Цена иной реальности

Состояние напоминало тяжелое похмелье: тело казалось ватным и едва двигалось, а в голове шумело, отчего все логические цепочки рассыпались прахом раньше, чем я успевал их составить до конца. Я так и остался лежать на ковре, рассеяно водя по коже живота пальцами, вновь бессознательно прочерчивая линию уже зажившей раны. Вставать не хотелось несмотря на то, что больше ничего не болело и даже в сон не клонило.  —Ну? — где-то на периферии зрения мелькнула черная ткань чужого плаща. Я лениво повернул голову вбок. Удивительно, но, если бы не цвет его глаз, который врезался в память так сильно, я бы не узнал его: сейчас Кисеки вовсе не выглядел как тот мальчик, в образе которого предстал в первую встречу. Теперь он выглядел как мой ровесник. Ну как ровесник меня из другого мира, лет на семнадцать - антагонисту же по сюжету романа около двадцати. Если текст из той книги был правдой, то Кисеки, как сгусток первородной энергии, мог менять внешность по желанию. Блин, вот бы уметь также. —Ну, — вторил ему я, поняв, что он не отстанет.    —Рассказывай, что произошло, — Кисеки скрестил руки на груди, а взгляд золотых глаз неожиданно обжег, — нет, я, конечно, знаю, но интересно послушать и твою версию.    —Я шел домой, — медленно начал я, пытаясь раскрутить воспоминания из тугого клубка в тонкую ниточку – цепь событий, — а двое стремных мужиков приставали к девушке…Я решил за нее заступиться, и…   —И?    Нет…боги, пожалуйста, нет. Это неправда. Я не мог…это все кошмар, бред моего разума, галлюцинация, этого не могло быть на самом деле! Я ведь не…   —Я…я убил их, — собственный голос показался глухим шепотом. Ну, давай, скажи мне, что я ошибаюсь, что мне это привиделось, что это неправда. Пожалуйста, скажи.    —Убил, — немилосердно подтвердил Кисеки, от чего что-то болезненно сжалась в груди, — и как ты это сделал?  —Зачем…— в горле встал тяжелый ком, не позволяющий продолжить фразу, а боль, тупо пульсирующая в груди, казалось, сдвинулась чуть ниже, — зачем ты мучаешь меня? Неестественное золотое сияние едва заметно потеплело, отчего внутри прошлась волна холода, ослабляющая боль. Но этого было недостаточно: нужно было прекратить этот разговор. Мне нужно было остаться в одиночестве и утешиться в собственных страданиях, гоняя болезненные мысли по кругу и позволяя им разъесть разум. Мне нужно было пожалеть себя, скинуть всю вину на других и возвести себя в ранг страдальца, лишь бы не признавать собственного участия в произошедшем. —Так надо, — в чужом голосе зазвучала мягкая забота, но сейчас это не вызывало ничего, кроме желчного отвращения, — пожалуйста, Тадасе, как ты это сделал? —Один из них схватил меня за горло. — язык едва двигался, а слюна противно горчила желчью. Боги, меня сейчас стошнит, — и я…Да твою же мать, я просто хотел отцепить его руку от себя! Но…но, блять, он дернулся, и его ебучая рука оторвалась от тела! А второй…блять, я не знаю, я просто хотел его остановить, но кровь на моих руках превратилась во что-то…лезвие или игла, я так и не понял…И она сама его убила! Я тут не причем! Я ведь…ведь…   Я ведь не убийца! Не убийца, не убийца, не убийца!  —Превратил кровь? Матерь-Луна, но как ты сумел…Тадасе, посмотри на меня, — мои щеки крепко сжали его холодные пальцы и заставили поднять лицо. Я подчинился, не ощущая каких-либо сил на сопротивление, и посмотрел на него, — да, да, все это ужасно, но давай будем думать, что это просто урок? Видишь, что бывает, если не учиться контролировать магию? Но смотри, я принес тебе подарок.    Кисеки наконец отпустил мое лицо, и в руки мне легла толстая книга в потрепанной коричневой обложке. Я рассеяно повертел ее, но на переплете не было никаких надписей или опознавательных знаков, которые бы давали понять, что это за книга. —Пообещай мне, что будешь тренироваться, — я медленно кивнул, — вот, хорошо. А теперь…Это что такое?    Я повернул голову туда же, куда смотрел Кисеки. Хм, интересно, а лепестки синих роз только физическую боль заглушают, или с ментальной они тоже справятся?    —Откуда у тебя они?    —Ты прямо как отец, — неожиданно фыркнул я, — да Король чего-то посылает, черт знает, что ему от меня нужно. Они, кстати, вкусные. Ну лепестки, стебли не знаю – их не пробовал.    —Ты что, ел их?! — надо же, а почему его это так испугало? Эй, стоп, не надо сжигать мои цветы! Они мне нравились. Кисеки снова посмотрел на меня каким-то странным взглядом, а затем неожиданно крепко обнял.    —Тадасе, пожалуйста, пообещай мне, что будешь держаться от него подальше. — мое лицо оказалось прижато к худому твердому плечу, а горячий шепот щекотал макушку, — я понимаю, что вас тянет друг к другу, но…Пожалуйста, не надо. У этой истории никогда не будет хорошего финала. Я не хочу опять тебя потерять.    —Да ни к кому меня не тянет! — Я отпихнул его от себя, не находя в себе сил терпеть эту внезапную ненужную заботу, — и я не Тадасе, мать твою! Хватит меня так называть!    —Хорошо, хорошо, — неожиданно покладисто отозвался Кисеки, правда, произнеся это таким тоном, которым обычно врачи успокаивают буйных пациентов, — тогда расскажи мне, кто ты.    —Я…гр-ха, твою мать! Слушай, это может показаться полным бредом, но я, получается, из другого мира. Я умер там, в своем мире, попал под поезд случайно…Неважно. А этот мир…сука, я читал роман, обычный подростковый фэнтези роман, и все люди: и Аму, и этот конченный король и даже Тадасе - они все персонажи из этого романа! И я…ну, получается, я после смерти попал в роман, в тело антагониста и…Ты понимаешь?!    Кисеки молчал. И его молчание с каждой секундой словно обесценивало все сказанное мной и мою боль, и вместе с тем делало эти слова больше похожими на бред сумасшедшего. Но я не сумасшедший, понятно? Это все вокруг конченные, а я нормальный, совершенно нормальный. Хватить молчать, скажи уже что-нибудь! Но он всё также молчал и лишь поднял голову, снова заглядывая в глаза.    — Хорошо, давай предположим, что ты из другого мира. — да что тут предполагать, так всё и есть! — тогда скажи мне, как ты выглядишь.    —Ч-чего?!    —Ну, ты ведь не выглядел вот так, когда был…кхм…собой? — он махнул рукой, словно обводя ладонью мое тело, и я тут же замотал головой, — ну вот.    Да пожалуйста! Я…я…погодите, что за чертовщина?!    —Простой вопрос, — его тихий голос лишь усиливал панику, — ведь любой человек знает, как он выглядит. Цвет глаз, цвет волос, родинки…Ну?    Так, не надо паниковать, надо сосредоточится, просто сосредоточится. Конечно же я знаю свою внешность. Так, мои волосы…Они…Они, черт! Так ладно, цвет глаз. Это элементарно, у меня…Глаза у меня…Да твою же мать! Почему, кроме внешности антагониста, ничего в голову не приходит?! Какого черта?!    —Я…у меня…— слабо проблеял я. Этот поганый мирок что-то сделал с моей памятью! Я же не мог забыть то, что на протяжении семнадцати лет видел в зеркале?!    —А имя? Ты можешь мне назвать свое имя?    Ну конечно же могу!  —  Меня зовут…меня…а…   —А может всё дело в том, что нет никакого «другого» тебя? — всё тот же мягкий, вкрадчивый тон казался ржавым гвоздем, который грубо вбивают в нежную плоть раз за разом, — может это всё было просто плохим сном?    Что уж точно похоже на сущий кошмар, это всё происходящее здесь! Да ну, это бред какой-то! В том, что я не могу ничего вспомнить, явно виноват кто-то другой! Ну не мог же я выдумать всю свою жизнь?!    —Я не сумасшедший, понятно?!    Но в комнате уже был только я. Этот мерзавец в очередной раз просто исчез, оставив меня наедине с абсолютным непониманием мира вокруг. Но, если в первый раз у меня хотя бы было примерное понимание, что я могу сделать с полученной информацией, то сейчас…Сейчас мне хотелось умереть. Я не понимаю, я уже ничего не понимаю, я же просто блять…Нет, вот теперь я точно уверен, что умер и попал в ад - только так можно было объяснить всё происходящее. Боги, ну за что мне все это.    Надо встать и сходить в душ. Надо смыть с себя всю грязь и кровь, может тогда станет чуть легче. Кровь…мхм. Лучше бы это была моя кровь. Лучше бы это меня прирезали в том переулке. Было бы намного лучше. Поднявшись с пола, я поплелся в ванную, там стянул с себя грязную одежду и уселся на бортик ванной. Струя воды глухо билась о керамическое дно, и этот шум отдавался шумом в висках. Хотелось закрыть глаза и уснуть, чтобы это всё в итоге оказалось дурным сном. Вот только я прекрасно понимал, что ничего не изменится. Вода оказалась горячей - видимо я, не заметив этого, вывернул вентиль на кипяток - и слабая вспышка боли, на удивление, принесла в мысли странную ясность. Я опустил ладони в воду и, игнорирую жар, растекающийся по нервным окончаниям, принялся тереть их друг об друга в попытке стереть с них кровь и грязь. Лишь когда боль стала совершенно невыносимой, я вытащил их из воды и внимательно осмотрел. Кожа была чистой, и теперь было прекрасно видно тонкие сеточки шрамов от ожогов магией. Во всем виновата эта гребанная магия! Лучше бы я переродился обычным крестьянином. А, может, в этом и заключается главная причина, почему я ничего не помню? Ведь при первой встрече Кисеки что-то говорил про амнезию и возможно ли, что именно использование первородной энергии привело к тому, что я потерял все свои воспоминания? Но все это как-то странно: я ведь прекрасно помню свою школу, помню друзей, наш литературный клуб и Юкико-чан! Но, когда я пытаюсь вспомнить то, что видел в зеркале на протяжении этих семнадцати лет, то воспоминания тускнеют и размываются. Черт, ну за что мне все это? Как я умудрился так прогневать богов, что они расщедрилась на столь отвратительное наказание?!    Может, все это было плохим сном…А, может, все это дурной сон?! Может, и не было никакого перерождения и это все лишь бред моего умирающего мозга, извращенное чистилище, ад, в котором меня подвергают ужаснейшим пыткам. Личный круг ада, из кипящей крови, в которой меня топят и топят, варят заживо, пока кожа не слезет и не обнажатся гнилые кости, пока связки не сорвутся от крика, пока кровь не заполнит легкие и я не…кха-кх-кха. Все внутри горело и стискивало болью, пока я пытался откашляться от воды, которой невольно наглотался. Кх-ха, черт возьми. Ну да, правильно, давай, захлебнись в ванной, сдохни так бездарно. Я тихо взвыл, проводя ладонями по лицу и убирая прилипшие к нему волосы. Чертовы патлы, надо их обрезать.    На постель я рухнул прямо так - все еще мокрый после ванны и вымотанный, словно совершил подъем на Фудзи. Ах, я хочу быть просто маленькой улиточкой, которая ползет по склону Фудзи, а не вот это вот все. Намокшее постельное липло к коже, а пальцы совершенно не двигались, но мне удалось кое-как укрыться одеялом и уткнуться лицом в подушку. Да, верно, всего лишь маленькая сильная улиточка, которая ползет по склону Фудзи в бесконечность. Маленькая улитка, бледное тельце, желтая раковина. Улитка медленно и плавно ползет к небу, а я опускаюсь на самое дно, откуда совсем не видно звезд.    «Стук колес поезда по рельсам казался монотонной дробью, которая отдавалась слабой болью в висках. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Он мчался в никуда, не сбавляя скорости и не прибавляя - монотонное постоянство. В вагоне было пусто: лишь строгие ряды деревянных лавочек и прямоугольники окон. А за окном морская гладь, глубокая синева которой искрилась на солнце. Слабые волны, порождаемые стремлением поезда, разрезали спокойствие водной глади. Я безразлично глядел на пейзаж за окном, который нисколько не изменился за все время пути. Сколько времени прошло? Казалось, поезд едет всего минут двадцать, казалось, он едет уже третий день, казалось, что он едет уже вечность.    Тук-тук, тук-тук, тук-тук.    Куда мы движемся? К концу или началу? А может, это всего лишь движение по замкнутому кругу; извечное повторение того, что уже было, без возможности исправить. Нет, я не в коем случае не фаталист; я не верю в судьбу, но знаю, что все так или иначе всего лишь будет отражением прошлого. Порочный круг, порочный, порочный…Говорят, любовь способна уничтожить города, любовь способна спасти, любовь способна убить, любовь способна исцелить. Я не знаю. Раньше я думал, что, если смогу полюбить, то все изменится. Не будет этого пустого одиночества, не будет холода, северными ветрами, завывающими внутри, не будет боли, не будет ненависти к тем, кто привел меня в этот мир. Но все оказалось намного ироничнее.    Я не способен любить, у меня в груди кусочек алого шелка. Меня жестоко обманули: мне дали руки, чтобы я мог убивать, мне дали ноги, чтобы я мог сбежать, мне дали язык, чтобы я мог лгать. Но вместо крови в вены залили яд, а нутро набили ватой вперемешку со стеклом. Такая красивая пустышка, обманка, на которую ведутся глупышки, не способные жить без зеленых стеклышек. Раньше это волновало, а в последнее время стало все равно.  Тук-тук, тук-тук, тук-тук.    Поезд мчится в никуда из ниоткуда, за окном всё та же бесконечная пустота, а в мыслях путаница. Мне казалось, что отправиться в это путешествие - хорошая идея, но чем дольше длится путь, тем меньше смысла в этом всем.    А может, в этом изначально не было никакого смысла? Лишь одно я знаю точно, если бы я писал книгу о собственной жизни, то назвал бы её…»    — Молодой господин! Молодой господин, пожалуйста, проснитесь!    Из горла невольно вырвался возмущенный стон. Я попытался открыть глаза, но они тут же сами закрывались. Я не стал противиться этому желанию и уткнулся в подушку лицом. Кто-то, будивший меня, явно не понял, что я не собираюсь вставать, и мое плечо продолжили также раздражающе трясти.    —Молодой господин, ваш отец сказал разбудить вас, завтрак…   —Отстань, — недовольно пробормотал я, двигая плечом в попытке скинуть руку настырной служанки.    —Но завтрак…   —Не пойду, отстань, — процедил я, натягивая одеяло на голову. Отвалите от меня, не хочу никуда идти. Через некоторое время раздался тихий шорох и стук двери - видимо Яя все же сдалась и решила уйти. Ну и плевать. Не хочу я ничего: ни есть, ни видеть кого-то, ни разговаривать. Хочу только спать и никогда не просыпаться.    Через некоторое время я вновь открыл глаза, выпутался из одеяла и уставился на черный полог над кроватью. Хах, как в тот день, когда я только проснулся в этом мире. В комнате была полутьма из-за плотно зашторенных окон, а часы показывали далеко за полдень. На столике у стены виднелся поднос с тарелками – видимо, Яя решила наплевать на запрет отца и принести мне еды. Я лениво перевернулся набок, стягивая с себя одеяло: под ним стало слишком жарко. Вставать не хотелось. Есть тоже. Поэтому я так и остался лежать на месте, обхватив руками одеяло, и наблюдал за тонкой полоской света на стене. Воспоминания о том, что произошло вчера вечером, слегка притупились и больше не вызывали такого ужаса, словно глубокая рана затянулась коростой. Уже не так больно и ярко, но все еще кровоточит, стоило прикоснуться. Кажется, у меня были какие-то планы, но все попытки вспомнить разбивались о нежелание хоть что-то делать. Сон так и не подарил желанного отдыха; хоть я и проспал полдня, но ощущал лишь слабую головную боль с противным, душным жаром на коже из-за одеяла. Полоска света то была неизменно ровной, то исчезала и появлялась вновь, когда за окном кто-то проходил. Где-то тихо зазвучала музыка – похоже, это Аму решила её послушать. Там, за дверьми комнаты, жизнь в поместье продолжалась, но мне не хотелось быть её частью. Хотелось превратить спальню в личный склеп, одеяло в саван, а кровать - в гроб, и сгнить тут подобно трупу. Как же хотелось спать.    «Такова была традиция: подвешивать над могилой фонарь. Он никогда не гас; порой я проводил целые ночи на кладбище, бродя меж могил в поисках ответов на свои вопросы, и никогда не видел, чтобы бледное пламя в стеклянном коробе становилось хоть немного слабее. И уж тем более никогда не видел, чтобы кто-то о них заботился. Однажды я осмелился спросить у отца, почему они не гаснут. Он лишь добродушно рассмеялся и погладил своей большой ладонью меня по голове. Он сказал, что эти фонари никогда не погаснут лишь по одной причине - душа сияет вечно.»   После была ночь. В этот раз пробуждение далось легче, но от мимолетного движения живот резануло болью. Я невольно вспомнил о том, что не ел ничего уже практически сутки. Надо поесть. В комнате стало прохладнее, чем было днем, и я укутался в одеяло. Стоило ногам коснуться пола, по ним скользнул легкий прохладный ветерок. Оказалось, что одно из окон было приоткрыто, хотя шторы до сих пор были плотно задернуты - должно быть горничная открыла, чтобы я не задыхался в духоте. Какая милая забота, аж тошнит. На столе стоял все тот же серебрёный поднос, но вот набор блюд явно указывал на то, что его принесли после ужина. Я съел пару картофелин и два кусочка хлеба с маслом - после этого горло сжала противная тошнота, которую я попытался заглушить парой глотков холодного чая. В какой-то момент стало все равно на то, что еда может быть отравлена, как в тот раз. Ну сдохну и сдохну, как будто кто-то будет грустить. Уж в этом мире мне не за что держаться. В этом мире нет ничего, ради чего я мог бы жить.    Ходить по комнате обнаженным стало слегка некомфортно, а одеяло, двигающееся и распахивающееся от каждого движения уже практически не согревало. Поэтому я отбросил его на кровать и подошел к шкафу, в котором удалось отыскать пижамные штаны. На собственное отражение в рядом стоящем зеркале я так и не посмотрел: не было никакого желания смотреть на растрепанное бледное чучело, которым я без всяких сомнений сейчас являлся. Кроме того, там ведь отражусь не я, а антагонист, а смотреть на эту мразь не хотелось вдвойне. Меня не покидало чувство, что он как-то украл мою личность; словно бы чем больше дней я проводил в этом мире, тем больше я терял самого себя. Я не Тадасе. Но я и не я сам. Кто я такой тогда? Кем мне нужно быть?    Захотелось принять душ, но огонечки, которые вспыхнули и рассыпались по стенам, вызвали приступ паники, внезапно сбившей сердце с ритма. Словно наяву перед глазами вновь возник темный переулок, истекающие кровью и захлебывающиеся криком искалеченные тела, белоснежные лепестки, смешанные с грязью, и золотистые искры магии. Магии, которая привела к этому аду. Моей магии. Я резко захлопнул дверь и привалился спиной к стене, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Черт, черт, за что мне все это?    Я на едва шевелящихся ногах добрел до кровати и рухнул на неё. А затем плотно укрылся одеялом, чуть ли не прячась под него с головой. Черт, надо закрыть окно, спать со сквозняком это плохая идея. Плохая…   «С моря дул холодный промозглый ветер, который пробирался под одежду. Темные, пенные волны уносили маленькие самодельные лодочки вдаль, где море сливалось с черным небом. И словно маленькие маячки надежды на каждой из них лежал маленький синий цветочек. На берегу собралось много людей в темных одеждах: все они грустно глядели на удаляющиеся к горизонту лодочки.    —Почему они плачут? — тихо поинтересовался я, отрывая взгляд от моря и поворачиваясь к отцу. Его высокая фигура возвышалась рядом нерушимым спокойствием, и мне пришлось побороть наивное детское желание вцепиться пальцами в ткань его плаща.    —Людям свойственно плакать, когда им грустно.  — и смеяться, когда весело. Да, я помню все эти правила, которые мне рассказывали учителя, но едва ли понимаю их. Они говорили, что я тоже должен делать все это - испытывать эмоции - ведь я тоже человек. Че-ло-век. Я вновь посмотрел на море.    — Почему этих людей хоронят так? Ведь…   —Они поклоняются Матери-Луне. А значит, должны быть похоронены по её обрядам. — но почему? Разве можно…   —Люди сами выбирают, в кого им верить, — отец ласково потрепал меня по голове, заставив недовольно засопеть. Ну я ведь уже не ребенок!  — и мы не имеем права принуждать их поклоняться нашему богу. Кроме того…разве солнце погаснет, если все люди забудут о том, что ему положено появляться на небосклоне?   Я тут же отрицательно покачал головой. Верно. Ведь ничего не изменит того факта, что этот мир был создан на прахе нашего бога»   Время, казалось, и вовсе для меня перестало существовать: я уже практически не отдавал себе отчета: идет ли еще старый день, или начался новый. Все мое существование состояло лишь из пустого безделья. Я засыпал, просыпался и засыпал вновь. Хотя назвать это полноценным сном было сложно: сон должен давать сил не так ли? Но мне казалось, что я просто впадаю в беспамятство и прихожу в себя. Сил не было ни на что. Порой я вынужденно поднимался с кровати, чтобы перекусить, когда голод становился совершенно невыносимым, а после вновь возвращался в неё. Шторы на окнах до сих пор были плотно задернуты. Одна мысль о солнечном свете приносила практически физическую боль - казалось, что пока я в темноте, мне нечего не грозит, но стоит выйти на свет, как все узнают о том, что я убийца. Интересно, а какое наказание в королевстве предусмотрено за убийство? Я как-то обходил стороной законодательство, когда изучал книги в библиотеке, а в романе не говорилось ни о чем подобном. Хах, хотя вроде как этот венценосный придурок решает все проблемы одним способом - с помощью казни. А может, никто и не посчитает меня виновным, вдруг убийцу этих ублюдков не будут искать. Но, даже если так, то я-то прекрасно знаю правду.    Из домашних в комнату не заходил никто - лишь изредка появлялась Яя, которая молча приносила поднос с едой и тут же уходила. Порой она оставалась чуть подольше, чтобы прибраться, но в такие моменты я прятался под одеяло, не желая на неё смотреть. Мне казалось, я увижу осуждение в её глазах, отвращение, ненависть. Мне казалось, что она знает обо всем, что я хочу скрыть. Горничная, должно быть, специально, не пыталась со мной заговорить или как-то обратить мое внимание на себя. Но это даже к лучшему: не хотелось никого видеть и уж тем более хоть с кем-то разговаривать. Где-то в глубине собственного разума мне хотелось с кем-то поделиться тем, что произошло. Вывернуться наизнанку, чтобы очистить раны от заполняющей их гнили, но никому в этом доме я довериться не мог. Эти люди мне абсолютно чужие; я заперт с кучкой незнакомцев, которые почему-то считают, что они вправе распоряжаться моей судьбой. Ведь как это глупо - считать, что хорошо знаешь человека, лишь потому что якобы прочитал о его жизни из книги. С чего я решил, что эти люди будут абсолютно идентичны тем, о которых было написано в романе?! С чего я решил, что хоть что-то о них знаю? С чего я вообще решил, что хоть что-то знаю про Тадасе… Кто он такой? За последние дни я узнал слишком много того, что не соответствует его привычному, для меня, образу. И чем глубже я погружаюсь в его жизнь, чем больше дней проживаю будучи им, тем сильнее сомневаюсь в том, что антагонист в романе и антагонист в реальной жизни - конечно же стоит огромный вопрос, насколько эта жизнь реальна -  один и тот же человек. Складывается впечатление, что это совершенно разные люди. Словно бы автор текста смог ухватить лишь поверхностную часть его личности, несколько мимолетных запечатленных на зеркальной глади отражений и построить вокруг них образ из романа. Словно бы узкий, однобокий взгляд на него. Можно назвать меня глупцом, раз я жду глубоких, объемных характеров от глупого девичьего романа. Но вот парадокс: по тому, как автор описывает персонажа, всегда можно понять, какие эмоции он испытывает к этому герою. И, во время прочтения, у меня складывалось впечатление, что, несмотря ни на что, автор антагониста очень любил. С такой осторожной ненавистью и практически родительской любовью выписан его образ, и при прочтении мне невольно казалось, что главным любовным интересом все же должен был быть он, а не король. Да и разве финальный поворот не указывает на это? Вот только все получилось так, как получилось. Но при этом его образу свойственна некоторая искусственная узость, словно бы автор не прописывал глубокого, многогранного персонажа со своими пороками и недостатками, а описывал тот образ, который видел сам. Пусть и интересный, но странно поверхностный. Пожалуй, так обычно люди смотрят на других, создавая себе в голове сладостный образ того, какими мы хотим, чтобы они для нас являлись, но часто не соответствующий реальности. Меня всегда привлекала в антагонисте его трикстерская вертлявость и то, что он играет в кого-то чуть ли не перед каждым из ключевых персонажей романа: в заботливого подлеца перед героиней, в рыцаря и советчика перед принцессой, в придворного шута и хитрого соперника перед королем…Но какую роль он разыгрывал, стоя перед зеркалом? И почему меня не покидает ощущение, что антагонист играл кого-то и перед автором романа? Но как такое вообще может быть?    Да уж, встреться я в той своей жизни с автором романа, я бы с него не слез, пока не получил ответы на все свои вопросы.    Время текло очень медленно или оно вовсе перестало существовать: я не помню, когда в последний раз смотрел на календарь или часы на стене. Это было неважно; жизнь была там, за стенами комнаты, а здесь её не существовало. Мертвым не знакомо течение времени; они вне его и вне его власти. Я давно мертв. Эта комната мой склеп, эта кровать мой комфортный гроб, мое тело — это медленно разлагающийся труп. Постепенно истлевающий труп - порой на своей сухой, грубой, бледной коже я замечал трупные пятна. Я тер и тер их пальцами, желая убрать, а они становились все больше. Но ведь это правильно - я давно мертв и мой несчастный, мой милый труп с переломанными костями и перебитыми в кашу внутренностями должен быть похоронен глубоко в землю. Там меня съедят насекомые; там моя плоть станет удобрением для земли, и на ней вырастет трава и цветы. Хоть какая-то польза от меня для этого мира.    Лишь горячая вода на мгновение дарила покой. Обжигающая физическая боль создавала томительное ощущение пустоты в разуме, которого мне так не хватало. Конечно, я не идиот и не собирался вредить себе, постоянно ошпаривая кипятком. Я лишь слегка увеличивал температуру воды, делая её горячее обычного. Это помогало снимать ноющую боль в затекающих после долгого лежания мышцах. После этого даже спать было легче: я засыпал сразу, как закрывал глаза, и всю ночь мне ничего не снилось.    После очередного пробуждения я лениво валялся на кровати, осматривая комнату. Взгляд зацепился за ту самую книгу в коричневой обложке на туалетном столике, которую принес Кисеки. За все это время я так и не притронулся к ней. Но сегодня мне было намного лучше, чем в последние дни, поэтому может все же глянуть её? Книжка была самая обычная: средней толщины, потрепанная обложка, слегка желтоватые страницы и совершенно без каких-либо опознавательных знаков о том, что это мог быть за текст. Я раскрыл её и пролистал, бегло осматривая текст. Это книга о магии. Явно более полная, нежели та, которую я брал в городской библиотеке, и старая. Магия…Хоть от мыслей о том, что именно мне удалось сделать с её помощью, все до сих пор сотрясается внутри, но все же игнорировать тот факт, что я владею ей, больше нельзя. Тем более Кисеки говорил, что, если бы я лучше ее контролировал, то ничего бы этого не произошло…И меня бы просто прирезали в том переулке. Если бы, да кабы…Меня тошнит от сослагательного наклонения, но я не могу заставить себя перестать думать о том, что было бы, произойди все иначе. Но как глупо. Ничего уже не изменишь.    Итак, магия. Помимо слегка выцветших чернил основного текста на желтоватых страницах были еще и более четкие приписки, сделанные почерком Хранителя - уж очень сильно он походил на тот, которым была оставлена записка.   «Четыре элемента составляют мир вокруг нас: земля есть его кости, вода есть его кровь, воздух есть его плоть, а огонь есть его разум. Но в их первооснове - первородная энергия, что не имеет в своей сути никаких направленностей. Первородная энергия составляет элементы, из элементов состоит материя мира. Оттого нет никаких причин запирать себя в рамках одного элемента, особенно если учесть, что у каждого элемента более сотни форм и вариаций, а некоторые так и вовсе совмещают их в себе. Но начинать практику я советую с подчинения чистых элементов и от них двигаться к вариациям. Суть подчинения проста: вы должны мысленно воззвать к первородной энергии внутри элемента и отдать ему «приказ» о вашем желаемом намерении.» Книжечка, конечно, для призм, но на безрыбье…ха-ха. Впрочем, некоторое основы и для тебя подойдут. Единственная разница: тут для тебя даже проще, ты сам - источник первородной энергии, и поэтому принцип немного другой. Говоря простым языком: создаешь энергию - «огонечки» - вкладываешь их в элемент и формируешь то, что тебе нужно. Советую начать с воды - её изменчивость, но при этом и постоянство делают её более легкой для контроля, нежели другие элементы. Тем более ты же хотел пофокусничать с водой :).    Стоп, откуда…Ты что, следишь за мной, мелкий гад?    «Кроме того, советую первым делом прочитать главу про печати и научится их создавать. Может однажды это спасет тебе жизнь.»   Печати, ага, ладно. Так, для начала нужно выяснить, есть ли тут содержание. Ага, вот, оно, в самом конце. Хм…Автором книги значилась некая ректор Высшей академии Священного солнца Мадзинаи Тиэ. Что еще за высшая академия? Помнится, тот библиотекарь говорил о некой академии, только вот он упоминал, что та принадлежит церковникам. Может, это она и есть? Вполне возможно, ведь церковь полностью контролирует магию. Получается, Кисеки ограбил какого-нибудь священника? Хах, забавно. Так, ладно, печати, надо глянуть, что это такое. Но как только я нашел нужную страницу, раздался стук в дверь. Ну кого там принесло?! Это явно не Яя - та всегда заходила без стука. И не отец - тот бы точно стучаться не подумал. Значит либо графиня, либо героиня. Но плевать, я не хочу с ними разговаривать, пусть идут к черту.    Стук так и не прекращался. Я хотел уже послать стоящего за дверьми гостя…гостью? На все известные мне не особо приличные расстояния, но дверь слегка приоткрылась, впуская в комнату свет из коридора и голову героини. На её лице застыло выражение трагической скорби, словно она заглядывала к родственнику на смертном одре, а не к сводному брату-затворнику.    — Братик, можно я зайду? — тихо поинтересовалась она, хлопая своими оленьими глазами. Я стиснул зубы. С одной стороны, хотелось послать её, но с другой, легче ответить на пару её никчемных вопросов и выпроводить без лишнего шума. Поэтому оставалось лишь кивнуть. Героиня прошла внутрь, сделала пару шагов и замерла возле кровати, сложив руки в жесте странной почтительной скорби. Словно я и правда был при смерти, а она пришла попрощаться и выслушать последнюю волю умирающего. Я тут же убрал книгу за спину, пряча под подушку. Не знаю почему, но меня не покидало чувство, что я не должен показывать эту книгу кому-либо.    — Как ты себя чувствуешь? — все тем же скорбным голосом спросила героиня. Я пожал плечами. Как именно ответить на этот вопрос я не знал; физически было все как обычно, а в остальном…хотелось бросится под быстро идущий поезд. Еще раз.    —Сносно, — после длительного молчания голос звучал хрипло, а горло словно скребло наждачкой после каждой сказанной буквы. Сейчас она спросит почему я не выхожу из комнаты. Наплету ей что-нибудь про плохое самочувствие и дело с концом. Если уж побежит к отцу уточнять информацию, то мужик явно все подтвердит. Ему-то с его наполеоновскими планами мое затворничество явно по душе, и отмазка тоже может понравиться.    —Эм, может тебе что-нибудь нужно? — да, чтобы ты свалила отсюда к чертям и дала мне нормально почитать.    —Нет, спасибо, — пробормотал я, искренне надеясь, что мой голос не звучит грубо. Конечно, мне плевать на её чувства, но ссориться с ней сейчас ни к чему. Героиня кивнула, но осталась стоять на месте, перебирая пальцами ткань темно-синего домашнего платья и покусывая нижнюю губу. Кажется, она хотела спросить что-то еще, но никак не решалась. Господи, как же плевать, ну свали уже, а.    — Я хотела сказать, что ты не один! — неожиданно выпалила Аму, и выражение её лица со скорбно-печального сменилось на одухотворенное. Что за бред она несет? — я понимаю, что тебе плохо, но ты не должен запирать себя в комнате! Я всегда поддержу тебя и помогу!    Так, стоп. Она что-то знает? Но как? Откуда? Нет, нет, она явно не в курсе того, что я натворил, иначе бы не была такой воодушевленной. Но о чем она думает? Конечно, наивно было думать, что домашние бы просто проигнорировали тот факт, что я уже несколько дней безвылазно сижу в комнате. Но мне казалось, они в первую очередь подумают, что я простыл или что-то в духе того. Хотя…если бы это было так, то ко мне бы пришел домашний врач. Какими бы странными не были отношения антагониста и его отца, мужик явно о сыне заботился. Но тогда, что со мной происходило по их мнению?    —Извини?    — Знаешь, мы могли бы выйти прогуляться в сад, или, например, вместе почитать что-нибудь в гостиной…   —Я бы хотел побыть один, — перебил я, больше не находя в себе сил терпеть её болтовню.    — Нет! Быть одному это сейчас не лучшая идея. — горячо выпалила она, и в её взгляде загорелась странная решимость, будто бы она была настроена вытащить меня из комнаты силой при любом отказе. Ну какая же она шумная. —  М, да, должно быть тебе тяжело, но подумай – ведь жизнь на этом не заканчивается!   Ох, да ладно?    — Да, да, — кажется, заметила мой ироничный взгляд героиня и быстро закивала, отчего волосы, собранные в незатейливую прическу, слегка растрепались и легонько ударили её по щекам, — На самом деле, я даже не особо понимаю, почему ты так страдаешь. Да это ужасно, но так бывает… Вот знаешь, когда умер отец, мне было очень грустно, и я тоже несколько дней не покидала комнату и постоянно плакала…   Заткнись.    — Тогда мне тоже казалось, что больше нет смысла жить, но сейчас я оглядываюсь на прошлое и понимаю, как глупо себя вела…   Заткнись!    —Потому что нет смысла потакать своему горю, ничего хорошего от этого не будет. Тебе нужно выйти, подышать воздухом и тогда станет намного ле…   —Закрой свой поганый рот! — рявкнул я, не находя в себе сил выслушивать этот бред. Злость вязкой смолой кипела внутри и разливала гнилую черноту по мышцам, приводя их в напряжение. — Заткнись!    Да что эта сучка понимает? То есть я веду себя глупо? Мать твою, дрянная ты инфантилка, я человека убил! Я стал ебаным убийцей из-за этого чертового мирка и его конченной магии, ты это понимаешь?! И как ты предлагаешь мне себя вести после этого?! Радостно плясать на полянке и распевать песенки?!    —Братик, почему ты кричишь? Я ведь пытаюсь помочь…   —Да иди ты нахуй со своей помощью! — я и сам не заметил, как перешел на крик, и ослабленные длительным молчанием голосовые связки пронзило слабой вспышкой боли, — Мне не нужна ничья помощь! Убирайся!    —Нет, братик, послушай, тебе сейчас тяжело, но…   Что «но», дрянь?! Но будь добр притворяйся, что у тебя все хорошо?! «Но» твои страдания нихуя не стоят?! Противная лицемерная мразь, ненавижу тебя, лучше бы ты сдохла в конце! В этот раз я устрою тебе ебучий ад на земле, можешь в этом не сомневаться!!!!   —Вон из моей комнаты! — клянусь, если она сейчас не уберется, я её ударю. Хоть я и не бью девушек, но для нашей дорогой героини, так и быть, сделаю одолжение.    —Братик, — Она сделала пару шагов назад, но не ушла.    —Вон!    —Братик!    —Я сказал, пошла нахуй из моей комнаты! — не своим голосом взревел я, а пальцы сжались на холодном стекле стоящей рядом на тумбе вазы. Меткость неожиданно подвела, и ваза вместо того, чтобы попасть в эту никчемную пустую голову, угодила в стену рядом с дверью и с громким звоном разбилась на множество осколков. Кажется, это наконец дало понять Аму насколько сильно я хочу, чтобы она ушла, и героиня, испуганно побледнев, быстро выбежала за дверь. Сейчас, походу, побежит жаловаться мамочке или новообретенному папочке о том, что злой брат запустил в неё вазу. Плевать, пусть радуются, что я промахнулся и решил её не добивать.    Адреналин потихоньку успокаивался в крови, и я тихо взвыл, зарываясь пальцами в волосы и до боли оттягивая их. Я устал, как же я устал. Только все более-менее пришло в норму, и опять эта сучка все портит! Я поднялся с кровати и пошел в ванную. Ноги заплетались, и пару раз я даже чуть не упал, но вовремя сумел ухватиться за стену. Войдя в комнату, я сделал пару шагов и рухнул в чашу ванной. Игнорируя слабую вспышку боли от удара об керамику, я поддел пальцами кран и открыл воду. Холодные струи воды напоминали промозглый осенний дождь, пробирающийся под кожу до самых костей. Холодная пустота осенних улиц, дождь, горький привкус сигаретного дыма на кончике языка и прогорклое одиночество. Тогда я был совсем один…У меня же так много друзей, почему я снова совсем один? И я стоял под холодным дождем, желая заболеть и умереть. Нет, стойте, какая улица, я ведь в душе. Или нет? Вода совсем холодная, мне так холодно…Почему мне так холодно, мне все время так холодно, почему меня никто не хочет согреть меня? Черт, мысли путаются…Я провел ладонями по лицу, стирая лишнюю влагу, и открыл глаза. Вокруг была абсолютная темнота, а единственным звуком был шум воды. Казалось, словно я заперт в бесконечной пустоте космоса, или может именно так выглядит чистилище? Тьма, в которой нет ничего: ни стен, ни цепей, ни обязательств, ни людей.    Ничего.    Чем больше я нахожу в этой тьме, тем больше мне кажется, что я растворяюсь в ней, и мы становимся одним целым. Раньше меня это до дрожи пугало: я боялся исчезнуть, потерять самого себя. Боялся, что никто обо мне не вспомнит, и я навеки для всех останусь лишь глупым бессмысленным воспоминанием, которое обязательно скоро забудется. Но сейчас я хочу этого как никогда. Раньше я боялся темноты до ужаса и устраивал истерики каждый раз, когда родители хотели выключить свет. Сейчас же я находил в темноте свое единственное спасение; казалось, только здесь чудовища, порожденные моим разумом, наконец замолкали и переставали разрывать гниющее тело острыми когтями. Но самое главное чудовище — это я сам. Я бегаю от правды, стараюсь спрятаться от неё, но это бег по кругу. Замкнутое колесо, из которого нет выхода. Я так пытался разорвать его, построить свою жизнь иначе, пройти этот путь по-другому, но…Чтобы я не делал, все происходит одинаково… поезд все также движется по замкнутому кругу…Но я ведь так старался все изменить, почему у меня ничего не получается?…потому что все неизменно…Вода слишком холодная, я должен её выключить…Мне так холодно, так холодно, я умираю…Как же я устал, почему это все происходит со мной, я просто хочу отдохнуть…в гробу отдохнешь…Сколько я еще должен страдать?!     Солнечный свет рождается из боли. Каждый день солнце приносит себя в жертву, чтобы дарить людям свет, и чем ярче оно светит, тем быстрее умирает. И ты ведь такой же, мой милый ханемико.    Я с тихим стоном открыл глаза. Пальцы практически не слушались, но с третьей попытки мне все же удалось отключить воду и подняться из ванной. Собственное тело ощущалось чужим, словно мне приходилось управлять неловкой марионеткой на тонких нитях, которые грозят скоро порваться. Мне казалось, я не дойду и упаду прямо здесь, но все равно продолжал двигаться. Мышцы, затекшие от долгой неподвижности в одной позе, болели при каждом движении, но я упрямо брел по комнате до кровати. Я рухнул на постель, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками. Брр, как же холодно. Надеюсь, сейчас я усну и больше никогда не проснусь.  Утро наступило по всем законам жанра отвратительно быстро: с громкого стука двери о стену и чьего-то противного голоса. Я потер лицо и отрыл глаза, понимая, что уснуть из-за разгоревшегося в комнате скандала не получится. . Мгх, зачем орать прямо тут, могли и в коридоре поругаться. Я вновь потер глаза и привстал на локтях, желая выяснить, кто мешает мне спать. Первым делом взгляд выхватил хрупкую фигуру Яи, которая встала посередине прохода и не пускала в комнату отца.    —Что происходит? — хриплый звук моего голоса привлек внимание Яи, из-за чего та пугливо обернулась на меня, и мужчине удалось её потеснить и пройти в комнату.    —Проснулся? — я, конечно, понимаю, что выгляжу так себе, но это не повод так презрительно на меня пялиться.    —Допустим.    —Приводи себя в порядок и спускайся вниз. Сегодня мы приглашены на прием к Его Величеству, если ты не забыл, — черт, точно приглашение во дворец. И что делать? Ехать совершенно не хочется, но надо, ведь по сюжету…Стоп. Кому это надо? Это героине нужно думать о том, как бы побыстрее присесть на…кхм, завоевать сердце этого венценосного придурка, а я-то могу и дома спокойно побыть, в своей родненькой кроватке. Сами уж справятся.    —Я могу остаться дома, — пожал плечами я. Ну давай, соглашайся и проваливай, мужик, тебе же лучше, если я останусь здесь и не буду делать ничего, что бы опорочило твою репутацию.  —К сожалению, Его Величество крайне прозрачно дал в письме понять, что он желает видеть на ужине всю нашу семью. И тебя особенно. — судя по тому, с каким раздражением он произнес последнее предложение, отец был крайне недоволен таким вниманием к моей персоне со стороны Короля. Хм, кстати про внимание: а где мои розы? Он же каждый день присылал мне цветы, но вот с того дня Яя не принесла ни одного букета. Он перестал их отправлять или что?    —Так что собирайся, у тебя час. Позавтракать, так уж и быть, можешь в комнате, — мужик развернулся и вышел из комнаты, а я не удержался и показал ему язык. Удивительно, но отец не сказал ни слова про ту многострадальную вазу, мир её осколкам, хотя Аму точно нажаловалась, в этом я не сомневаюсь. Походу, в отличие от героини, мужик не питает никаких иллюзий по поводу меня и считает, что я достаточно конченный для того, чтобы запустить в нее вазой. Ну что ж, в первый раз не хочу с ним спорить.    —Молодой господин? — Яя потерянно смотрела на меня, словно не понимая, что ей нужно делать. Я тяжело вздохнул и провел ладонями по волосам. Черт, походу, надо ехать.    —Подготовь одежду, — служанка кивнула и направилась к шкафу, а я поднялся с постели. Нужно было привести себя хоть в какое-то подобие порядка – конечно, мне плевать, что подумает обо мне эта венценосная скотина, но все-таки неприлично так появляться на улице. Я вошел в ванну и очутился в темноте. Черт, точно. Так, ладно, ничего страшного не произойдет, я просто сотворю немного света, не мыться же в темноте. Я опустил ладонь на черную плитку, пытаясь игнорировать нервную дрожь, и тихо выдохнул сквозь зубы. Жар, тут же откликнувшийся в теле и разливающийся по солнечному сплетению, показался странно непривычным, но вместе с тем и чем-то родным, словно бы я утратил нечто важное, а теперь вновь обрел. Кожу противно защипало; я сильнее вдавил ладонь в плитку, пытаясь отвлечься и игнорировать эти ощущения. Удивительно, но в этот раз боли не было. Точнее нет, конечно же она была, но какая-то странная: то самое мучительное ощущение боли и следующего за ним расслабления после горячей воды. Несколько секунд ничего не происходило, и я уже хотел убрать руку. Но внезапно по черной плитке постепенно расползлись золотые искорки, сворачиваясь в причудливые узоры, похожие на рисунки инея на оконном стекле. Узоры покрыли собой половину стены и остановились. Я убрал руку - исходящего от них света было вполне достаточно - и подошел к раковине.    Из зеркала на меня взирало усталое пугало с растрепанными, спутанными волосами, бледной кожей, на которой очень ярко выделялись темные синяки под глазами, и лопнувшими капиллярами вокруг ярко-алых радужек. Надо же, и как давно я хожу с таким цветом глаз? В зеркало я не смотрелся с того самого злополучного вечера и, вполне возможно, что с тех самых пор. Но вот меня видели по крайней мере Яя, Аму и отец, и они ничего не сказали. Ну допустим, служанка и мужик в курсе настоящего цвета глаз антагониста, а вот героиня? Хотя с её-то куриными мозгами, немудрено, если она не заметила. Но тогда, а где кулон? Я не помню, чтобы снимал его, но сейчас на мне его нет. А соваться без него во дворец, вероятнее всего, не самая лучшая идея. Агр, вот к черту мне не сдалась эта поездка, лучше бы я лег обратно спать.    Я вышел из ванной, вытирая лицо полотенцем. Тут же захотелось зажмурится и недовольно зашипеть - шторы были открыты и комнату заливал яркий солнечный свет. После нескольких дней, проведенных в полутьме от этого, было странно некомфортно. Яи в комнате уже не было, но на столе стоял поднос с едой, а на заправленной кровати лежал комплект одежды для поездки. Видимо, служанка хорошо знала антагониста, и её иронию я оценил - все элементы гардероба, подобранные ею, были черными, словно бы антагонисту предстояла поездка не на ужин в королевский дворец, а на чьи-нибудь похороны. Хотя, я бы правда лучше съездил на похороны. Например, Короля. Или героини. Или, на крайний случай, на свои. Черт, ладно, нужно собираться.    Я быстро перекусил, оделся и подошел к зеркалу. Да уж, подлецу все к лицу - антагонисту удивительно шел черный и делал его более…взрослым, что ли? Сюда бы еще парочку украшений. Я повернулся к туалетному столику и с нескрываемым удивлением уставился на лежащий там кулон. Но как…? А да плевать, главное, что теперь не будет проблем. Я надел кулон и спрятал его под одеждой, прижав стороной с рубинами к голой коже. А после удовлетворительно кивнул - радужки глаз вновь стали бледно-голубыми. А вот с волосами делать ничего не хотелось, поэтому я просто расчесал их и пошел на выход.    Вся «семья» уже была в сборе в гостиной: отец и графиня вели какой-то незамысловатый разговор, а героиня внимательно их слушала. Но стоило мне появится на лестнице, как вокруг воцарилась тишина. Да уж, сразу видно, кто тут нелюбимый ребенок. Героиня посмотрела на меня с какой-то смесью недовольства и опасения - наверное, боялась, что я в этот раз кину в нее чем-нибудь потяжелее. Правильно, бойся, нечего расслабляться. Графиня тоже молчала. Я уж тем более не собирался ничего говорить, лишь скрестил руки на груди и посмотрел на отца. Тот тут же неловко закашлялся и двинулся к двери. Графиня и Аму двинулись за ним, подобно утятам, а я замыкал эту странную процессию. Но, стоило нам выйти на улицу, как героиня - боже, как же я по этому не скучал - споткнулась на ровном месте, неловко пошатнулась и упала прямо на меня. Чтобы нам вдвоем не грохнуться на землю, мне пришлось крепко ухватить её за талию и прижать к себе. Хм, надо же, а от неё довольно вкусно пахнет. Сахарной пудрой и какими-то цветами. Этот запах казался каким-то странно знакомым, словно бы я уже где-то ощущал его. Помниться, в Уэно во время ханами стояла торговая палатка, в которой продавали пирожные с украшением из засахаренных цветов вишни, и пахло от них точно так же. И на вкус её кожа была точно такой же терпко-сладкой, а под кончиком языка ощущалось быстрое биение пульса.   —Братик…   Я невольно крепче сжал руки, прижимая трепещущее девичье тело к своей груди. Этот запах, боже…Он пробирался в легкие, заполняя собой каждую клеточку, и мутил сознание. Не оставалось ничего, кроме желания, рассекающегося вязкой горячей патокой по внутренностям. Мне хотелось касаться её; мне хотелось поцеловать её; мне хотелось наблюдать, как она краснеет и дрожит от моих прикосновений, как она покорно раздвигает ноги, чтобы мы могли стать еще ближе; стать единым целым. Мне хотелось сожрать её. Вонзить клыки в её нежную плоть, кусать, рвать на мелкие кусочки, напиться её кровью, вырвать сердце и… —Братик!    Слабый, но довольно неожиданный толчок заставил меня расцепить руки и прийти в себя. Черт, а что… Неподалеку стояла красная героиня, которая странно глядела на меня и зажимала ладонью шею, на которой виднелись следы от зубов…Моих зубов? О черт, я что укусил её? Черт, черт, черт…   Неловкую сцену прервала подъехавшая карета и следующее за ней недовольное ржание лошадей. Внутри было тесно, и нам с Аму пришлось сесть вместе. Мы старались не смотреть друг на друга: она, все еще отвратительно красная, глядела в окно, я предпринял ту же тактику. Карета двинулась по дороге, за окном замелькали очертания города и расположенных за ним полей, но я не мог сосредоточится на них. Почему я полез к ней? Я никогда не терял над собой контроль и не позволял подобной мерзости в отношении девушек, но тут этот запах…Но что с ним не так? Ну да, от неё вкусно пахло, но не мог же этот запах заставить меня приставать к ней. Она афродизиаком облилась или что? Хуже всего то, что если бы она меня не оттолкнула, то я бы…То я бы мог и не остановиться. Мгх, черт, только этого мне не хватало. Не надо было никуда ехать, надо было просто остаться в комнате, и все бы было в порядке!    Мелькающие за окном картинки природы навивали сон, и я отдался этому порыву, откидывая голову назад. Пробуждение настало быстро и от какого-то резкого толчка, из-за чего я ударился об что-то головой, и по затылку разлилась тупая боль. Ауч, ну что за ебанутый день, он когда-нибудь закончится? Я тряхнул головой и огляделся: карета стояла посередине дороги в каком-то оживленном городке, героиня также недоуменно оглядывалась вокруг, а вот отца и графини внутри не было. Я выскользнул на улицу. Эта парочка в компании кучера стояла возле одного из колес и что-то бурно обсуждала.    —Что-то случилось?    Отец недовольно поморщился и махнул рукой на колесо кареты. То оказалось сломано. Надо же, как интересно получилось. И суд по тому, что на горизонте уже виднелись очертания королевского замка, мы находились недалеко от столицы.    —На замену потребуется пара часов, ваша светлость, — низким хриплым голосом отозвался конюх, трогая обломки колеса. Сзади раздался грохот - видимо героиня тоже вышла из кареты и, как обычно, рухнула на землю.   —Просто прекрасно, — отец закатил глаза, а я едва сдержал смешок. Так тебе и надо, мудак.    —Так. Занимайтесь ремонтом, — конюх поклонился и удалился, а отец повернулся ко мне, — а вы с Аму пока можете прогуляться по городу.    Мужик, а ты правда считаешь, что оставлять меня наедине с героиней это хорошая идея? А что, если я её сейчас затащу её в какой-нибудь неприметный тупичок и изнасилую? Ха-ха.    —Но, отец…— видимо героиню одолевали точно такие же мысли.    —Развлекайтесь, — а после этого отец и графиня бодро удалились. Во всем происходящем вокруг становится все меньше смысла. То есть какие-то мои крайне невинные действия, вроде выгула лошади, вызывают у него негодование, а вот оставлять меня наедине с Аму, когда я пару часов назад до нее домогался, для него нормально. Ладно, черт с ним с этим психом, а графиня то что? Обычно она всегда была оплотом адекватности, но сейчас так легко закрывает глаза на то, что я сотворил…ну почти сотворил с её дочерью? Что вообще происходит?    —Эм…— рядом тут же оказалась героиня и смущенно посмотрела на меня сквозь упавшую на лицо челку, — куда пойдем?    Хороший, однако, вопрос. Что это за город, я понятия не имею, и куда здесь можно сходить тем более. Но, судя по оживленной атмосфере вокруг, тут явно должен быть какой-нибудь торговый квартал.   —Ты не голодна? — поинтересовался я, на что героиня отрицательно покачала головой. Так, идея с тем, чтобы посидеть в каком-нибудь кафе откладывается. Черт, как же неловко, ну вот за что мне все это. — тогда можем просто пройтись.    На этот раз Аму кивнула, и мы молча двинулись по улице вглубь города. Мда, уж, удружил отец. С ней даже теперь не поговоришь ни о чем: думаю, после всего того кошмара, который я творил по отношению к ней последние два дня, заводить легкомысленную беседу – не самая лучшая идея. Еще сильнее обижу её. Но идти вот так вот молча было еще более угнетающее. Надо что-то придумать.    А вот в городке царило небывалое оживление. Конечно, и в Антолэ всегда было очень шумно, но тут словно жители чего-то ждали. Словно бы вот-вот должно было произойти нечто важное, нечто, которое они ожидали долгое время. Интересно, что это может быть? Насколько мне известно, никаких праздников в ближайшее время не намечается. Аккуратная, выложенная темным камнем улочка вела нас сквозь оживленную толпу, меж магазинов и кафе. Она вывела к высокому строению из белоснежного камня и витражами из янтаря. Я невольно остановился, рассматривая величественную архитектуру, и сглотнул. Рядом с этим зданием мне почему-то становилось некомфортно и хотелось уйти как можно дальше. —Зайдем в церковь? — раздавшийся рядом голос Аму заставил меня невольно вздрогнуть. Я потер шею ладонью и кивнул. Значит, это церковь Святой девы? Не знаю почему, но идти туда не хотелось; сердце тяжко билось в груди, словно каждый удар давался с трудом. Но пришлось послушно плестись за героиней по мраморным ступенькам ко входу - после того, что произошло за эти два дня мне не хотелось с ней спорить. Внутри было намного тише, чем на улице, будто повседневная суета осталась за тяжелыми дверьми. Внутри также преобладал белый и желтый; по выложенному белоснежным камнем полу растекались желтые узоры от резных витражей, а из мебели были только многочисленные резные подсвечники. Все пространство словно скручивалось и служило обрамлением высокой статуи из белого камня. Она стояла у самой дальней стены, напротив входных дверей, и представляла собой красивую хрупкую девушку с распростертыми руками, как будто она желала обнять каждого, кто входит в храм. Должно быть, это и есть та самая Святая дева. К алтарю под её изваянием вела ковровая дорожка из желтых нитей. Все вокруг было так чисто, невинно и бездушно, что мне стало не по себе. Чем дольше я вглядывался в стены, тем больше замечал: оказалось, они были покрыты едва заметными фресками. Они рассказывали незамысловатую историю: умирающий город, страдающие люди, явившаяся с неба прекрасная девушка, которая даровала им лекарство, и уже здоровые люди, которые решили возвести церковь, в которой молились своей спасительнице. Хм, странно. Это ведь не космогонический миф, тогда почему ему уделяется такое внимание? Хотя может, это не главный храм, поэтому тут изображена хоть и важная, но не главная история. Или как это вообще работает? И все-таки, меня не отпускает чувство, будто что-то в этом всем не так. Я подошел ближе, желая рассмотреть рисунки внимательнее. Надо же, на фресках хорошо прорисованы задние планы, но на небе отсутствуют солнце и луна. Может ли быть это связано с запрещенными культами? Возможно, возможно. Кроме того… Хм, почему-то эта девушка-святая казалась мне странно знакомой. Конечно, святые на фресках всегда изображаются несколько обобщенно, и я мог видеть просто кого-то похожего, но…Но словно бы я знал, кто она такая. Знал и забыл. Хах, да нет, это бред какой-то.    —Братик? — я отвлекся от изучения фресок и повернулся к подошедшей героине, — ты бы эм…не хотел помолиться вместе со мной?    Помолиться? Хм, а почему бы и нет. Я кивнул и пошел вслед за ней к статуе. Оказалось, рядом с ней стаяла чаша, заполненная крошкой из какого-то желтого камня. Так, а что нужно делать-то?    —Что-то не так?    —М…— я невольно облизал пересохшие губы, — я, на самом деле, никогда…   Героиня посмотрела на меня так, словно бы я прямо сейчас сообщил ей, что умею ходить по стенам и потолку.    —Ты хочешь сказать, что никогда не молился Святой деве? — я отрицательно помотал головой, — даже на похоронах матери?    Я вновь покачал головой. Ну, в свое оправдание, не было меня, блять, на похоронах матери антагониста. Да и вообще я семнадцать лет жил в другом мире, так что мне простительно не знать ваших гребаных ритуалов.    —Ох, ну смотри, нужно набрать в ладони немного крошки священного алмаза, — Аму опустила ладони в эту чашу и подняла, показывая мне прилипшую на пальцы драгоценную крошку, которая переливалась на свету. — затем возложить руки на ноги Святой девы и закрыть глаза.    Аму опустилась на колени перед статуей без какого-либо сомнения или страха запачкать платье и опустила ладони на белоснежный камень. Её лицо вновь приобрело это дурацкое одухотворенное выражение, словно бы она размышляла о том, как помочь всем голодающим или вылечить людей от всех болезней. Мда уж, почему-то от этого способа вознесения молитвы попахивает угнетением. —И что дальше?    —Ну обычно молящиеся просят Святую деву позаботиться о душе умершего или, например, задают ей какой-то вопрос, на который не могут найти ответ, — не открывая, глаз отозвалась героиня. Хах, спрошу у неё, как мне вернуться в свой мир. Ну а что, может сработает, эта Святая дева типа же божество, а оно должно знать о подобных вещах. Я подошел к чаше и глянул на крошку. И все-таки какой-то странный ритуал, но, впрочем, не мне осуждать причуды чужой религии. Я протянул ладони в чашу, но стоило пальцам коснуться алмазной крошки как их пронзила боль, словно я прикоснулся к острым иголкам. Аргх, к черту! Я потер ладони, стряхивая с них крошку. Боль слегка утихла, но не исчезла. Ебучие мазохисты, нахрен надо молиться такой богине. Все, меня тошнит от этой церкви, я больше не могу здесь находиться. После душного воздуха церкви, наполненного каким-то противным благовонием, свежий ветерок на улице показался самым вкусным, что я когда-либо вдыхал. Я остался у подножья лестницы ждать героиню. Людей на улицах стало еще больше, а их поведение еще страннее: громкие разговоры сменились на жужжание тихого шепота, словно то, что они обсуждали было запрещено говорить в полный голос. Кроме того, они толпились по краям дороги оставляя ту свободной для чего-то. Или кого-то? Я сделал пару шагов вперед, протискиваясь сквозь толпу к дороге, чтобы рассмотреть, что там происходит. Но единственное, за что удалось ухватится взгляду – ярко-алые мундиры прошедших по дороге мужчин. Королевская гвардия? Но что они здесь делают?    Гвардейцы двигались вдоль по дороге и толпа, подобно морским волнам, следовала за ними. Мне пришлось отступить на пару шагов назад, чтобы не быть сбитым каким-нибудь прохожим. Любопытство скреблось в груди, но я не мог позволить себе последовать за толпой - оставлять Аму без присмотра было явно плохой идеей. Она просто профессионально влипала в неприятности.    —Братик, почему ты ушел?    С другой стороны, ничего не мешает мне пойти туда вместе с героиней, верно? Поэтому, проигнорировав вопрос Аму, я схватил её за запястье и потянул вслед за собой. Оказалось, все это время толпа спешила на центральную площадь, где останавливалась и окружала что-то стоящее в самом центре. Там же виднелись алые мундиры. Тут уже разговоров практически не было - люди молча взирали вперед. Героиня сзади что-то растерянно и возмущенно лепетала, но я лишь сильнее сжал её руку и потащил сквозь толпу в самый первый ряд, чтобы лучше рассмотреть то, что там будет происходить.    В центре площади стоял грубо сколоченный эшафот с тремя петлями виселицы. Все три петли были накинуты на стоящих на деревянном помосте связанных мужчин. Рядом с ними один из военных со свитком в руках: он блеклым невыразительным голосом зачитывал их приговор, но я не мог разобрать ни слова. Жарко палило солнце а из-за многочисленного народа, забившего площадь, казалось, что свежего воздуха не осталось вовсе. Каждый вдох был тяжелый, а в носоглотке застревал обжигающих противный аромат пота, крови и смерти. Все мое внимание было сосредоточено на преступниках. Они — такие же пустые и безликие, но при этом измученные и искалеченные пытками — являли собой практически хрестоматийную сцену: один трясся от страха и что-то беззвучно шептал, возведя глаза к небу, второй с нескрываемой злостью глядел на собравшуюся толпу и гвардейцев, как будто мечтал, чтобы все собравшиеся умерли в страшных муках, а вот третий…Третий смотрел на горожан с кроткой улыбкой; так всепрощающий отец глядит на балующихся детишек и их шалости. Я не мог оторвать от него взгляд и жадно рассматривал лицо: грубое, с острыми линиями крепкой челюсти, глубоко посажеными темными глазами и грубым шрамом, прорезающим губы. Острота чужого взгляда казалась физически ощутима; он словно срезал с людей, окружавших эшафот, все их лицемерие, впитавшееся в кожу, и заставлял обнажить прогнившее нутро. Внезапно наши взгляды встретились, и выражение лица преступника изменилось. На нем, словно старый рисунок на картине через очертания нового, проступило удивление, которое вскоре сменилось радостью. Странно-искренней радостью, будто у маленького ребенка, чья глупая мечта внезапно осуществилась.    —…И будет дано вам сказать последнее слово, ибо вскоре вы замолчите навек. — закончил гвардеец со свитком. Где-то рядом тихо всхлипнула Аму и до боли сжала мою ладонь, но я не смог никак её приободрить. Слова вязко застревали в горле, а я не мог отвести взгляд от преступника со шрамом. После слов гвардейца его кроткая улыбка превратилась в оскал сумасшедшего, и он залился низким хриплым смехом.    —Да взойдет Черное солнце! — радостно взревел он, запрокинув голову назад, и в этот момент люки под ногами осужденных открылась. Смех резко преступника оборвался с тихим противным хрустом сломанной шеи. Они и правда замолчали; от недавно живых людей со своими страхами, надеждами и целями остались три трупа. Люди вокруг все также молчали; я тоже молчал. Лишь героиня тихо всхлипывала рядом. Мышцы словно окаменели, но мне все же удалось повернуть голову и посмотреть на заплаканную Аму.    —Э-эти люди…в с-самом центре города…з-за что? — сквозь рыдания тихо скулила она. Я вновь повернул голову к трупам в петлях. Убирать их никто не спешил; они едва заметно качались из-за ветра, а солнце сдвинулось с зенита и медленно ползло к закату. И в его лучах три трупа казались тремя пятнами чернил; бесформенная грязь на прекрасном пейзаже вокруг.    — Это не наказание за их преступление, — задумчиво изрек я, повернувшись к Аму. Та перестала всхлипывать и теперь смотрела на меня, быстро моргая слипшимися от слез ресницами. Собственный голос внезапно показался холодным, отстраненным и совершенно чужим, — это урок для горожан. Чтобы они знали, что однажды тоже могут оказаться на их месте.    Аму тоже посмотрела на трупы, и её губы задрожали.    —Король так ужасен? — шепотом поинтересовалась она. Я качнул головой. Странно, но сцена казни оставила меня абсолютно равнодушным. Я пытался найти в себе хоть какой-то отклик на произошедшее: негодование, ужас или может даже радость — но внутри была пустота.    —О, нет, — губы против воли растянулись в неестественной ядовитой усмешке. — думаю, он намного хуже.