will you imprint me on your body?

Мунбёль осторожно постучала в дверь дома Юнги, прижимая к своей груди блокнот с рукописями. За её спиной виднелся чехол с гитарой, а на плече — сумка с оставшимися домашними гамбургерами, которые они с мамой готовили с самого утра, чтобы порадовать Чонгука, который слёг с простудой. Мунбёль и Юнги решили позаниматься музыкой вместе. Это предложение, поступившее со стороны Мина, не стало для неё неожиданностью. Его вопросы о том, как она пишет свои песни, говорили вполне о многом. Девушка искренне хотела помочь ему с написанием собственной лирики и игрой на гитаре. Для неё это было только в радость! Юнги открыл дверь и улыбнулся, увидев Мун с её внушительной поклажей. — Привет! Ты без Чонгука? — поинтересовался он, пропуская гостью в дом и помогая ей снять чехол с гитарой и сумку с гамбургерами. — Братец Чон просил передать, что он очень расстроен, что не может быть с нами сегодня, — ответила она, сбрасывая с ног кеды. — Мы с мамой готовили для него гамбургеры с шести утра, но он практически не притронулся к ним. Поэтому, как видишь, я захватила их для нас! Родители были на работе, поэтому они смогли спокойно расположиться в гостинной, где солнечные лучи пробивались сквозь тонкие занавески. Мунбёль, даже не притронувшись к стакану компота, который предложил ей Юнги, открыла свой блокнот и начала сразу же показывать наброски песен. — Вот, смотри, — она указала на одну из страниц, — это я написала прошлой осенью. Чонгук тогда практически не болел, это было такое прекрасное время! Мы всей семьёй частенько ходили на набережную тогда. Каждый закат — произведение искусства!.. Рифма ложилась легко и так непринуждённо! Ты можешь наблюдать частое упоминание оранжевого, это такая метафора... — Она замолчала, словно вновь погружаясь в тепло тех самых воспоминаний. В её голосе звучала нежность, а в глазах отражалась тоска по беззаботным дням, когда мир казался простым и понятным, окрашенным в оттенки заходящего солнца. Бумага в её руках слегка дрожала, выдавая волнение, смешанное с надеждой, что и в будущем жизнь сможет подарить такие же яркие и счастливые моменты. Юнги внимательно рассматривал её записи, отмечая, как аккуратно она выводит каждую ноту, как тщательно прорабатывает тексты. Мун-Мун объясняла структуру песен, делилась секретами рифмовки и мелодий, её голос звучал увлечённо и безумно вдохновлённо. Она была полна желания поделиться своим опытом и знаниями, и, чёрт возьми, это было очень вдохновляюще! Юнги внимательно слушал, задавая вопросы и подмечая интересные для себя детали. — А вот здесь, — продолжала Мунбёль, — я пытаюсь написать что-то новое. Но мне кажется, что не хватает… чего-то. А чего, без понятия, честно... Она подняла глаза на Юнги, ожидая его мнения. Он хотел было сказать, что всё прекрасно, но заметил, как она искренне переживает за свои работы. — Знаешь, — начал он осторожно, — мне кажется, что в твоих песнях есть особая магия. Они… живые. И это прекрасно. Не нужно ничего менять. Мунбёль вдруг покраснела от комплимента, но тут же вернулась к делу. — А теперь твоя очередь! — она посмотрела на него с ожиданием. — Ты же говорил, что тоже пишешь. Юнги почувствовал, как вспотели ладони и стало труднее дышать. Под подушкой, конечно, лежал блокнот с песнями, каждая строчка которых была посвящена ей — прекрасной Чон Мунбёль, — её улыбке, её смеху, её глазам. Он не мог показать их ей сейчас. — Эм… — он неловко почесал затылок, — на самом деле, я только начал. У меня пока ничего серьезного нет. Паршиво получается... Мунбёль, казалось, даже не заметила его смущения. — В этом нет ничего страшного! — она достала свою гитару из чехла и начала наигрывать простую мелодию. — Давай попробуем вместе? Можем придумать новые собственные ритуалы для написания песен. Они провели так несколько часов — она играла, он слушал, иногда подпевал, иногда сам пытался играть простенькие мелодии на собственной гитаре. Летний день продолжался, наполненный музыкой, стеснением и такими искренними и нежными зарождающимися чувствами...

***

В доме семьи Чон по прежнему пахло ягодами. Солнце окрашивало комнату в тёплые медовые тона. После известия о том, что Чонгук захворал, Юнги, несмотря на свои собственные проблемы, решил больше времени проводить рядом с другом. Вот и сейчас, сидя с кружкой дымящегося чая в руках, он наблюдал за котом Кабачком, свернувшимся калачиком на коленях Гука. Кабачок, обычно сильно энергичный, сейчас казался каким-то особенно умиротворенным, доверчиво прижавшись к Чонгуку. Сам же Гук, несмотря на свою болезнь, выглядел счастливым. Он, шмыгая покрасневшим носом, нежно поглаживал Кабачка, его пальцы осторожно перебирали мягкую шерсть. Юнги знал, что Чонгуку сейчас нелегко. Зная о его парализованных ногах и пороке сердца, Юнги волновался вдвойне, ведь даже незначительная простуда могла повести за собой любые последствия. Но сейчас, глядя на эту идиллическую картину, он чувствовал, что всё быстро наладится. Просто временные трудности, ничего более. — Он такой тёплый! — прошептал восторженно Чонгук, не отрывая своего взгляда от кота. — Как маленькое личное солнышко. Юнги улыбнулся. — Думаю, он чувствует, что тебе сейчас нужна поддержка. В этот момент Кабачок вдруг звонко сам чихнул. Чонгук встревоженно поднес его ближе к себе, внимательно осматривая. — Эй, старик, ты чего? Вскоре стало понятно, что Кабачок тоже заболел, прям как и хозяин. Он стал вялым, потерял аппетит и постоянно чихал. Юнги, Мунбёль и Гук (по возможности своего состояния) по очереди давали ему лекарства, выписанные ветеринаром, следили за его температурой и старались развлечь его, рассказывая истории и играя с его любимой игрушкой — маленьким вязаным разноцветным мышонком. Болезнь Кабачка, пусть и не смертельная, будто стала своеобразным предвестием грядущих испытаний, проверкой на прочность. Ночи напролет двойняшки дежурили у его кровати — маленькой плетённой корзины с постеленным на дно полотенцем, — сменяя друг друга. Юнги, приходя в гости, читал вслух, пока Мун держала Кабачка на руках, согревая его своим теплом. Чонгук, в свою очередь, рассказывал Кабачку о своих мечтах и надеждах, словно тот мог его понять. В эти дни, полные тревоги и заботы, Юнги вдруг осознал, что даже для него Кабачок стал чем-то большим, чем просто домашним питомцем друзей. Он был символом их дружбы, их общей любви к жизни, несмотря на все трудности. Он был напоминанием о том, что даже в самые темные времена можно найти свет и тепло в заботе о друг друге. Во многом, в поддержке и заключалось счастье. Когда Кобачок начал выздоравливать, в доме воцарилось облегчение и радость. Ушла гнетущая тишина, наполненная беспокойством, и её место заняло звонкиое мурлыканье. Он снова стал игривым и активным, гонялся за солнечными зайчиками по полу и требовательно тёрся о ноги в поисках ласки. Но что касаемо Чонгука... ему не становилось легче, его собственная болезнь оставалась неизменной, но он всё равно мог найти в себе силы радоваться выздоровлению любимого питомца. Наблюдение за Кабачком, вернувшимся к нормальной жизни, давало ему мимолетное, но такое важное чувство надежды. И это было так прекрасно! Этот маленький комок шерсти, сам того не зная, дарил ему утешение и помогал держаться на плаву.

***

Запах лета был несравним абсолютно ни с чем. Ни с запахом самого вкусного на свете торта, ни с запахом новых детских фруктовых фломастеров, ни с ароматом костра и подтаявших маршмеллоу. Запах лета — это гремучая смесь всего самого родного сердцу, смесь чего-то забытого, но такого необходимого здесь и сейчас... Вот и в парке, на главной деревенской площади, где возвышалась небольшая сцена среди зелёного газона и раскидистых деревьев, пахло как-то... совсем по роскошному! Пахло улыбкой Мунбёль; хоть и совсем болезненным, но всё же смехом Чонгука и необъяснимой любовью Юнги. Они впервые решили выбраться не к озеру. Здесь, на этой площади, будто по новому расцветала жизнь. Это место помнило топот ног Чонгука и здоровый цвет кожи Юна. Когда-то в этом парке проходили все возможные праздники: и день детей отмечали концертом местных коллективов, и день хангыля, и Чусок. Сейчас же всё словно зарастало невидимым мхом. Около практически заброшенной сцены собирались подростки, слушали музыку на своих колонках и пили Колу. Вот и ребята, в общем то, не стали исключением. — Ребят! Вы не поверите, но мне так хорошо! — заливался хохотом Чонгук, катаясь на коляске по зелёной траве, укутанной солнцем. Ему это давалось весьма трудно из-за собственной слабости и из-за того, что колёса застревали в растительности, но он всё равно мог найти в этом своё непередаваемое веселье. Юнги сидел на мягкой лужайке в тени, чувствуя, как тёплая трава нежно щекочет его кожу. Его сердце трепетало в такт пению птиц, раздающемуся кругом, словно вторя мелодии, звучавшей внутри его души. Он наблюдал за Гуком и Мун-Мун, смеющейся рядом с ним. Солнечные лучи казались ужасно тусклыми на фоне её улыбки, а сочные молодые яблоки казались не такими уж и сочными по сравнению с её румянцем на таких милых щеках. Юнги достал свой телефон и быстро сделал фото двойняшек, желая потом зарисовать этот момент в своём блокноте. Совет о том, что нужно больше замечать красоты в таких, казалось бы, совершенно незначительных вещах, был для Юнги самым лучшим советом за жизнь. Через время Мунбёль устроилась рядом с Юнги, подперев голову рукой. Её волосы, пахнущие летним солнцем и лавандой, слегка шевелились от теплого лёгкого ветра. Она наблюдала за тем, как Чонгук, преодолевая боль, пытается маневрировать своей коляской между кочек, и не могла сдержать улыбку. Юнги украдкой рассматривал профиль Мун — её густые тёмные брови, лёгкую россыпь веснушек на носу, едва заметную родинку у уголка губ. В этот момент весь мир словно перестал существовать, остался только её нежный профиль и аромат цветущих деревьев вокруг. — Знаешь, — тихо произнесла девушка, не отрывая взгляда от Чонгука, — этот дурачок, — она кивнула головой в сторону брата, — недавно признался мне, что боится, что его забудут после его смерти. Но как можно бояться этого, если все места, в которых мы проводим свою юность, всё равно сохранят воспоминания о нас? Я понимаю, трава, на которой он так усердно наезжает круги сейчас, со временем постареет и вырастит новая. Будущее поколение уже не увидит этих следов жизни семнадцатилетнего Чон Чонгука, страдавшего от порока сердца, но... энергия ведь всё равно оставит свой след, так ведь? Наши прикосновения к миру создают невидимые нити, которые связывают нас с этим местом навсегда. Даже когда мы все уйдём, наша энергия продолжит жить в этом воздухе, в каждом звуке. Мне, почему-то, так нравится верить в это... Она замолчала, глядя на то, как Чонгук неуклюже маневрирует коляской по траве. Переглянувшись с Юнги, они одновременно засмеялись с этой картины. — Иногда я думаю, — продолжила она, — что наша жизнь — это как отпечатки пальцев на песке. Они могут стереться временем, но... они всегда непременно оставляют свой след в памяти тех, кто когда-то всё равно видел их. И разве не в этом истинное бессмертие? В том, что мы были здесь, любили, смеялись, страдали. В том, что мы оставили частичку себя в каждом мгновении. Юнги слушал её, затаив дыхание. В её словах была такая глубокая мудрость, что у него перехватило дыхание. Он понимал, что она говорит не только о Чонгуке, но и о них всех. — Мы все здесь, — прошептала она, — чтобы оставить свой след в этом мире. И неважно, насколько он будет заметен — главное, что он будет. Её слова повисли в воздухе, наполняя сердце теплом и пониманием. В этот момент Юнги осознал, насколько глубоко она понимает жизнь, насколько мудро смотрит на мир. И именно в этот момент он понял, что любит её не только за её красоту, но и за эту удивительную способность видеть суть вещей, за её способность превращать обычные моменты в нечто вечное. — Ты очень мудрая, — прошептал он, не отрывая от неё взгляда. Мунбёль улыбнулась, и в её глазах отразилось летнее небо. — Это не мудрость, — засмеялась она. — Это просто вера в то, что каждый момент нашей жизни имеет хоть какое-то значение. Даже крошечное, пускай. Время словно замедлилось, а воздух наполнился электричеством. Юнги затаил дыхание. Её слова эхом отозвались в его груди. Он хотел сказать что-то в ответ, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто взял её руку в свою, ощущая, как бешено колотится сердце. — Ребята, вы такие серьезные! — прокричал вдруг Чонгук из далека, тяжело дыша от смеха и собственных усилий. — Давайте же веселиться! Веселиться, прямо как в последний раз! Но Юнги не мог отвести глаз от Мунбёль. Он чувствовал, как каждая клеточка его тела тянется к ней. В этот момент он понял, что больше не может держать свои чувства в себе. Он медленно поднял руку и нежно коснулся девичьей щеки. Кожа Мунбёль была мягкой и такой теплой под его пальцами. Девушка не отстранилась, а лишь слегка прикрыла глаза. Юнги наклонился ближе, его дыхание прерывалось. Он видел, как у неё тоже участилось дыхание... Миг... и их губы встретились в лёгком, неуверенном поцелуе. Это было похоже... на прикосновение крыла прекрасной бабочки, такое невинное и совсем трепетное. Не было страсти, лишь нежность и робкое признание... Когда они отстранились, в глазах Мунбёль читалось удивление и нежность. Юнги не знал, что сказать. Он лишь смотрел на неё, надеясь увидеть в её взгляде одобрение. Она слегка улыбнулась и снова прикоснулась губами к его губам, на этот раз чуть дольше и увереннее. И в этом моменте, под пение птиц и шелест листьев, мир вокруг них перестал существовать. Остались только они и это первое, робкое, но такое долгожданное прикосновение... — Господи! — их молчаливое уединение прервал приближающийся к ним Чонгук. — Я так счастлив, что вы сделали это до моей… до того, как я уйду, чудилы! Мне спокойно от того, что Мунбёль не останется одна. Юнги, переведя взгляд на Гука, раздражённо прикусил внутреннюю сторону щеки. — Не неси чушь, кролик Чон… ты вообще видел, как быстро ты катался тут по траве? Умирающий так не скачет, честно тебе говорю. Чонгук лишь слабо улыбнулся, опуская плечи. В его взгляде промелькнула тень тихой грусти. — Наверное… просто сегодня хороший день. И я хочу использовать каждую секунду, пока ещё могу чувствовать этот ветер и видеть ваши счастливые лица. Он умолчал о том, что и впрямь осознавал, что эта энергия — словно прощальный подарок, позволяющий ему напоследок насытиться вкусом юности. Чонгук действительно чувствовал, как жизнь постепенно покидает его, но сейчас, в этот момент, он был счастлив за свою сестру и лучшего друга. После его ухода они смогут найти поддержку в друг друге, и это... успокаивало его измученную душу, честно.

***

Солнце ласково грело щеку, но Гук уже не чувствовал его тепла так, как это было раньше... Обычная простуда, обыкновенное 38,7 на градуснике обернулась кошмаром. Его и без того слабое сердце, отягощённое врождённым пороком, не выдерживало нагрузки. Было так больно, что приходилось сдерживать стоны, лишь бы не показаться слабым инвалидом перед бабушкой, мамой и Мунбёль. Парализованные ноги, приковавшие его к инвалидной коляске, теперь казались меньшей из проблем. Жизнь, и без того ограниченная стенами дома, стремительно угасала. Если бы не боли, Чонгук бы и не переживал вовсе. Просто хотелось скорее пережить эти страдания. И всего-то. Он всё реже выбирался на улицу, и забота о любимом Кабачке постепенно перешла к Мунбёль и Юнги. Ребята стали руками и ногами Гука, его связью с миром, который он так стремительно быстро покидал. Они старались наполнить каждый его день радостью, зная, что совместному времяпровождению осталось совсем немного. Календарное лето во всю продолжалось, но их общее лето уже заканчивалось... Несмотря на страх осознания, что скоро все закончится, Чонгук до последнего запрещал себе бояться. Он старался быть спокойным. Он видел, как Юнги и Мунбёль смотрят друг на друга, как между ними зарождается что-то большее, чем просто дружба. И это действовало на него умиротворяюще. Он знал, что после его ухода они не останутся одни. Они будут поддерживать друг друга, любить друг друга. И это было самым важным. Юнги приносил свежие выпуски комиксов, которые они читали вслух вместе. Мунбёль же по вечерам давала брату личные концерты. Они вместе смотрели фильмы, спорили о концовках и ели попкорн, рассыпая его по всей комнате. Чонгук ценил каждую минуту, каждый взгляд, каждое прикосновение. Однажды вечером, когда Мунбёль вновь наигрывала тихую мелодию у его постели, Чонгук откашлялся и с трудом произнес: — Мунбёль… я видел афишу в паблике нашей деревни. Ты слышала, что на главной площади скоро будет концерт начинающих дарований? Это шанс возродить традицию собираться около сцены. Мун перестала играть и вопросительно посмотрела на него. — Ты... ты это к чему? — Твой шанс, дурёха. Она покраснела и замотала головой. — Нет, Чонгук. Я... я не смогу... — Я знаю, что ты боишься, — слабо улыбнулся он. — Но у тебя прекрасный голос. И я хочу… я хочу, чтобы ты это сделала. Для меня. Да для своего будущего, в конце то концов! В его глазах плескалась такая искренняя надежда, что Мунбёль не смогла отказать. Она кивнула, сдерживая слезы. — Хорошо, Чонгук... Я... я подготовлю выступление. Ночи становились всё длиннее и мучительнее. Чонгук задыхался, и каждый вдох давался с трудом. Юнги часто оставался ночевать, сидя у его кровати и рассказывая истории, лишь бы отвлечь от боли. Мунбёль пела ему колыбельные, её голос дрожал, но она старалась держаться. Чонгук чувствовал, как их любовь окутывает его, словно тёплое-тёплое одеяло, защищая от холода страшных костлявых лап смерти. Со временем он перестал есть. Даже любимая черешня, которую Мунбёль собирала с бабушкой в огороде, лишь вызывала тошноту. Он пил воду маленькими глотками, смачивая пересохшие губы. Его тело исхудало, кожа стала прозрачной, сквозь неё просвечивали тонкие зеленоватые вены. В свой последний день Чонгук почти не говорил. Он просто смотрел на Мунбёль, запоминая каждую черточку её лица. Он видел в её глазах любовь, боль и надежду. И он знал, что она справится. Обязательно справится. И не будет горевать по такому неудачному брату, который своими болезнями испоганил и и её детство тоже. Со временем всё наладится. Когда не налаживалось, правда? Когда солнце начало близиться к закату, Чонгук сделал свой последний вдох. Его глаза закрылись, и на лице застыла тихая улыбка. Он ушёл спокойно, окруженный любовью и теплом...

чон мун-мун; 0:00

Юнги... ты поедешь со мной бить татуировку кролика?