You are my bridge over troubled water

Возвращение на корабль и правда стало для него надеждой. Довериться – было трудно, но труднее было не заметить искренность Стида. Да, это было подкупающе, всегда, каждую минуту и каждый день рядом с золотым Стидом, который представлял собой самого наивного и непосредственного, как ребенок мужчину, у которого на лице всегда было написано также ясно, как и для Тича погода на вечер по звёздному небу. Но в этот раз, довериться было необходимо ему. Когда первый мрак глубин чистилища упал с глаз, и он увидел эти лучистые зрачки, а с ними и лучинки в уголках глаз – ничего в жизни он не хотел больше (и после званого ужина у Бони – он понял это ясно), чем увидеть снова эти глаза. Говорить без умолку для Черной Бороды было легче дыхания, но признаваться себе в чувстве уязвимости – практически сродни капитуляции. «... только не перед Стидом гребаным Бонеттом», как сказал бы Иззи. Он сдался сразу, как в воду, при первой же встрече позволил себе быть другим, дать Стиду показать другую сторону такой наскучившей жизни, и теперь, он не мог разучиться смотреть, только не на него, только не на свет маяка в кромешной тьме безлунной ночи. Если до встречи с этим белокурым джентльменом ещё была надежда отправить щенячьи глазки в собачий рай, то увидев эту наивную преданность и самоотверженность – он просто не мог это отдать. Преступно, даже для легендарного разбойника и пирата. Он хотел простить, и не просто простить, а чтобы Стид заставил его поверить, что это не мираж, не увлечение, не дым от выстрела пистолета. И чувства, которые копились в нем, бурлили, гнили все это время, взрывались и опадали сажей на щеки, на душу тяжёлой угольной копотью – взыграли, взвыли раненным псом, который готов был уткнуться в колени хозяина. Собачьи метафоры не покидали Эдварда, впрочем, какая жизнь такие и метафоры, верно? И зарывшись под одеяло с головой, снова старался вжаться, спрятаться, забиться в угол, куда не доставал бы этот свет, свечение яркого джентльмена-пирата. Он был верен ему, прирученный, ждущий на причале, поверивший галантному белому воротничку, что ему нужен такой, как Тич. Он был верен ему в каюте, разбитый на кушетке, вторя метающимся теням беспокойной свечи, мечущиеся мысли от тревожных сомнений до жгучего ощущения брошености и покинутости. Никто и никогда не бросал Чёрную бороду, но, что страшнее – никого ранее не любил Эдвард Тич. Любил. Эд и не подозревал какое колкое, и даже плюющее слово может быть в его потрескавшихся губах, совсем не такое плещущееся, как волна о борт корабля – в устах Стида. Стид никогда не говорил ему, что любит, и Эду было невдомек, что дело не в том, что его нельзя любить, а в том, что Джентльмен пират не больше, а то и меньше его понимал в любви. В обладании, страсти, дружбе и даже в долге, пусть и преступном – но Тич имел опыт, но не в уязвимой, тихой, доверительной любви. В этом вопросе они были мальчишками. Гроза морей, страшилка для детей и ужас для приморских портов – укутанный китайским шёлком, словно в изысканный мешок для разбитого сердца – лил неделями слезы, что зарывались в его седые пряди и засыхали солью на висках. «В море и так соли до черта, морю не нужно слез». Ему было плевать. На имидж, на команду, на еду, на жизнь. И комната, по мере освобождения от вещей Стида становилась только меньше – каюта сужалась, давила на Эдварда, словно он уже лежал в ящике, что скоро заколотят высокими гвоздями, и теснота этого ящика сдавливала грудную клетку, заставляла задыхаться, всхлипывать и прятаться от команды, отталкивать всех, переплавлять боль в гнев. Несчастье опасно тем, что заглушает чужие голоса, а одиночество — пустотой выныривает из темных глубин, и тянет на дно, могущественно, превращая с каждым движением солнечный свет в маленькую точку, пока не погаснет вовсе. И ведь он почти дал себе утонуть, отдался Кракену, не в силах больше бороться с тяжестью камня вины и ошибок, что составляли его с самого детства. Нет ничего более естественного для пирата, чем отдаться течению, фатально принадлежать капризной судьбе, ныряя в глубь стихии, которая тебя взрастила и воспитала. И смотреть только перед собой, на россыпь жемчужных пузырей исходящего из бьющихся в спазмах лёгких, не поднимая головы к солнцу, размером с пылинку над толщей воды. Но он спас его и здесь. Золотистый, счастливый и близкий, родной и блаженный. Блаженственный Стид, с карамельными волосами переливающимися медом перед его взоров, так близко, так преступно близко и фантастически, что Эд забыл обо всем, и если он попал в рай, то ему наконец можно было не сдерживать себя и отпустить оковы обиды, искренне радуясь ему. Никогда ещё в жизни Эдвард Тич не был так рад видеть Боннета, и так обескуражен своим бессилием перед кем-то. Потому что схватить его за руку в трюме, вынырнув из пучины на встречу солнцу было легко, необходимо, неизбежно – все силы, что были у Эда после возвращения с того света были направлены на то, чтобы попытаться злиться на мужчину, когда возможность просто видеть его – давала роковую брешь в его броне и напускной ненависти. Брешь, которую с трудом бы закрыло одеяло в хилом домике Бонни. Ярость, что заливала смолой трюм его сознания, была вытеснена, гнев уходил, слова Стида окутывали его, и он чувствовал, что простил, сразу. Сразу, как первым увидел его в это нелепой повязке в новой жизни. Сбежав от скромного варианта церемонии (почему он все ещё помнил, что ужин — это церемония?), во время которой он хотел бы быть к нему ближе, согреться в этом тепле, возмужавшего, с обветренной кожей от солнца и бурь Его Джентльмена пирата, сесть рядом, чтобы горячее бедро Стида поделилось с ним теплом, затем залезть под эту блядскую рубашку с глубоким вырезом и ждать. Пока холод отступит навсегда. Эдвард и не понял насколько промозглым ощущался его мир, как холодно ему было всегда раскалённому на солнечной палубе. Стид изменился, окреп, стал сильнее, брутальнее, но остался теплым. И даже если бы Стид изменился до неузнаваемости, разве можно было представить, что Борода уже мог подумать о жизни без него? Сначала, это можно было сбросить, вслед за Люциусом с корабля, на блажь, прихоть, развлечение и увлечение, которым, как говорит Стид – они очень подвержены, будто действительно он так устал от популярности и праздности, что решил дерзнуть доказать себе и другим, что мог бы стать частью высшего общества, а Боннет только баловник судьбы, неподозревающий, что только игрушка. Но его самообман, если он и был, дал брешь при первой ночи проведённой над раненным Джентльменом. Пока ослабший, полуобнажённый, беззащитный и беспокойный блондин лежал под клубами синего дыма от его индейской трубки, Эдвард пытался распознать для себя новый сорт любопытства. Он просто не знал что с ним делать. Испытания, муки, убийство просто не шло к нему, к его золотым волосам, обеспокоенной складке меж бровями во сне, к его дикой удаче при таких некудышних данных, и Борода, будучи всегда человеком зова, наития, даже не думал ослушаться своего порыва развернуть этот подарок судьбы, прыгнуть в манящее золотистой чешуёй течение, без лишних мыслей. И это действительно оказалась та рыбка, что смогла сделать его счастливым, и, возможно, могла исполнить все его желания, сама того не зная, что селило в бороде с проседью смущённую улыбку. Эд говорил себе, что это эксперимент, будто бы в любой момент они могут попрощаться, что это скука и любопытство, а ещё, скрытое до сих пор ото всех желание прикоснуться к высшему обществу, стать достойным этой прослойки привилегированных ослов, коими он их считал все сознательную жизнь. Но маленький Эдвард, что любил утонченные ткани и мечтал стать большим человеком для собственно матери – хотел доказать себе, что мог бы быть частью той жизни, если бы захотел. Перекладывал вилки, разглядывал напудренных аристократов и слушал, как юнец, уроки этикета от первоисточника – старался быть как они, чувствовать себя достойным. Но и это оказалось пустым, дешёвым блеском венецианского стекла, мишурой и фальшью, а Эдвард давно предпочитал натуральные камни, добытые кровью и потом, преступлениями и налетами, но настоящие. И то, что оказалось самым настоящим – Стид Боннет, не богатенький осел, а настоящий романтик. И даже когда она вскочил, на кушетке, отвернулся оперев лоб о руку – он уже знал, что может быть искренним, может просто выплеснуть обиду, бессильную, какую есть, детскую, беззащитную и бурчать, словно мальчик, которого оставили одного в темном лесу. Он чувствовал это и знал, что рядом со Стидом он может быть беззащитным, и пусть Боннету станет стыдно, на минуту, а потом он будет ждать. Ждать, когда тепло Его Слов снова проникнет внутрь. – Я тоже был для тебя увлечением! Мысли об этом у тебя и след простыл, – ответил Боннет скорее прижимая его словами, чем аттакуя. И как ему удавалось быть таким наивным, и так вовремя находить факты...Тич, говоривший без умолку, скорее цеплял и манипулировал, чем мог так словом заставить прикусить язык, без рук. И как он оказался рядом, как будто имел право так делать, и не касаться его. Он не имел права, пусть и чертовски хотелось. – Мы слишком поторопились. Для людей склонным увлекаться, сбежать в Китай не лучшая идея. – Я был готов, я был готов, – покачивая разочарованно в стороны отвечал Эд не слыша собственного голоса. – Я запаниковал, – заглядываея ему прямо в в глаза, словно стараясь убедить, – и ты сбрил свою бороду, для меня, – конфужено и растерянно, словно никто для него не делал что-то большее, чем чертова борода. Не делал. Метнулось в угол сознания Эда, и он следом метнул боковое зрение на мужчину рядом. Неужели для Стида это такой большой поступок, что уж говорить о.. – О, опять борода...извини, что мой голый подбородок отвращает тебя так сильно. Конечно, он хотел сказать не это, но ощущение, что для этого Джентльмена игрушка в виде косматого пирата была основополагающей – кольнула уязвимого Тича под ребро. Лучше бы он проткнул его шпагой снова. С этим он справлялся лучше. Пожалуйста, Стид, продолжай не смотря ни на что. – Я люблю твой подборок, – мягкий голос Стида обвалакивал, появлялось желание ущипнуть себя за чешуйчатый рисунок на предплечье, где вот вот появились мурашки, чтобы удостовериться, что это не один из тех тёплых снов, в которых Стил говорил ему о любви. И не только говорил. Тич пропустил сквозь зубы протяжную "с", словно обжёгся об собственные воспоминания, но, внешне, для Стида он был непреклонен. Хорошо, что Боннет не собирался так просто сдаваться. – Обнаженный или нет. Что он делал с ним? Почему он парой слов так легко внушал ему покой? Так, словно он вырывался из теплого дома, как дикая собака и кусал его, а тот все равно гладил его и крепко держал в объятиях. – Эд... – Не надо. – Я люблю..., – Нет. Даже если это была ложь, (пусть Эд и знал, что во лжи Стид был некудышнее, чем в пиратстве) – он хотел, чтобы он солгал ему ещё раз. А он лишь заглядывает ему в лицо, и опускает брови когда остановаливается. – Я люблю все в тебе, ты не должен отвечать мне тем же, – блондин говорит это с грустью, с ощущением светлой тоски, правдиво и бесправно, не надеясь на ответное чувство. Но не собирающийся сдаваться, а лишь принимая тяжелое бремя своего предательства. Черт, Стид. Я никого никогда не любил до тебя. – И не буду, – буркает Тич, чувствуя потребность подвинуться ближе, чтобы дать телесно понять, что не может себе позволить сказать впервые. Боннет совсем роняет подбородок на грудь. Я перегнул, он сейчас прекратит и оставит меня. Снова. – Я люблю быть рядом с тобой, дышать одним воздухом, – мужчина так близко наклоняется к нему, что слова долетают до щеки Тича быстрее, чем он успевает придумать нелепую защиту от любви, – Это приятно, это хорошо. Тич улыбается. Тает. Тепло незаслуженной им доброты плавит его стянутую, словно воск кожу. Он улыбается, улыбкой "продолжай, черт, я хочу в это верить", и уже за несколько минут, когда после смешков Бони он будет не более, чем смущён их пошлыми вопросами, глаза его снова приобретут тот самый редкий, испуганный, влюбленный взгляд оленёнка, впервые увидевшего на носу экзотического окраса бабочку. И что с ним сделал, Стид, мать его , Боннет?