой, наполненной теплотой и благодарностью. Во время этого шоу-интервью стало ясно, что, несмотря на пройденные испытания, она счастлива. Мунбёль продолжала идти вперёд, но никогда не забывала об исчезнувших из её жизни близких. Они всегда жили на её коже, словно обереги, и в её сердце — как вечная память о любви. Зрители аплодировали ей стоя, восхищаясь её стойкостью, глубиной эмоций и тем, как она через творчество и символы соединяла прошлое с настоящим. Розовый кролик веселил и придавал уверенности в трудные моменты. Мятный кот же просто радовал тем, что всегда был рядом...