Дом.

Лю Кан пропустил сквозь пальцы водопад темноты — прядь за прядью — и коснулся ушной раковины. Теплыми кончиками зажал и огладил одним движением. Вверх и вниз. Снова. Помял мочку и повторил ещё раз. Второй рукой зачесал россыпь волос на себя, помассировал, потянул сильнее. Так, чтобы голова откинулась назад. Так, чтобы смять скальп, еле-еле. Так, чтобы Шан Цунг был рад. Лекарь повел плечами, наклонил затылок в сторону, открывая рукам бога изгибы шеи, и Лю Кан провел по ним до плеча, вдоль артерии. У Шан Цунга приглашения молчаливые. Он произносит их одной нотой, сыгранной тональностями единственной буквы «м». Без «а». А Хранитель отвечает сжатием мышц. Крепко. Наверняка. Над лопаткой — пальцем большим. Ногтями добираясь до поясницы так, будто Шан Цунг — из крупиц. Так, будто рисует песком на спине — жизнь с ним. У Шан Цунга оголено тело, а ноги прикрыты хлопковой рубашкой. Чужой — Лю Кана. Он вцепился в нее среди ночи, вскочив с мериадой капель пота, испуганной гримасой и нуждой найти хоть кого-то. Ему опять приснился кошмар. Один из тех, где окружает толпа и в лоб целится. Проклинает. Бесится. Шепчется. Ненавидит. Открещивается от него, мерзкого, душного и не нужного, как от сироты, тернового венца или выродка Мира Внешнего. Ему опять приснился кошмар, где живодёры себе отыскали агнца. Они забили его пыльными сапогами, сердце превратили в камень — то все равно трескается — и вынудили кричать. У Шан Цунга нет голоса. Вместо него в горле гаркает поток воздуха, застрявший на вдохе. Без выхода, смысла и цели. Ему опять приснился кошмар, где предатели — те, кому верил. Он пытался до них докричаться, но стал немой. Оглох. Ему опять приснился кошмар, где ему предпочли других. Ему так плохо. Он сам — плох. Его — задели. Лю Кан, перебирая забитую нервами кожу, спросил: тебе очень больно? Шан Цунг, кусая скомканные губы, покачал головой: нисколько. Бог восхищается лекарем. Он может придти в себя, собравшись из осколков порванных чувств, сухожилий и периферий, с которых ему скалятся монстры. Он может уничтожить мир одним дыханием, смешением трав и единственным заклинанием, от которого кровоточат поры. Он может остротой — изысканный абрис губ — улыбки возродить мир и переменчивой добротой развязать войну. Он может, но ему сейчас нужно помочь. Хранитель отмерил ладонями сантиметры чужого тела, очертив выученные изгибы и зазубренные шрамы-отметины, коих мало, но достаточно, чтобы Лю Кан печально нахмурился и уложил Шан Цунга к себе спиной. Маг дёрнул головой, попытавшись возразить, и даже упёрся руками: словно защищался, готовый выдержать натиск. Однако Лю Кан — не грубое месиво из напора, Лю Кан — вестник покоя, и Шан Цунг через пару секунд поддался. Рассмотрел. Вспомнил. Поверил. Сдался. Издал тихий писк. Лю Кан начал исследовать волнами его тело так, чтобы злой — озлобленный — человек в Шан Цунге растаял, смягчившись. Ладонью — по плечу. Движением — потянув ключицу. Полуулыбкой — вдоль позвонков. Если Шан Цунг — океан, то Лю Кан — тот, кто назвал его Тихим. Лжец. Бог. Спаситель. Любовь. Ведь все в нем волнуется — раз, два и три — и разбивает штормом мысли. Грохот — выдох, стук сердца — вой, пойманный в тиски, скованный цепью. Жизнь — видимость, скрывающая внутри треугольник, где гибнет личность. Шан Цунг, утонув лицом в подушке, мурашками по телу взмолил: помоги. Лю Кан, сминая его дрожь в массаже, ответил: дыши. Не чувствуй себя виноватым и жалким. Отпусти. Прости — все — им. Перемолов теплой болью каждый палец Шан Цунга, бог прошёлся вдоль поясницы вниз, обведя ягодицы. Разогрел бедра в поступательной неге, накрыв следом икры, стопы. После — обратно. Лю Кан — владыка огня, и тот, кто погас, под ним обязательно загорится. Яркой звездой — одной из тех, что составляют слепок Большой Медведицы, созвездие родинок на его лице. Зацелованный в прошлой жизни, Хранитель обдал губами Шан Цунга тоже. Дорожкой влаги: словно кожа была нектаром, которым не напиться. Горькой мечтой — одной из тех, что составляют морок обиды в чужом смешке. Шан Цунг скорбно рассмеялся вакуумом разжатых губ, положив голову на бок. Так смеются раненные. Волосы закрыли его глаза, наверняка мокрые, в которых красные капилляры — петли прошлого. На них — тени повешенных. Лю Кан выбрал: лучше смотреть ему в макушку, чем на край носа, по которому стекла слеза, и слушать стук сердца, чем рваный вдох, озвученный азбукой Морзе. Он, вдавливая в разогретое тело замок из рук, оглушил Шан Цунга хрустом его собственных позвонков. Тот на мгновение перестал не то, что чувствовать — быть собой. Замер. Умер перед тем, как вернуть контроль. Откатился в начало, когда был космической пылью, из которой Лю Кан собрал его маленького. Ослаб. Всем телом — обмяк окончательно, придавленный физическим сильнее, чем моральным. Позволил достать из-под ребер все остервенелое, детское, яростное. Перевернулся. С красными пятнами и следами ткани, оставшимися от простыни, упал на спину мрамором. Скульптурой, натурой для графомании, мечтой Хранителя. Лю Кан провел пальцами вдоль живота — еле касаясь пресса — и другой зарылся в волосы. Огладил так несколько раз, погружая партнёра в то чувство, что зовется морем. Черным. Красным. Белым. Мертвым. Лю Кан прикасался к нему так, как сам Шан Цунг никогда не смел мечтать. Нежно, сказочно, с магией на губах. Не способный признаться, что ему это всегда надо — прикосновения, взгляды, внимание, — Шан Цунг раскаялся: ему мало. Он потянулся к богу руками, как младенец, и обвил шею. Лю Кан почувствовал мокрую щеку своей ключицей и ответил тем же, уложив голову между яремной впадиной и скулой. Сжал Шан Цунга в объятьях. Придавил телом. Отчаянный захват перехватил в ладонь и каждой клеточкой человеческого ответил, что не уйдет. Не отпустит, не отойдет, не выбросит за порог. Не изобьет, не солжет и с грязью мешать не будет. Не откажет, не промолчит, накормит, не смотря на обилие ссор. Каким бы Шан Цунг не был — гордым, плачущим, разбитым, чёрствым, — Лю Кан будет с ним ближе и дольше, чем кто-либо другой. Он будет беречь его сон.