Дом.

Лю Кан филигранно выстругал характер Шан Цунга ровно настолько, чтобы к нему могли прикасаться и не раниться, но не лишил его главного — индивидуальности. При общении с ним теперь — в стенах обустроенной лаборатории или в полюбившемся дворе напротив — люди не сжимаются до состояния язвы, в которую он бы мог в них бросить. Общение с Шан Цунгом больше не похоже на пытку вилами. Теперь оно — осознанная йога, сбалансированное хождение по иглам, парадоксальное возлежание на стекле. Битом. Не в бреду, подарив говорящему возможность быть услышанным. Неподготовленных, конечно, лекарь Храма Огня отпугивает, но лишь потому что дилетанты ему не нравятся. Характер Шан Цунга — обновленного, пригретого, вставшего на ноги — подобен обработанному дереву, на котором Лю Кан выжег изображение очага. Естественно. Он же божество огня. С ним — только плавиться. И под взором его ярких люменов грубая поверхность чужой личности, искаженная невзгодами, сделалась божеской. Пустая оболочка, бывшая человеком, стала магией — лампой существа, способного исполнять чужие и свои желания. По крайней мере, он пытается. Быть тем, кто лучше себя прошлого — старается. Шан Цунг известен, человечен и не касается дна — мира всего или собственного. Лю Кану благодаря. Лю Кана боготворя. С Лю Каном и для. Рассуждая в подобном ключе, Шан Цунг фыркнул себе под нос и закатил глаза: нельзя возносить Хранителя, иначе тот узнает и запуститься круговорот, который магу давно знаком. Прищур глаз, теплая улыбка, скрещенные руки, тень невысказанных слов в уголках губ, шаг навстречу, касание носа… Настоящая беда. Шан Цунг сжал пальцы до красных полос от ногтей: поперек линиям судьбы, сквозь перчатки, больно. Ведь есть проблема. Лю Кана нельзя возносить даже в собственных мыслях, нельзя признавать его колоссальное влияние на собственную жизнь, иначе от нее не останется ничего. Кроме пульсирующей нужды — ни грамма своего. Нельзя подпускать Лю Кана ближе расстояния между порогом и столом, нельзя думать о нем, нельзя представлять и требовать рядом с собой. Нельзя высказываться правдой. Лю Кана нельзя даже видеть, иначе у Шан Цунга сорвется крыша, а сам он — в мысли. О том, что плохо. О Лю Кане под вишней. О Китане, на нем повисшей. Об их встречах днем. Об учениках и смехе за окном. О том, что ревность — грохот. О том, что к нему — не заходят. — Идиот, — выругавшись, лекарь снял перчатки и окунул их в воду, — прекрати думать. Шан Цунг выдохнул в пространство пустой комнаты при лазарете. Он прожил здесь — изысканные портьеры, светлый зал, удобная кухня и дерево-дерево-дерево — последние несколько лет и, как обычно, приводил себя в порядок после рабочего дня, состоявшего сплошь из препарирования. Не людей, конечно. И тем более не живых. Рутина. Он сбросил защитную одежду, оставшись в привычных штанах с острыми сапогами поверх и в белой рубашке. У последней закатал рукава. Попытался рассмотреть себя в зеркало, но взгляд, поплывший к вечеру, не позволил Шан Цунгу увидеть там приятное — только нечто со знакомыми очертаниями, утром бывшими им, а к вечеру ставшими некрасивыми, чужими, ослабшими. Противно. Лекарь зачесал еще влажными пальцами назад волосы. Вслед за прядями разгладились морщины на его лице, и голова, в которой кричали мысли весь день, вдруг стала тихой. Чистой, как поправленный воротник. Мутной, как тьма под веером ресниц. Шан Цунг, стоя в гостиной, почувствовал себя растворенным в усталости. Ещё немного, и пал бы ниц. Лицом по половицам, вдоль покрытия, оставшись так — сущностью вдоль швов, у основания. На полу, без эмоций. Но потом сам себя одернул, чтобы посмотреть на подготовленный заказ и скривить губы. Увы. Что-то двинуло его ногу следом за другой. Шаг за шагом, чтобы изящной рукой забрать то, что подготовил, не смыкая глаз. Давно. Лю Кану — масло. Ароматное, он обернул его в крафтовый слой. В ленте с золотой каемкой. Шан Цунгу нравится золото. Оно напоминает о солнце, деньгах и о нем. А маленький презент — сваренный в лаборатории — даёт магу надежду: что Лю Кану понравится. Не он, так его исполнительность. Такую с огнем не сыщешь. Шан Цунг помотал головой, закусил губу и обсыпал ноги проклятиями, не способный взглянуть вперёд. И каждая частичка мозга — гордость, эгоизм, нарциссизм, чувство собственной важности — попала под гнет. Кровь дала команду на отток. Зачем вообще делать широкий жест? С чего бы Лю Кану не сказать ему четкое «нет»? С порога, в лоб, навылет. Чтобы Шан Цунг наконец решил: он уйдет. Ведомый ненавистью, желчью, обидой, болью и — самым непредсказуемым — согласием: он заслужил все непритязательное. В свой адрес. В Храме Огня ему нет места, не смотря на решение главаря дать ему кров. Ни в качестве лекаря, воина или правой руки — напророченной слухами роли. Хотя им хочется верить так же, как родному «пойдем домой», но магу — запрещено. После того, как он увидел его с другой — особенно. Шан Цунг, набросив на плечи теплый плащ, спрятал в складках крафтовый сверток — шлейф жасминовых лепестков забил нос — и направился во двор. Когда на душе скребут кошки, то мысли мечутся. Ему хотелось бы выбраться. За ворота и пойти через лес тропой, прихватив пробирки, амулеты, инструменты и сбежать далеко, не думая головой. Сбежать без оглядки: от мыслей, новых знакомых и душевной тяжбы. Оставить эту жизнь, как кошка взмахнув хвостом: без если бы да кабы, кризиса личности и дать себе отдых. Предать Лю Кана и Храм Огня: словно никогда не был здесь главной нянькой, опорой, слушающей стеной, близким для кого-то из них, всегда. Отказаться от жизни, которую ему дал Дом и от ее последствий: запутанных чувств, лукавых взглядов, слез рекой, работы без передыху. Бросить к черту Хранителя и о нем заботу: будто не сжирает ревность, гнев в лёгких и мысли-мысли-мысли. Но ветер в лицо вывел лекаря из транса: мол, перестань оборачиваться, смотреть в тень, сомневаться. Прохлада забралась под кожу мага, закупорив ему вены и вскинув волосы, как флаг для сигнала, что ему пора. В конце концов, он уже у двери. Раз пришел, то стучи. Под стать сердцу: громко, четко, четыре раза с короткой паузой. Его сковали тахикардия, сжатый желудок и перманентный страх, перебиваемый гадливым: «Я — лучший». Чертово ожидание. — Войдите, — прозвучало в ответ мягко и ласково. Может, кажется? Шан Цунг вдохнул поглубже, но пустоту воздухом не заполнить. Сквозь пальцы утекло все: заготовленная речь, претензии, манипуляции и верные решения. Вместо них маг промямлил: — Это я, — оказавшись в каменной прихожей. Снял обувь, оставил плащ, попробовал глянуть на отражение — все ещё никчемное, пустое нечто. Со свертком под боком. Олицетворение унижения. Да на кой черт он вообще приперся? Шан Цунг всмотрелся в свое лицо: смесь красоты и уродства. Моральное несовершенство на грани с эпатажем. В темноте коридорной клади он под мазками светильников — бюст среднего качества. Молодая кожа, но смотреть не на что. Редкие морщины от эмоций — трещины. Все ещё тошно. Но если разобраться, чем он хуже? Из всех приспешников — Райден, Кун Лао или эта Китана — Лю Кана он единственный, на кого хотя бы смотреть можно. Есть же в нем сосредоточие черт! Да, Шан Цунг в его жизни не так долго, как остальные. Ну и что? Лю Кан — только его отныне. Будет.. …нет. — Шан Цунг, — прозвучало сбоку, — все в порядке? В материи между ними маг почувствовал жар. Натуральное тепло, живое, доброе, которое обухом по голове, а после — ни единого слова. — Да, — «никогда не было», — в полном. Шан Цунг не соблюдает этикет при встрече с Хранителем, и не стал этого делать сейчас, лишь прочистив горло, чтобы звучало лучше: — Я ненадолго. Пришел отдать масло, которое ты когда-то просил. По рецепту особому. Лю Кан даже не догадывается о ругательствах, с которыми Шан Цунг уговорил взгляд замереть на его глазах — две звезды высшей яркости. Об них только жечься. От них — прятаться. Он протянул крафтовый сверток мужчине, но тот принял не сразу — с заминкой и задумчиво опущенными бровями. Шан Цунг едва не отметил его медлительность «старостью». Честное слово, почему божок так смотрит? Почти таращиться. То на упаковку в своих теплых пальцах — мага коснулись случайно, — то на гостя с не читаемым выражением. Шан Цунг не смог разобрать накал, который Лю Кан создал. Одним взглядом, неясно, как если бы лекарь показал ему бардак, а не масло. Его бы выпить да умертвиться. Без сомнений. — Ты мог бы передать его днём. Через посыльного, — наконец произнес бог. Лекарь хмыкнул, всё-таки опустил глаза и заметил свободный вырез чужой рубахи. После — широкий пояс из темной кожи. Ниже — штаны, не выдерживающие размера мышц на бедрах. Шан Цунг почувствовал, что может не выдержать тоже. Сорвётся прямо сейчас. За порог. — У тебя был приём с принцессой, — протянул мужчина, скрещивая на груди руки. — И тренировка чемпионов. — Поэтому ты пришел лично. Ночью, — уточнил Лю Кан, получив в ответ кивок. Молча. — Хотя делаешь обход по утру. «Дурень, я до рассвета сбегу». — Я не знаю твоего расписания, — едко напомнил Шан Цунг, — и знать не хочу. Завтра вне Храма у меня достаточно дел, и я не собираюсь к тебе гонять людей. Он сощурился, выровнялся и почти замурчал от вида чужой растерянности, а после добавил елейно, пока Лю Кан молчал: — До встречи, — и это могло бы стать последним, что Шан Цунг сказал. Странным прощанием, финалом, намеком на сиквел, несчастливым концом Новой Эры. Но пока лекарь перебирал ладонями ткань плаща, не решаясь его надеть, Лю Кан вдруг ответил: — Стой на месте, — и в несколько шагов оказался сзади, — надо поговорить. — Мне не о чем с тобой… — Ты ведь знаешь, для чего это. Шан Цунга вынудили развернуться, взяв за ладонь. — Конечно, знаю, — рявкнул он, попытавшись вырваться, но, естественно, не получилось. Силы у них не равные, а Лю Кан почему-то держит крепко. — Сочетание этих трав расслабляет, стимулирует клетки и может использоваться как при заживлении ран, так и при косметических процедурах — массаже и уходе за телом. Лю Кан выгнул бровь. — И в сексе, — процедил лекарь. Ещё раз дёрнул на себя руку, высвободился из захвата и помялся на месте. — Что ещё? Мужчина, которому подвластна сама судьба, вздохнул, помотал головой так, если бы Шан Цунг свою проиграл, и сказал: — Я… — Нет, замолчи, — не выдержал визави. У него заболела голова, — я не хочу знать, как ты будешь трахать ее. А вместе с головой — вся душа. Осознав сказанное, Шан Цунг до того прикусил губу, что почувствовал кровь, но ситуация уже погнала его вперёд. Взашей. Прочь. — Хотя, знаешь, давай! — крикнул он. — Спроси, что я думаю о ней! Китана — сука! Хочешь ее удовлетворить? Может, показать тебе, как использовать масло? Я все знаю! Я все видел! Лю Кан, развлекайся с кем хочешь, но никогда больше не проси меня сделать это! Шан Цунга затрясло, и на губах застыло что-то. Горько. Сердце, залитое кровью, в тишине отбило два слова: — Я ухожу. Ещё три: — Из Храма Огня. А Лю Кан, внимательно слушавший, резко пошел навстречу. В его тени Шан Цунг перебрал все воспоминания — от рождения до этого момента — и кое-что понял. Его прогонят. Прямо сейчас, толчком в грудь, обратив горсткой пепла от того тепла, что составляет тело Лю Кана — лорда, которым он тогда представился и которому Шан Цунг хочет нравится. Но в его грозном взгляде, переставшем источать спокойствие, загорелось… …это странное сияние. И Лю Кан вместо ожидаемого — прижался грудью, обвил руками, удерживая масло. Бутыль в крафте — нарушила тишину, а вот Шан Цунгу сказать нечего. Ему мало? Он не может думать больше. Только чувствует, что не хотел быть найденным. Не искал дома, друзей, признания. Ему нужен был лишь тактильный контакт и знание: чужое сердце бьётся шумно. Кожей к коже — абсолютно реальная и понятная форма выражения чувств. Через прикосновения Шан Цунг мог прочитать человека, окунуться в него, быть собой — без слов. Но в руках Лю Кана «быть» — сложно. Обниматься с ним в коридоре, когда в горле застрял крик, а в голове — картинка двух — невозможно. Он здесь «быть» — не должен. Однако Шан Цунг, как лекарь и маг, считал с бога желание. Такое горячее, близкое, важное, плавящее, что стало радостно и душно. Бог прошептал ему прямо на ушко: — Она для меня ничего не значит. Маг поверил бы только чувству кожи поверх собственной. Понял бы только через трение чего-то мягкого. Вдоль костяшек до локтевой. Крупный след пальцев по плечам — обоим сразу, — от которого задыхаешься, не находишь себя, распадаешься, пока трогающий собирает трепетно. Заново. Изучает. От «а» до «я». Ладонями по щекам. Из ничего — в новое существо, к которому нельзя подобрать нужный эпитет или метафору. Лю Кан что-то шепчет, с подтекстом, мол, «не вру», и Шан Цунг верит ему, задыхающийся. У них тет-а-тет без форы. Он верит руками по торсу, формой губ — по линии скул, головой назад — от давления на затылок, взглядом — в потолок, дыханием — поверх крупного плеча Лю Кана. Ему бы отдышаться, но бог подхватывает за поясницу и вжимает в стену, одежды цепляя края. И целует: правильно, поступательно, с паузами длиной выдоха. Воздуха между кончиками языка хватает едва ли на двоих. Шан Цунг ощущает себя в пожаре. Как подросток, не дышит, ведомый временем, пока Лю Кан расстёгивает пуговицу одну за другой и медленно объясняет лекарю: «Я — твой». А тот посмотрел и понял, что опять видит знакомый круговорот событий: Прищур глаз, теплая улыбка, тень невысказанных слов в уголках губ, касание носа… …и почувствовал укус. Глубокий, рваный. Первый, и второй — следом, отдающие выстрелом в спину. Шан Цунг от боли ударил мужчину, забился в хватке, но после, потеряв опору, вцепился крепче. Секунда потребовалось, чтобы осознать: Лю Кан переместил их на кровать. Из стены сотворив телепорт, он толкнул их обоих на мягкие простыни. — Как удобно, — сорвалось у Шан Цунга, прижатого телом. Горячее. Мощное. — Очень, — вторил бог, усевшись между чужих коленей. Шан Цунг поерзал приподнятыми бедрами и глубоко вздохнул: след на шее саднил ещё. — И часто ты так делаешь? — Реже, чем ты ревнуешь. Лю Кан многозначительно посмотрел на мужчину под собой, провел по его ягодицам и поддел пальцами штаны. — Не без причин, — парировал Шан Цунг, тем менее, помогая в незамысловатом действе. Он вытянул ноги, чтобы Лю Кан все с них снял, и бог, справившись, провел по коже рукой: словно доступ к мышцам был призом. После поцелуя в изящную икру он закинул одну ногу себе на локоть и подтянул корпус ближе. Если такая близость — очередной способ оставить Шан Цунга в Храме Огня, то тому остаётся только высказать условие: — Будь быстрее, — «пожалуйста». Лю Кан промолчал, уместив в своей тишине понимание с отрицанием, а после провел по его боку рукой. Сминая кожу и наклоняясь, он добрался до ребер, коснулся соска губами и обвел по ареолу. Круговыми движениями, всасывая глубже, Лю Кан выудил из груди глухое «м», и до того, как Шан Цунг притих, приступил к другому. Медленно, с поцелуями и дразня кожу зализыванием. Как лекарь, Шан Цунг поздно сообразил, что так делают перед секундой болью. Подготавливают перед иглой — или такой же острой пастью. Как человек, Шан Цунг поздно понял, что его рассудительный бог — внутри зверь, выбравший из всех печатей клеймо кровью. Как любовник, Шан Цунг почувствовал на себе предпочтения вершителя Истории. Дорожкой укусов с задержкой на углубление тот добрался от груди к торсу, после — лобковой кости. На местах, где Лю Кан его держал, останутся разводы фиолетового, ведь Шан Цунг, как заведённый, то вздрогнет, то вырвется. А рот, и так бесконечно в ругательствах, теперь — надрывается. — Прекрати сейчас же! Возможно, лучше бы Китана была на этом месте, в моменте молчаливого наказания. Наверное, за ревность, мысли о побеге, низкую самооценку и разросшееся самомнение, когда назвал принцессу сукой. Шан Цунг от боли не различает того, насколько мокрой становится собственная щека. Возле уха. И, сжавшийся, думает: хотел ли он такого внимания. Лю Кана не понять верно, когда за укусами следует шуршание бумаги, щелчок крышки и влажное касание пальцев. Вскрытое масло, сменившее запах Хранителя, имеет аромат со знакомой отдушкой. И с тянущим жаром, от которого с членом встают на места детали пазла, Шан Цунг понимает: — Ты просил изготовить его для меня, не так ли? — простодушно. — Я думал, ты принесешь его, когда будешь готов, — ответил Лю Кан, втирая вещество в кожу, — но ты не понял. — И отказаться… — Поздно. Да уж. Шан Цунгу представить сложно свой побег, когда Лю Кан раздвигает ноги с нажимом и мнет каждую мышцу. Действительно, массаж и уход за телом с ароматом жасминовых лепестков. Не соврал — расслабляет, заживляет и стимулирует. В сексе с богом. Укусы под руками Лю Кана затянулись и онемели, как островки с резким притоком крови, из-за чего Шан Цунг сквозь зубы простонал, в глаза не смотря. Повернув голову в бок, он — с замиранием — увидел: Лю Кана и себя. У Хранителя Времени зеркальные панели напротив кровати. Из оранжевого металла, отполированного настолько, чтобы Шан Цунг рассматривал тело, которое ритмично мяли, и раздевающегося Хранителя. Его отражение стянуло с себя рубаху, отбросив в сторону пояс. Он сделался темным силуэтом с идеальными очертаниями, что на секунду показалось — перед ним не бог, а демон. А дальше Шан Цунг нашел себя, насаженным на несколько пальцев, и сдержаться не смог, бросив в Лю Кана пару ругательств. Попытался подняться, но давлением его вернули обратно, чтобы стало хуже, сильнее, глубже. Черт! Побрать бы умелые руки мужчины с люменами вместо глаз, следящими за Шан Цунгом. В пересечении взглядов на толчке тот почувствовал масло и бесконечное тепло, доводящие до скулежа. Естественно. Лю Кан же божество чертового огня. В его жару — только му́ка. И смотреть в лицо у Шан Цунга не получилось: глаза сами сбегают, натыкаясь на безусловное внимание, и закрываются. Весь маг, сжимаясь, хотел бы закрыться следом, но Лю Кан и масло не позволили. Тремя пальцами тот растянул его вширь, двумя с напором — достал вглубь. Маг знает свою анатомию, и сейчас он почувствовал, как визави сжал член в основании, провел до головки, собрал смазку, оставив следы от масла, и повторил несколько раз. По кругу. То в быстром темпе, то медленнее, удивительно попадая с двух сторон по нервным окончаниям. Шан Цунг протянул что-то вроде: «ещё» и «прошу», напрягая бедра и мышцы паха, и, возможно, Лю Кан действительно прислушался, разглядев в визави того человека, которого он бы счёл «готовым». Того, кто сумел прыгнуть выше головы. От шарлатана в парике до любовника Лорда. От сломанного антигероя до любимца судьбы. От неумелого ученого до обученного лекаря Храма. От Шан Цунга наполненного до Шан Цунга притянутого. Лю Кан усадил его на пол, перед собой на колени и сам опустился на край кровати. Он кивнул Шан Цунгу на собственные штаны, выразительно не изменившись в лице — маска божественного провидения, честное слово. С такого лица писать бы иконы или… Чужая рука легла на затылок, намекая: бери. Шан Цунг, прошипев, уперся в чужие ноги и стянул резинку штанов, на секунду замялся и коснулся языком члена. Лю Кан весь пропах маслом, на вкус он — мускус и мыло, от давления сводит челюсть, а мысли о размере выбивает он же, касаясь изнутри горла. Маг попытался помочь себе руками, двигая ими вдоль длины, но богу невтерпёж. Богу — голодно. Он, пригладив волосы Шан Цунга, двумя ладонями сжал его голову и толкнул на себя, мол, «пора уже». — Без рук, — и задал тот темп, от которого щеки лекаря зашлись парашютом. Шан Цунг развел ладони в стороны: словно боясь опустить их на чужие ноги. И если умеренная грубость у Лю Кана вместо любви языка, то Шан Цунгу придется выучить его после Земной латыни. Вместе со знанием, что он любит минет. Любит громкие звуки, вид слюны. Любит приглаживать локоны. Любит менять темп, сводя жгучее удушье на нет. Любит Шан Цунга и вдоль члена его опухшие губы. За волосы оттянув мага подальше, бог мог бы услышать благодарность, но лицо лекаря — в слезах, красное, с поцелуем щек — издало только громкий вдох. Всхлип. Стон. Выдох. Глоток воздуха в заполненный смазкой рот оказался для Шан Цунга секундой до потери сознания или, как минимум, рассудка. С чуть высунутым языком он для Лю Кана, видимо, прелестная картина, раз тот взял за подбородок, проведя пальцем. По губам, подушечкой пальца надавливая, он оставил во рту немного масла с уже неправильным ароматом. Сладко-горьким, диким, одним. На двоих — общим. — Ложись, — сказал Лю Кан чуть хриплым голосом, — на живот. — Ты так и не… сказал, — но голос Шан Цунга оказался в несколько раз хрипше, слабее, тише, — с ней… было бы... наоборот? Бог наклонил голову, наблюдая перед собой вытянувшееся тело, и со всем терпением — бесконечно нечеловеческим — глазами его обвел. Каждый укус, синяк и засос. С самого начала, с того, чем начали: по плечам до сосков, мазком по чуть рельефному животу, полуулыбкой по плечу, странным недовольством оценив ноги. Вероятно, из-за них нехватки отметин. — Нет, — резюмировал Хранитель, притянув лекаря к себе, — с ней бы не было вообще. И осыпал влажную, слишком гладкую кожу новыми укусами. Шан Цунг упёрся в чужие плечи, напряжённые и несоразмерно большие, если сравнить с собой. Напряжённый член, касающийся чужих ключиц, заметно затвердел — снова, в ответ на боль, — и без того румяный маг залился краской. Лю Кан ласково посмеялся треском хвороста, врезаясь в кожу и тем вынуждая сжимать ногтями. — Ха-а… Ах-ха… — зашептал Шан Цунг, поваленный спиной вверх. Лю Кан промолчал, накинувшийся лавой на чужое тело. Сжал ягодицы и прокусил каждую, поднимаясь выше поясничных ямочек темными кругами зубов. Метка за меткой, улика за уликой, не жалея Шан Цунга и член растирая между его ног. И вся сила его клыков, давление на руки лекаря, падение волос, властный голос, наказ встать на четвереньки — ничто перед отражением. Шан Цунг за этот вечер видел себя любым: пустым, слабым, нелепым, красным. Только не просящим любви: раком, вопреки смыслам, у Лю Кана во власти. И вопрос о том, зачем же он сюда приперся, больше не волнует гостя. Выгнув поясницу, желая себя коснутся, но вынужденный обоими руками держаться, Шан Цунг всмотрелся внимательнее. Он не просто красивый — прекрасный. Не бюст, а целая статуя с сюжетом о похищении, где мрамор — кожа, сжимаемая Лю Каном. Тот направил член ко входу, ещё раз прошёлся маслом и толкнулся глубже. Края ануса с обостренной чувствительностью ударили в мозг сигналом о ласках. На дрожащих коленях и шелковых простынях он раз — и потерял имя, два — зашелся в крике, три — прогнулся ниже. Согнув локти, Шан Цунг растянулся горкой и от невозможности терпеть закрыл себе рот. Дальше счёт сбился так, если бы Время сыграло с Шан Цунгом свою лучшую шутку. Лю Кан не позволил ему опустить глаза, намотав край волос на ладонь и заставил смотреть. На себя. Без слов. Его сбитое дыхание под стать рычанию оставило Шан Цунгу выбор только возбудиться. От осознания, что любили его. Не Китану. Толчками глубже, сумев достаться. Не ещё кому-то. А ему. Магу. С огромным эго. И в оранжевой гради, с прикушенной ладонью во рту, он увидел себя наполненным, возвышенным творением. Стыдным, как подростковая любовь, ревность или мнение, что он тут — лишний. В развратной позе, с мокрым лицом и приглушёнными звуками — уже не стоны, а подобие даже животного. Его суть теперь — только гавкать, шипеть, ухать и просить еще, больше, Лю Кана — удовольствия. Естественно. Он же божество огня. С ним — только терять себя. И его, кажется, не устроило то, как Шан Цунг закрылся. Он приостановился, надавив тому на лопатки, и в пару движений скрутил руки того в своих ладонях. Захват, давление на себя и новый толчок — этого хватило, чтобы Шан Цунг, как задержанный, оказался полустоя. С членом в заднице, напоказ Хранителю и себе самому, касаясь спиной чужой груди. — Запоминай, — прошептал Лю Кан, коснувшись губами уха, покатав мочку и отметив момент укусом, — и смотри. — Нет… Но Хранителю хватило сил его прервать, сжать пульсирующий член, подлить ещё немного масла и продолжить. Кажется, ему никакого дела до того, что Шан Цунг с натянутыми руками и тошнотой от жалящего наслаждения, удовольствия и нетерпения — чувствует себя конченной шалавой. В зеркале — или его подобии — Шан Цунг увидел снова то, что было слишком плохо и что, в итоге, оказалось правдой. Грязной, мокрой, запыхавшейся будто трахаешься со смертью. Будто не существуешь, а борешься с явью галлюцинациями, в которых Лю Кан бьёт его по заднице и проникает шлепками. Пожертвовав последним — честью. Силы ему точно хватает. Каждая мышца работает наизнос. Шан Цунг понял: он даже не дышит. В лёгких у него хаос, а тело работает выборочно, вразброс, с единственной целью: выжить. Член Лю Кана настолько глубоко, что Шан Цунг понимает: осталось совсем немного. И Лю Кану — тоже. Выбросом в голову, взрывом, резким голодом и спермой по ногам — их накрыло. Оргазмом, утонувшем в крике с рычащим выдохом. Бурей экстаза из крови, удовольствия и пота. Лю Кан филигранно выстругал характер Шан Цунга ровно настолько, чтобы к нему могли прикасаться и не раниться, но не лишил его главного — способности. Способности после всего едва жить, но все равно — видеть и быть красивым. Не только в зеркале, но и в его глазах цвета небесной эссенции. Лю Кан кончил, отпустил его и прошёлся вереницей поцелуев по спине. Огладил волосы. Зарылся пальцами. Способности за вечер измениться до не узнаваемости и сделать вид, что все равно на плечи, руки, конечности, и которые, наконец, — двоих — вместе. Способности Шан Цунга оставаться собой, слегка ворчать, шипеть и морщиться, когда лишили дара речи. Лю Кан поцеловал его в лоб и иронично спросил, прижав к себе: — До встречи?