деревенское рандеву

Феликс уверен, что судьба к нему неблагосклонна. Неприятное утро. У Феликса заложен нос и болит горло. Всё из-за вчерашнего дождя, под который он попал и промок до нитки. Душно, сопли текут, нечем дышать ещё глотку дерет алюминиевая проволка. Феликс глотает слюну, авось и показалось. Нихуя не показалось. Он утыкается лицом в подушку и обреченно хнычет, а за окном светит солнце, высушивая всю влагу из земли. Голова тяжелая, язык липнет к нёбу, а у Ли желание вернуться в прошлое и не идти на эту площадку. Мысли в голове отдают приказ стать кашей и вырвать Феликса из реальности, окунув того в бочку холодной воды. Глаза слезятся, а под закрытыми веками фейерверки тумана, в котором он заблудился, как ёжик. Феликс помнит, что было вчера. Помнит чувство проигрыша и разочарования в своей неудаче. Помнит Хёнджина и тупое желание разбить его красиво лицо. Ли не боец, а танцор, и вряд ли Хван будет рад танцевальному баттлу. Феликс давит улыбку. Нет, его улыбка далека от той, которая должна быть. Скорее, это оскал на лице человека, у которого забит нос. Феликс точно уверен, что у него хватит духу не испугаться и взяглянуть правде в глаза, которая стала преследовать его. Хлоя прыгает на кровать. — И тебе доброе утро, — голос у Феликса хриплый и сухой. Приняв сидячее положение Ли выворачивает наизнанку от резкой головной боли. Она пульсирует в области лба и давит на глаза. Желудок тянет, а Феликсу становится еще хуже, когда он встает с постели и делает несколько шагов в сторону приоткрытой двери, на пороге которой его тошнит вчерашним ужином. Ли бросает в холод. Трясутся руки, которыми он вытирает рот, сплюнув остатки рвоты на пол. В башке пустота и боль, а перед глазами силуэт бабушки. Она что-то говорит, но Феликс не слышит, отмахнувшись единственным: — Я сам сейчас это уберу, — проходит мимо неё и идет в ванную. Естественно, Феликс не уберёт свою же блевотину. Это сделает бабуля, обеспокоенная состоянием своего внука. Присев на крышку унитаза, Феликс хватается за живот. В ушах, словно, белый шум. Он не дает посторонним звукам проникнуть в голову, а мыслям выйти наружу. Все тело трясёт. Бросает то в холод, то в жар, а прохладной водой, что бежит из-под крана, он полоскает рот, много пьёт, чтобы стошнило, и снова полоскает. Шум пропал, а на смену ему пришел голос бабушки, которая украдкой стучится в дверь ванной. — У тебя всё хорошо? — в ее словах Феликс находит беспокойство и тревогу. Ли открывает дверь и видит ее лицо. — Есть что-нибудь от простуды? Горло болит, башка болит, нос не дышит, ба. Всего трясётся. Бабушка кивает и уходит, а Феликс поднимается с унитаза, рассматривая себя в зеркало. Мокрая челка прилипла к бледному лбу, губы сухие, а под глазами синяки. Феликс хмыкает. На языке привкус желчи. Он сплевывает горькую слюну. По вкусу его состояние точно такое же, как и слюна, но с нотками всепоглощающего уныния. Возьми и отдохни. Феликс хочет отдохнуть. Его шатает из стороны в сторону, тяжелые веки накрывают глаза. Голова, словно, кусок свинца, которую необходимо срочно опустить, иначе сломается шея. Феликс глотает противовирусное, как наркотик, в надежде на скорейшее облегчение, тяжелый вздох и он снова на кровати, раскинув ноги и руки. Глаза закрыты. Феликс не засыпает. Глаза открыты. Феликс плачет. «И почему ты плачешь, глупый?» Феликс не в состоянии ответить на вопрос в своей же голове. Просто так, потому что глаза слезятся. Причины нет, а, возможно, он просто не хочет ее признавать. Признание причины приведёт к тяжелым размышлениям, а после станет единым комком из напряженных нервов и дергающихся мыслей. Феликс твердо верит в свою непоколебимость и считает, что беспокоиться ему не о чем. Быстро вытирает мокрые глаза и поворачивается на бок, лицом к стене, уткнувшись взглядом в старенькие узоры на обоях. Чем они раньше были? Цветами, ромбиками, кружочками или просто переплетением линий? Феликс не помнит, а то, что он видит сейчас — разобрать не в состоянии. В голове сгущается белый туман, становится холодно и пусто, а где-то вдалеке, за лесом и озером, светит солнце, о водную гладь отражая лучи. Феликс тянет носом воздух. Спрей от заложенности помог, дышать легче, но на ресницах снова слёзы. Подмяв под голову подушку, Ли закрывает глаза и пытается думать. Перебирает все, что накопилось. Дом, учеба, экзамены, университет, деревня и… Открывает глаза. Феликс хмурится. В его больной голове рисуется образ, а вместе с ним негодование. Почему, зачем, для чего? Феликс хмурит брови, выводя пальцем узор на стене. Хмурится и не понимает, ищет то, за что можно зацепиться, но не находит, потому что голова оказывается пустой, а у Ли совсем нет сил. Он решает, что подумает об этом позже. Феликс снова закрывает глаза. В комнате светло, и Ли подвигается ближе к стене, чтобы спрятать лицо. До ушей доносится звук кошачьих коготков о пол и тихое мяуканье. Хлоя прыгает на кровать рядом с ногами Феликса, садится и смотрит. Ли сворачивается в позу эмбриона, плотно прижимая колени к груди, выдыхает, едва открыв глаза. — Лучше бы мышей пошла ловить. Кошка не отвечает. Она никогда не отвечает. Раньше Феликсу казалось, что в один прекрасный момент она заговорит, укажет ему долгую дорогу за все бурчания, может, посоветует что-нибудь. Но умная кошка так и не заговорила. Феликс лежит с закрытыми глазами и не может уснуть. Чешется нога, кошка свернулась баранкой и мурчит, за окном орут воробьи, а по горлу, словно, наждачкой прошлись. Ли отворачивается от стены. Его глаза цепляются за сумку, которую он так и не разобрал. Телефон лежит на столе, толстовка валяется на полу рядом со шкафом. Ли садится на кровать, прислушиваясь к состоянию. Он не знает сколько пролежал, пытаясь уснуть. Желудок едва ощутимо крутит, голова все такая же тяжелая, нос дышит, а по спине течёт пот. Ли касается пальцами челки и зачёсывает её назад. Волосы все еще влажные, а через открытое окно в комнату дует утренний ветер. Феликс бросает взгляд на занавески, думает о том, что очень кстати сюда подошли бы плотные черные шторы и встаёт на ноги. Во всем теле липкая слабость. Феликс достает из сумки чистые вещи и идет в ванную. Горячая вода расслабляет. Ли выходит почти новым человеком, бросив грязную футболку в корзину. Он никогда не курил и не собирается, но почему-то именно сейчас ему очень хочется выйти на крыльцо и затянуть вишнёвую сигарету, чтобы серый дым проткнул каждую клеточку тела. Придя на кухню, Феликс не видит никого. На столе стоит вазочка с конфетами, тарелка с клубничным пирогом, а на плите остывающий компот. Феликс пожимает плечами, мол, ушли куда-то, берёт кружку, а из холодильника мёд, заваривает горячий чай, старается пить медленно, но все равно обжигает язык. Кусок в горло не лезет, Ли отмахивается от пирога, глотает горячий чай, чувствуя, как температура тела ползет вверх. На часах одиннадцать утра. На улице не жарко. Ночной дождь принёс с собой прохладный и свежий воздух, облака на небе плывут и закрывают собой солнце, ветер треплет листья на деревьях, а Феликс, расправив плечи, с упоением тянет носом воздух. Все переживания разом исчезают, а на их смену приходит приятное умиротворение, ласкающее внутренний мир своими бархатными руками. И снова Феликс думает о том, что хочет остаться здесь жить. Баба с дедом не будут против, до города недалеко, можно на автобусе доехать, а там и метро до университета. Дальше, когда Феликс крепко встанет на ноги, купит себе участок земли и построит свой дом, небольшой сад с огородом, кошечка или собачка. Нет, лучше собачка, амстафф или булли, машина для удобства, а потом, может быть, жена и дети. Поможет жене открыть свое дело в городе, когда дети пойдут в школу, потом они подарят каждому ребенку на совершеннолетие по квартире, чтобы у тех была уверенность в своём будущем. Старость, и Феликс точно так же будет ждать своих внуков в гости на лето. Ли опускает голову. Красивая перспектива в пустых руках. Феликсу не больно, ему просто грустно. Сознание подкинуло ему прекрасные идеи, и он знает, что для их достижения необходим стержень и силы воли, стремление добиться, чтобы встретить старость в кругу родных и не жалеть о прошлом, в котором самым верным решением было опустить руки. Ли смотрит на свои пальцы. В них нет ничего особенного, лишь веснушки на фалангах и шрам на мизинце от осколка бутылки, который был с ним до тех пор, пока Феликс зубами его не выгрыз. Он целиком и полностью самый обычный человек, с желаниями, принципами, позициями и убеждениями. Обычный, но всё равно уникальный. Лает соседский пёс. Феликс бросает на калитку быстрый взгляд с мыслью о нежданном госте. Лужи, не высохшие до конца на дорожке из серой плитки, блестят под лучами солнца. Щурясь, Ли кусает губы, глотает вязкую слюну и кривится от колючей боли. Бабы с дедом до сих пор нет, а с глазу на глаз разговаривать с ним не хочется. Феликс спускается с крыльца. Он наступает в лужу возле калитки. Шмыгать носом ему не привыкать, и Ли закатывает глаза, больно укусив себя за внутреннюю сторону щеки. — Что надо? — Феликс даёт себе по шапке за резкий тон. Хёнджин стоит в расслабленной позе, его руки в карманах шорт, на ногах сапоги, испачканные в грязи, на голове панама, а глазами он смотрит сквозь Феликса. Почти небрежный вид, который свойствен человеку, работающему в хозяйстве. За спиной чёрный внедорожник. — От тебя мне ничего не надо, — отвечает. — Дед где? Будь Феликс девочкой, по уши влюбленной в Хвана, то обиделся бы, услышав первую фразу. Но, Слава Богу, Феликс не девочка. — Не знаю. Уехал куда-то. Хёнджин вздыхает. Феликс позволяет себе рассмотреть его. Под глазами залегли синями, губы сухие и потрескавшиеся, взгляд растерянный и едва ли уставший. Кожа на плечах красная, да и шорты с майкой грязные. Феликс без малого сочувствует ему и криво улыбается, щурясь от солнца. Становится жарко. — Понятно, — выдыхает. Феликс пожимает плечами, мол, ну вот так вот вышло. Хёнджин смотрит Ли в глаза. Всего пара каких-то секунд, но Феликсу становится хуже, чем от утренней тошноты. Головная боль снова врезается в органы зрения. Пары секунд было достаточно, чтобы Хёнджин натянул на лицо едва заметную улыбку, знать о которой будет только он сам. — Даже в гости не пригласишь? Невежливо с твоей стороны мариновать человека у порога. Феликс давится возмущением. Бабушка учила быть вежливым со всеми, однако именно сейчас ему хочется засунуть свою вежливость себе же в задницу, вместе с острым языком. — Ты разве не торопишься? Последняя надежда. В ней необходимо раствориться. — Уже нет. И снова улыбается, но на сей раз Хёнджин позволяет Феликсу рассмотреть улыбку. Глубоко внутри Ли бьётся в агонии, горит, плачет, снова бьётся, и снова плачет, сгорая дотла. Шею сводит спазмом, ладони потеют, а в голове чешется мозг от вшей на его поверхности. Хёнджин перед ним улыбается так легко и непринуждённо, свободно, будто нет ничего, что могло бы его остановить. Феликса это бесит. Феликса бесит всё, что касается Хвана. Выдохнув и прикрыв глаза на мгновение, Ли отходит в сторону. — Проходи, — указав рукой на двор. — Благодарю. Хёнджин проходит мимо Феликса, едва не задев того плечом. Ли закрывает калитку. Спина у Хвана широкая, крепкая, за возможность рассмотреть её Феликс хмурится, вынуждая себя отвести взгляд, а в голове большие красные буквы: «Какого хрена». Факт красоты Хёнджина он не отрицает, но и не поощряет, потому что, о Боже как кстати, Ли терпеть его не может. А правда ли это так? Хёнджин снимает сапоги и панаму на пороге, проходит на кухню. Феликс идёт за ним с недовольным выражением лица. — Чай или кофе? — боковым зрением Ли замечает, как тот садится за стол. — Руки помой сначала. Феликс молча наблюдает за Хёнджином, когда тот встает и идёт к крану мыть руки, а потом снова садится на нагретое место. — Чай, пожалуйста, я кофе не пью, — и берёт конфету из вазочки. Феликс бросает взгляд на обертку. Та самая, с малиновой помадкой внутри, любимая. — Конкретнее. Хёнджин показательно цокает, хотя и без того понял, что имеет в виду Феликс. — Чёрный с молоком и тремя ложками сахара. Спасибо, — и берёт вторую конфету. Феликс молча делает чай, повернувшись к Хвану спиной. Ли напряжен, потому что знает, что Хёнджин наблюдает и ест любимые феликсовы конфеты. Болит голова, а во рту становится совсем сухо от переизбытка эмоций, которые сжирают изнутри острыми клыками. Феликс теряет способность думать в момент долетевшего до ушей вопроса: — Почему опять напряжен? Ли поворачивается к нему с кружкой чая в руках. К лицу цепляется резиновая маска недоумения, вперемешку с желанием избежать ответа на вопрос, потому что Хёнджин — последний человек, с которым Феликс станет обсуждать своих вшей на поверхности мозга. Ни сейчас, ни потом. — Потому что твое присутствие меня напрягает, — и ставит чай перед Хваном. Хёнджин смотрит на жидкость в белой посуде. Фарфор теплый, и по вкусу тоже хорошо, а Феликс садится напротив, выжидающе наблюдая. Интересно, чего он ждёт? Чтобы Хван быстро допил свой чай и ушел? Да, наверняка. Хёнджин кожей чувствует то, как ему здесь не рады, но Хван и сам не в восторге. В его планы не входило сидеть на кухне и пить чай с Ли, а подстегнуть пацана было целью забавы, без особых на то причин. Феликс обычный, привлекательно-непривлекательный, огрызается, хамит и шипит, как кот. Феликс совсем еще ребёнок, которому свойственно обижаться в уязвимой ситуации, отстаивая свои границы через агрессию. Сейчас, возможно, он не понимает, что делать так нельзя, и со всех ног бежит в противоположную сторону, лишь бы доказать всем и, в частности, самому себе важность собственных слов. Но, так или иначе, рано или поздно, Ли заработает по шапке за свой кучерявый базар. Может, Хёнджин даст парочку воспитательных пинков, исчерпав своё терпение, а может и кто-то другой, не отличающийся интеллектом и руководствующийся грубой силой. Его с Феликсом общение не заладилось с самого начала. Виноват в этом Хван? Да. Виноват Ли? Да, вполне. Была у них возможность на дружбу? Определённо. Хотят ли оба? Может быть. Хёнджин смотрит на Феликса. Тот хмурится и прячет взгляд, о чём-то думает и трогает свои волосы, жуя нижнюю губу. — Очевидный ответ, — говорит Хван. Он залпом выпивает свой чай. Феликс украдкой наблюдает за чужими действиями и дёргается от громкого звука отодвигающегося стула. Хёнджин встаёт, разминая плечи. На чужом лице Ли не замечает никаких эмоций, лишь холодное безразличие к окружающим его вещам. Феликс выдыхает разочарование, проглотив горсть песка вместе с чувством боли. Ли разочарован лишь в самом себе. — Ладно, я пойду. Деду передашь, что я заходил. Хёнджин идёт к двери, а Феликс за ним. Хван натягивает сапоги, а панаму оставляет держать в руке, и выходит на крыльцо. На улице стало жарче, чем было тридцать минут назад. Ли щурится, смахивая чёлку с глаз, а Хёнджин поворачивается и мажет взглядом по чужим волосам, хмыкнув, словно сделав для себя вывод. — Зачем он тебе нужен был? — феликсово любопытство берёт вверх. Хван не отвечает, а продолжает молча идти к калитке. Феликса бесит его молчание, но он останавливает себя от желания плюнуть ядом, примерно так же, как Хёнджин останавливается в проёме калитки и чувствует, как Ли врезается носом в его спину. Феликс тянет через рот воздух и кашляет, отойдя на шаг. Он не хотел, но и выбора не было, а всё из-за того, что Ли засмотрелся под ноги и проворонил момент, когда нужно было останавливаться, а не прижиматься носом к хёнджиновой спине. Для Феликса это отдельный вид позора. — Чего? — Хван поворачивается к Ли лицом. Феликс глупо моргает ресницами, усердно хмуря брови, и всем видом показывает своё недовольство, мол, это всё из-за тебя, индюк. — Издеваешься? — нос красный, а глаза блестят агрессией. Хёнджин это видит, но не может сдержать свой смех. Феликс смешной, а у Хвана желание раздраконить его сильнее. — Чего говоришь? — Я говорю, что ты издеваешься. — Это я понял, — Хёнджин трёт ладонью шею. — Ты что-то еще говорил, перед тем как в спину мне врезаться. Ворон считаешь, а? У Феликса трещит по швам его терпение. — Блять, да иди ты нахер! Ли дуреет и пытается вытолкать Хёнджина за калитку, чтобы захлопнуть ее прям перед его носом, упираясь ладонями в чужую грудь. Хван делает шаг назад, но не выходит, а наблюдает слабые попытки тощего Ли вывести его за пределы территории. — Феликс, ты ведешь себя, как ребёнок. Успокойся. Феликс не слушает. Внутри растёт обида. На себя, на Хёнджина, на родителей, на эту деревню, на простуду, на несправедливость, с которой он сталкивался. Обида оказалась колючей и острой, ядовитой, как ландыши, пустившей каплю в сердце. Феликсу обидно даже из-за того, что в нём нет силы, чтобы вытолкать Хёнджина. Мелкий, слабый и тощий, умеющий танцевать и накручивать себя на веретено тревоги. Хёнджин кладёт ладонь на плечо Феликса надев панаму на голову. Ли вздрагивает, когда чувствует чужое прикосновение, поднимает взгляд и снова его опускает. На лице Хвана каменное безразличие к выходке, но в глазах блестит осуждение с каплей презрения, будто бы Феликс только что упал ниже плинтуса. Может, Феликс и упал, но сделал то, что посчитал нужным. В данной ситуации гордость уходит на второй план. Феликс чувствует давление на глотку, боль и легкое головокружение. — Иди, — говорит он Хёнджину. Хван фыркает, сунув руки в карманы, словно Феликс достоин лишь равнодушия. — Я уйду, не переживай, — и делает шаг за калитку. Руками Ли больше не касается Хёнджина. — И Слава Богу. У тебя фетиш меня бесить? Хёнджин кривит рот в косой улыбке, мазнув взглядом по шее Феликса. — Нет, — достаёт из кармана ключи и садится в машину. — Мой фетиш — это белобрысые и конопатые суки, которые берут за щеку за любые бабки. Феликс открывает рот от услышанного и краснеет от шока, хочет выплеснуть возмущение, но Хёнджин не даёт этого сделать: — А за мной одно желание. Бывай. И даёт по газам. Феликс так и стоит возле калитки, перебирая в голове слова, смакует, закипая от ярости. Белобрысые и конопатые суки? Какого, спрашивается, хуя? А на следующий день, Джисон, как верный кореш, привозит Феликсу чёрную краску для волос.