Можно

«Драко». Моё имя на его губах — что-то неправильное, острое «д», колючая «р». «Драко, Драко, Драко» — повторяет он раз за разом, каждый день, как будто всё никак не может привыкнуть. А я не хочу, чтобы он привыкал, и сам его по имени никогда не зову, и в голове перекатывать себе не разрешаю. Не разрешаю, не хочу: везде это «не». «Не» — оно про нас. Не-враги, не-друзья, не-любовь. Полгода назад, в грохочущем войной мае, в сумраке Запретного леса он не выжил, а я не умер. Не никто, не кто-то; и даже годами отточенная ненависть, превратившаяся в не-ненависть на шестом курсе, окончательно растеряла себя в адском пламени выручай-комнаты, трансформировавшись во что-то (непонятное, не-понятное) в начале восьмого. Поттер, верно, считает иначе; Поттер, верно, видит во мне то ли приятеля, то ли и вовсе друга. «Драко» — говорит он на зельеварении, жалко косясь на пугающе булькающую серую массу в своём котле. «Драко» — говорит он вечером в общей гостиной, с размаха падая на диван рядом со мной. «Драко» — говорит он, помахивая коробкой с волшебными шахматами, «Драко» — говорит он, придя на пустое квиддичное поле. Там всё и началось — на квиддичном поле вечером пятницы, когда все команды уже покинули его и отправились в замок, на ужин. Я пришёл туда в тишину и сгущающийся сумрак, пришёл, устав от шума, лиц, голосов, а потом вдруг это «Драко», и вот мы уже в сарае для мётел, разбираем школьный хлам в попытках найти там что-то, на чём ещё можно летать. «Что тебе надо?» — спросил я перед тем, как пойти туда. «Ты был лучшим из всех, с кем мне приходилось соревноваться» — сказал он. Я прищурил глаза, я хотел ответить что-то бойкое, неприятное (по старой привычке, а не из желания), но мой язык запутался сам о себя, и вот древко зажато в руке. Нам, конечно, нельзя было летать просто так, вот только мы знали, что восьмикурсникам прощается многое, а ещё этот сумрак, а следом за ним — дождь и грязь, но мы летим и летим, пинаясь, пихаясь, ловя вспышку. Впервые он проиграл. Хрупкие крылышки снитча щекотали мою ладонь даже сквозь кожу перчатки, а он улыбнулся и сказал: «Я хочу реванш, Драко». И я дал ему этот реванш — через неделю, а потом он увязался за мной. Не сразу, не броско, а как-то почти тайно и постепенно. У него шрам на груди: ровный круг с завитками, практически солнце прямо в районе сердца. Я хорошо знаю, как этот шрам выглядит, а ещё хорошо знаю ключицы над ним, линию шеи над ним, пресс — уже под, аккуратный пупок. Я видел все повороты плеча, одного и второго, я знаю все рёбра, обкусанные ногти и пятна от чернил на пальцах. У меня каждое утро по десять секунд, чтобы всё это просмотреть: пока Поттер садится в кровати, пока потягивается, пока неловкой рукой тянется за очками. Я смежаю ресницы сразу же, как только он обретает способность видеть. Не заиграться, не попасться, не, не, не, не. Поттер смеётся, Поттер шутит, Поттер живёт, а я никак не возьму в толк — неужели никто не замечает, какое всё напускное? Или никто, кроме меня, не смотрит на него, когда он отворачивает голову? Он же чуть живой на самом деле, еле шевелится, тонет в своей мнимой виноватости и незнании, куда дальше деться. У него выживать планов не было, сплошная война и долг, а теперь всё закончилось, и он тоже — закончился. Выброшенная на обочину обёртка, человек без карты и компаса. Всё улыбается, всё шутит, всё моргает за стёклами дурацких этих очков, а по ночам лежит и пялится в потолок. Я знаю, потому что тоже не сплю, а ещё потому что трясу его за плечо, когда он, наконец уснув, мечется по кровати. Трясу — и сразу к себе, одним скачком, чтобы не понял. Я когда-то злился, что ему всё можно, считал, что он самодовольный и мерзкий, а теперь понимаю: ему и правда было всё можно, но только лишь потому, что он должен был пойти на убой. Как же это было мило со стороны чёртового старика! Дать наиграться ребёнку, чтобы убить на пороге взрослости. Не убили. Убили, вернее, да только он всё равно выжил. Чёртов неубиваемый Поттер. Не. И что страшно — мы ведь оба такие. Пустые и непонимающе; может, оттого так легко стало друг с другом. «Драко», — говорит, каким-то чудом обнаружив меня среди стеллажей и тишины библиотеки, — «Пошли, полетаем». Я ругаюсь, я нарочно говорю «Поттер», а потом всё равно иду. Ещё одно не — не знает. Он не знает и никогда не должен узнать о том, как я смотрю на него в тишине и безопасности, вне зоны его взгляда, вне зоны его понимания; как я знаю, что солнечный свет делает его глаза ещё зеленее, как я знаю и храню ощущение его пальцев на своём плече. Это больно так, что почти что сладко; я сжимаю его имя между зубами, запуская руку в свои штаны, и всегда отворачиваю голову от него наутро (сразу, как только наденет очки). Поттер такой дурацкий и глупый в своих идеях о дружбе, потому что мы как не были друзьями, так и не смогли ими стать, что бы он там себе не придумывал. Я годами скрежетал зубами и ненавидел его за непожатую (не, не, не) руку, и лишь оказавшись, наконец, близко, осознал, как был не прав — наша дружба была невозможна в принципе. Потому что когда он обратился ко мне, когда назвал моё имя, когда предложил сыграть в квиддич, посидеть за одним столом в Хогсмиде, когда рассказал дурацкую шутку, или, что самое страшное, уютно замолчал, я влюбился. Не влюбился, даже-не-думай, твердил себе это всю осень. Но к декабрю, глядя на сосредоточенное лицо Поттера, отвернувшегося от весело болтающих за гриффиндорским столом друзей, лицо печальное, слабо улыбнувшееся в ответ на мой пойманный взгляд, я всё осознал и принял, пропал и не возвращаюсь больше. Я немного (много) себя ненавижу: разве нельзя было влюбиться в Блейза, который не против поэкспериментировать? Или в тихого сосредоточенного Тео? Или в Панси, или в Асторию — ну, на худой конец уж так. Я ошибся; я всегда был чертовски невезучим. «Я не знал, что ты рисуешь, Драко» — говорит Поттер, появляясь из ниоткуда. Я шиплю и захлопываю блокнот, мысленно перебирая все возможные способы убийства, а Поттер улыбается невинно, нелепо, почти стыдясь. У него на лбу выписано слово «прости» и слова «так получилось, просто проходил мимо». Вечно у него всё криво, косо, нечаянно; чёртов человек-случай, мальчик-который-лезет-куда-не-надо. «Прости, я не хотел» — о, эти оправдания. «Это очень красиво» — уже тише, в прежней неловкости. И спасибо Мерлину, что в блокноте был попавшийся на глаза цветок Лонгботтома, а не профиль Поттера (или анфас, или три четверти) — очередной. Я себя ненавижу — давно, прочно, по ощущениям навсегда. — Пойдем погуляем, — говорит он, как всегда по-свойски падая на диван рядом со мной. Я медленно закрываю книгу, медленно поворачиваюсь. Солнечные блики, пробравшиеся через морозный узор на окне, танцуют на его лице. Я собираюсь сказать, что у меня гора дел, собираюсь сказать, чтобы он лучше пошёл к Уизли, который старательно ничего не делает в предпоследнем семестре, но спотыкаюсь о растерянно-хмурые брови, обо что-то странное в зелёных глазах. Он бывает таким, когда выбивается из своей брони, в которой всё в порядке; он бывает потерянным и почти несчастным, но сейчас это что-то особенное, что-то искреннее, что-то не так. И я говорю: — Ну, пойдём. Он улыбается, и это опять как-то нервно, почти смущённо. Мы одеваемся молча, идём молча, выходим на солнечный свет, какой сюрприз, молча. Снег скрипит и искрится, Поттер смешно щурит глаза, ресницы трепыхаются, пойманные в плен солнечного света. Он бы казался обычным мне раньше, но теперь я пугающе хорошо его знаю, и эти нервные пальцы, что то и дело взмывают то к краю ужасного красно-золотого шарфа, то к переносице, поправляя очки, кричат о многом. — Драко, — произносит он, когда мы доходим до края озера. Останавливается, руки в карманы, руки на шарф, руки на переносицу. — Поттер, — хмуро и сухо, чтобы без волнения, чтобы холоднее и напоказ, в противовес острой «д» и колючей «р». Поттер пинает носком ботинка затвердевший от мороза снег. У него красный кончик носа, и это нормально на холоде; не нормально, что скулы вдруг тоже красные, а за ними и щёки и лоб, и пальцы вдруг дрогнули. Размыкает губы, совсем на чуть-чуть, закрывает снова; я практически вижу шестерёнки, что крутятся в его голове. — Чёрт, — говорит, наконец. — Я всегда был плох в этом. — В чём? — не выдерживаю. Мнётся, бросает взгляд, и от этого взгляда моё сердце стремится куда-то вниз. Поттер вдруг вмиг становится другим: не смешливым и простым для всех, не потерянным и тонущим для пустых комнат, нет, что-то в нём не то, что-то яркое, пылкое, щекочущее. Его левая рука вновь проделывает привычный путь, потом замирает в воздухе, а потом… Потом находит моё запястье, тоненький участок кожи между рукавом тёплой мантии и началом перчатки. Ровно по оголённому, ровно по нервам, по каждой клеточке. — Можно я тебя поцелую? — он выпаливает на одном дыхании, обернувшись ко мне всем телом. Моим лёгким становится тесно в груди, рёбра — ненужная клетка, сдавливающая их. Вдох сделан, но выдохнуть всё никак, воздух копится в гортани, спотыкается о бронхи. Я моргаю раз, другой, третий, но ничего не меняется; только Поттер уже весь красный. Мы молчим, и цепкие пальцы с очередным пятнышком от чернил покидают моё запястье. — Прости, — давит он. — Забудь. Я понимаю, что он сейчас уйдёт. Сделает шаг, пробежит по нашим следам, исчезнет за дверями замка и, может, никогда уже не подойдёт. Осознание это смутное, пробивающееся сквозь туман, а следом за ним и ещё идея — ему тоже известна эта тайна нашей не-дружбы, просто такой глупый, что предпочитал делать вид. И я хватаю его за рукав мантии, я тяну к себе, чтобы лицом к лицу. Склоняю голову (он так и остался ниже на пару дюймов, так и не перерос), а потом губами к губам. Сухим, дрогнувшим, немного шершавым, со вкусом патоки, потому что, конечно же, что ещё он мог съесть на обед, если не этот свой любимый приторный пирог. Выдох. — Можно, — говорю, оторвавшись, но не отстранившись. Его смех горячей волной на мои губах, и этот смех какой-то новый: видимо, настоящий, видимо, наконец о нём, а не о вида ради. Поттер обнимает меня за плечи. Я думаю о том, что, наверное, «Гарри» — это не так уж и плохо звучит.