Под куполом цирка

"911, что у вас случилось?"

"В мусорном контейнере труп! Ребенок!"

***

— Ты хотел меня видеть? — спросил Адам, голос был хриплым от усталости, которая, казалось, сочилась из самых его костей. Он задержался в дверях, призрак вечернего представления все еще читался на его лице. — Адам. Да, входи. В маленьком кабинете стоял густой аромат прокисшего кофе и старого табака. Джерри сидел за письменным столом, утопающим в море бухгалтерских книг и театральных афиш. Поверх бумажного хаоса лежал старый цирковой альбом, страницы которого были цвета пергамента, на фотографиях отражалось эхо аплодисментов. Адам вошёл внутрь, его движения были свинцовыми после месяцев бесконечных путешествий и выступлений. Джерри указал на стул напротив себя. — Нам нужно поговорить. Слабая, почти незаметная улыбка тронула губы Адама, когда он опустился в кресло. — Я тут подумал, — начал Джерри. Его пальцы перестали вертеть карандаш. — О пенсии. Устал я, Адам. Мы с твоим отцом тянули этот шатер сколько себя помню. А теперь вот я один остался. Адам медленно, понимающе наклонил голову. Он уже некоторое время слышал отдалённый заключительный аккорд в голосе своего дяди. — Кто-то должен занять мое место, — продолжил Джерри, пристально глядя на Адама. — Кто-то, кто не просто руководит цирком, но и дышит им. Кто-то, кто может заглянуть в глаза испуганному ребенку и заставить его снова поверить в волшебство. Он позволил заявлению улечься в тишине комнаты. Взгляд Адама упал на шрамы, покрывавшие старый письменный стол. — Я не знаю, смогу ли я. Это... невероятно. Ты ведь легенда. А я просто... — Ты мой племянник. У тебя это в крови. — Это большая ответственность, — пробормотал Адам, и старый страх неудачи сдавил ему грудь. — Верно, но разве это должно тебя пугать? Знаю своего племянника, как облупленного. Ответственнее тебя я еще никого не видел. Даже твой отец был раздолбай, сам знаешь. — Может быть... — Адам выдохнул, слово было резким от боли, которую он обычно скрывал. — Он даже не говорил, что болен. Джерри встал и подошел к буфету. Он налил два стакана виски: щедрую порцию для себя и поменьше для племянника. — За будущее, Адам. Твое и цирка. Адам взял стакан. Их взгляды встретились над тёмной жидкостью. — А как насчет твоего будущего? Джерри издал глухой смешок. — Мое уже прошло, мальчик. Я стар. Мне ведь так и не удалось жениться. Может в отпуске найду себе пару на старость лет. Адам усмехнулся. Они выпили.

***

В камине тихо горел огонь, его мерцающий свет оживлял тени на стенах. На коврике за креслом Джерри были разбросаны Мия, Эд и Анжела, их энергия была потрачена на игру. Анжела рассмеялась ярким, чистым смехом, обмахивая свое раскрасневшееся лицо. — Замок освобожден! — объявила она, ее глаза заблестели. — Я устала, — вздохнула Мия, вытягивая ноги. — Давайте просто немного полежим. Над ними повисла тишина, нарушаемая только дыханием огня. Эд повернул голову к Анжеле. — Как давно ты здесь? — спросил он нарочито лёгким тоном. Анжела неопределённо пожала плечами. — Я не считаю дни. Здесь всегда как будто утро или вечер. Я никогда не покидала этой комнаты. Мия придвинулась ближе, её движение было обдуманным. — А ты помнишь, как сюда попала? — Нет. Мне кажется, я всегда была здесь. — А до этого места? — До? — Анжела слегка наклонила голову, как будто услышала слово на незнакомом языке, и на ее лице мелькнуло что-то похожее на недоумение, но быстро угасло. Мия наблюдала внимательно. Взгляд Анжелы был тверд, лишен беспокойства, наполнен только безмятежным, отстраненным спокойствием. — Я играю здесь. Разговариваю со своим дядей. Потом все начинается сначала. Папа давно меня не навещал. Все замолчали. — Вам здесь нравится? — Внезапно спросила Анжела, словно вспомнив, что перед ней гости. — Здесь... интересно, — сказал Эд, затем посмотрел на Мию в поисках поддержки. — И странно, — заметила Мия. Анжела кивнула, как будто это был самый логичный вывод. — Другие тоже так говорили. — Другие дети? — спросил Эд. — Да. Но они потом уходили. — Куда? Маленькая ручка Анжелы поднялась, указывая на дверь в дальнем конце комнаты. Дверь, которую им открывал Джерри. — Вы ведь тоже уйдете, правда? — А ты не хотела бы пойти с нами? — Я не могу. Папа сказал, что здесь я буду в безопасности. С моим дядей. Огонь, казалось, затаил дыхание. В камине треснуло полено, звук резкий в тишине. Эд и Мия посмотрели друг на друга, а затем их внимание снова переключилось на кресло. Джерри не двигался, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, но он слышал каждое слово. Костяшки его пальцев, вцепившихся в подлокотники, побелели. Его лицо представляло собой спокойную маску, но между бровями пролегла глубокая тревожная складка, тень, которую он не мог рассеять.

***

Лето. Пыльная жара, палящее солнце и неумолчный стрекот кузнечиков. Цирковой шатер бездействовал, набираясь сил для вечернего представления. Джерри задержался у входа, его глаза следили за Анжелой, когда она босиком пробиралась между фургонами, ветер трепал подол ее сарафана. — Не беги! — крикнула ей бабушка, в ее голосе звучала мягкая властность. — Ты упадешь. — Не упаду! — прощебетала девочка, прежде чем исчезнуть из виду. Бабушка следовала за ней более размеренным шагом, с сумкой через плечо и небольшим рюкзаком в руке. Она была такой, какой он ее помнил: строгой, собранной, ее поза говорила о том, что на ней покоится вся тяжесть мира. Джерри шагнул вперед. — Ольга, — сказал он, и слабая улыбка озарила его губы, когда он склонил голову в жесте старомодной вежливости. — Джерри, — ответила она, кивнув в ответ, с контролируемой теплотой в голосе. — Давно не виделись. — Годы прошли как день, — задумчиво произнес он. — Все еще соблюдаешь порядок в семье? — Кто-то должен, — сказала Ольга, и сдержанная улыбка тронула ее губы. — Ты, как я погляжу, тоже не даешь цирку развалиться? — Держусь. Адам вышел из глубины шатра и, увидев свою дочь, расплылся в лучезарной улыбке. Он направился к ней, и она бросилась в его объятия. Он тоже обнял свою мать. — Папа, мы будем кататься на пони, как в прошлый раз? — Конечно, — улыбнулся он, нежно сжимая ее руку. — Если ты будешь вести себя хорошо. Ольга наблюдала за ними с видом генерала, успешно передавшего жизненно важное командование. — Я пробуду здесь всего несколько дней, — сообщила она Джерри. — Заберу вещи, проведаю знакомую. За внучкой приглядите? — Как всегда, — заверил он ее. — Она будет в полной безопасности. — Мам, почему ты не хочешь остаться подольше? — спросил Адам с ноткой разочарования в голосе. — Хочу прогуляться, сынок. Потом надо бы и папу твоего проведать. При упоминании Джереми взгляд Адама опустился, и в выражении лица его матери произошла едва заметная перемена. — Я тоже скучаю по нему, мама, — тихо добавил он. — Мы все скучаем. Его внимание переключилось на Джерри, который старательно изображал отстраненность. Это притворство не могло обмануть никого. Его брат, самый близкий человек на протяжении почти всей жизни, ушел в одно мгновение. Глупец. У него хватало сил сражаться с судьбой, но вместо этого он позволил себя унести ее течением, выбор, который сжался в один последний, безвозвратный день. Он бросил жену и сына, чтобы в одиночку противостоять миру. Трус. Боялся заговорить, обременить семью правдой. Джерри вспомнил их первую встречу. Ефремова Ольга Александровна, звезда, прима-балерина известного российского театра, и его брат, простой цирковой артист. Они с братом искали спасения от своих проблем в балете. Ольга пленила Джереми мгновенно, ее движения были легкими и нежными, как осенние листья, подхваченные ветерком. У него не хватало слов, чтобы описать такую красоту, никогда не видел ничего подобного. Он не мог заставить себя уйти после представления. Сначала он просто задержался в вестибюле, смятый билет в его ладони стал влажным. Затем начал приносить цветы, обращаясь с ними с благоговением, обычно приберегаемым для священных предметов, как будто неловкое прикосновение могло привести к их увяданию. Он ждал у служебного входа, прячась в тени, ни на что не надеясь. Наблюдал за ней так, словно чудо даровало ему мимолетную аудиторию. Долгое время она, казалось, не замечала его странного внимания. Он был просто еще одним лицом в толпе, еще одним поклонником. Но Джереми не отступил. Он никогда не настаивал на разговоре и не требовал своего присутствия, он просто предлагал цветы и уносил молчание ее мимолетного взгляда, как драгоценный трофей. Постепенно он стал знакомым силуэтом. Она начала приветствовать его легким наклоном головы, иногда тенью улыбки. Тогда его сердце совершало свои собственные акробатические трюки, бешено кувыркаясь в груди. Он узнал ее расписание, перерывы, маршруты, которые она предпочитала. Поклонник превратился в преданного, а преданный в мужчину, поглощенного любовью. У него не было названия для этого чувства. Это было похоже на сон, где все хрупко, и единственное неправильно произнесенное слово могло разрушить иллюзию. Джереми боялся заговорить. И все же однажды он задержался дольше обычного у служебного входа. Она ушла. Так же легко и грациозно, как танцевала, она исчезла из его жизни, оставив после себя выжженную пустоту, где каждый звук был нападением, а мир казался похожим на пещеру. Джереми оставался на платформе еще долго после того, как ее поезд растворился вдали, неуязвимый для прохладного ветра, надвигающихся сумерек, прихода осени. Он не знал, увидит ли ее когда-нибудь снова. И все же не мог сдаться. Он начал писать. Не часто, не навязчиво, просто последовательные письма. Слова, на которые ему не хватило смелости произнести в ее присутствии, мысли, в которых не было ожидания ответа, только глубокая потребность быть услышанным, даже на другом конце континента. Он писал о своей жизни в цирке, о рутинных действиях и механических неисправностях, о репетициях под дождем, о том, как тигр чихнул ему в лицо, и он смеялся до слез. Писал о том, как скучал по ней. Как он помнил каждое ее движение, словно заучивал священный танец. Он не знал, доходили ли до нее письма. Ответа не получал. Затем, однажды, среди обычной почты пришел конверт с российскими марками и страстным, слегка наклонным почерком. Ее слов было немного, но он впитывал их так, словно в них были целые тома. Она возвращалась. На афишах ее имя было обведено золотом, как бы подчеркивая значимость: финальное выступление Ефремовой Ольги Александровны. Билеты на концерт были распроданы, за кулисами кипела нервная энергия. И все же в ее глазах была странная безмятежность, как будто она прощалась не только со сценой, но и с прежней версией себя. Травма произошла во время репетиции. Едва уловимая оплошность, резкий болезненный щелчок, приглушенный вздох, подавленный гордостью. Она встала, скрывая агонию, и закончила репетицию, как ни в чем не бывало. Только поздно ночью, в одиночестве, позволила себе свернуться калачиком от боли, опустить голову и заплакать. Ее выздоровление было обманчиво быстрым, как будто тело знало, что она не вернется. Она уже приняла свое решение, выбор, одобренный врачами. Она уйдет красиво. Никакой драмы, никакого скандала, никаких громких заявлений. Она бы сменила сцену на зеркальный зал, где студенты все еще учились стоять на пуантах. Она отправится туда, где ее искусство сможет жить в других телах, где она сможет стать началом для других, а не концом для себя. В том туре она еще раз встретила Джереми. Он, как и прежде, ждал у служебного входа с цветами в руках. И впервые за долгое время она почувствовала, что возвращается не просто в страну, но к нормальной жизни. Он неловко держал букет, неуверенный в своем праве предложить его. Она сделала паузу, и пространство между ними растянулось, наполненное невысказанной историей. Затем она поздоровалась с ним, с заметной усталостью в жесте, но с неоспоримой теплотой. Он шагнул вперед. Не был требовательным, но терпеливым. Уважал ее молчание, выслушивал, когда ей нужно было выговориться. Не ждал объяснений, но приносил ей чай с медом, когда у нее болела нога. Он был спокоен и надежен, его руки, огрубевшие от веревок и тяжелых нагрузок, теперь с изысканной осторожностью касались ее плеча. Они гуляли по набережным, по паркам, по вечернему городу, который, казалось, понимал ее печаль и его тихую преданность. Он ничего не просил, но отдавал все. Постепенно между ними возникло чувство дома, тихой теплоты, уверенности. Он оставлял короткие записки с шутками и добрыми пожеланиями. В его присутствии страх пустоты, который следует за финальным занавесом, начал отступать. Джереми никогда не просил ее остаться, его глаза сказали это за него. Ольга никогда не говорила, что скучала по нему, но однажды утром просто не уехала. Свадьба была скромной, а рождение их сына было неожиданностью, хотя и не случайностью. Ольга, так привыкшая к дисциплине, к обращению со своим телом как с инструментом, к жесткому графику репетиций и гастролей, долго не решалась сделать паузу. Но после травмы и ухода со сцены что-то внутри нее возжелало тишины. Беременность казалась глубокой тайной, как будто внутри нее пустил корни другой мир, хрупкое сияющее существо, которое она была полна решимости защищать. Когда родился Адам, фрагменты ее жизни встали на свои места. Он был теплым комочком целеустремленности, крошечным дышащим воплощением настойчивого шума жизни. У него были ее глаза и упрямая решимость его отца. Он смотрел на мир так, словно уже знал, каким он мог бы быть, если бы его достаточно любили. Мальчик рос веселым, энергичным и полным озорства, пока в тот день присутствие его отца не было внезапно вычеркнуто из его мира. Анжела тянула Адама за руку, ведя его к цирковым пони. Он охотно последовал за ней, и вскоре они скрылись за ярко раскрашенным фургоном. Джерри смотрел им вслед. Теплый воздух колыхал траву, и издалека донесся мягкий стук копыт и приглушенные голоса рабочих. Хлопнула дверь трейлера, залаяли собаки. Джерри глубоко вздохнул, наполняя легкие знакомым ароматом пыли, сена, железа и приторной сладости сахарной ваты, ароматом, который пропитал само полотно, почву, ткань его здешней жизни.

***

В комнате Эд и Мия сидели, скрестив ноги, на ковре, купаясь в тусклом, пульсирующем свете камина. Свет мало утешал, вместо этого он, казалось, подчеркивал глубокую пустоту странного пространства, отбрасывая тени, извивающиеся по стенам, как беспокойные призраки. Дети обменялись взглядами, полными общего опасения, их обычная уверенность сменилась бесформенным ужасом. Они понимали ужасную правду, которая должна была быть озвучена, но слова казались камнями у них во рту, которые невозможно было сдвинуть с места. Анжела сидела рядом с ними, слабая, непонимающая улыбка украшала ее губы. И все же выражение ее лица становилось все более хрупким, хрупкое представление начало давать трещины по краям. Зарождающееся замешательство затуманило ее глаза, как будто она медленно осознавала диссонанс, которому не могла дать названия. Холодная дрожь пробежала по телу Эда. Он чувствовал огромную тяжесть того, что собирался сделать, как каждый слог будет обрушиваться, как молот, на хрупкую иллюзию ее мира. Мия наблюдала за своим братом, выражение ее лица было отягощено печалью, слишком глубокой для слов, ее безмолвные глаза были в равной степени умоляющими и ободряющими. Эд неглубоко вздохнул, его тело напряглось, когда он наклонился вперед, готовый наконец высказать правду, которую больше не мог сдерживать. Его губы приоткрылись, но признание умерло, не родившись. — Эд, не надо, — перебил Джерри, черты его лица посуровели. Он поднялся со стула, словно высвободившаяся сила, темное присутствие, которое, казалось, выпивало свет из комнаты. Эд замер, но Джерри не дал ему пощады. Он шагнул вперед, сокращая расстояние между ними, его глаза горели с опасной интенсивностью. — Не смей, — сказал он низким, гортанным хрипом, похожим на рычание загнанного в угол животного. — Я знаю, что ты пытаешься сказать. Мия зажала рот руками, ее тело напряглось, как будто она готовилась к физическому удару. Напряжение в комнате усиливалось с каждым его словом. Все было неправильно, но перед лицом гнева этого человека это было ужасно. Он был опасен. Эд попытался вдохнуть, но воздух казался густым и неподатливым. Он чувствовал себя совершенно беспомощным, как будто сама атмосфера сговорилась заставить его замолчать. Все, что он мог сделать, это промолчать. Анжела, казалось, не тронутая напряженным воздухом, наклонила голову, на ее лице отразилось чистое, непонимающее любопытство. — Почему ты не дал ему сказать? — спросила она, не сводя ясных глаз с Джерри. Ее взгляд был невинным, но в нем плясала искорка замешательства, как будто было нарушено фундаментальное правило. Джерри стоял неподвижно, его лицо превратилось в каменную маску, всем своим видом он словно пытался уйти от ответа. — Что происходит? — повторила она, теперь в ее голосе слышалась нотка беспокойства. Эд рванулся было ответить, но голос предательски сел, и он лишь беззвучно шевельнул губами. — Ты чего-то боишься, да? — тихо спросила Анжела, посмотрев на Джерри в упор, и в этом детском "чего-то" прозвучало не абстрактное понимание страха, а скорее интуитивное ощущение, что взрослый ведет себя неправильно. В ее глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на недоверие. — Не бери в голову, принцесса, — оборвал он ее холодным тоном с отстраненным выражением лица. — Мальчик просто слишком много болтает. Его взгляд оставался прикованным к Эду с такой свирепостью, что Эд инстинктивно отпрянул, несмотря на все свои усилия казаться непоколебимым. Джерри был не в настроении для расспросов. Он вернулся в свое кресло, иллюзия контроля восстановилась, но его бдительность не ослабла. Он наблюдал за ними не глазами, а всем своим существом. Он был стражем, его присутствие было частью странных, непостижимых законов этого мира. В комнате повисла гробовая тишина, если не считать мягкого шипения и потрескивания огня. Взгляд Анжелы стал задумчивым, но новая тревога прокралась в ее черты, когда она наблюдала за безмолвным общением двух других детей. Эд бросил настороженный взгляд на Джерри, который сидел, поглощенный пламенем, а затем снова повернулся к Анжеле. Он знал, что сейчас не должен колебаться, но действовать нужно предельно осторожно. Он наклонился к ней ближе, его вопрос был всего лишь вздохом, шепотом, предназначенным только ей. — Ты хочешь увидеть своего папу? — осторожно спросил мальчик. Анжела застыла, ее глаза расширились. На мгновение она, казалось, не могла переварить вопрос, внезапная тяжесть опустилась у нее в груди. Папа. Весь ее мир вращался вокруг этого слова, и в ней начало зарождаться понимание. Эд быстро продолжал, его голос по-прежнему оставался приглушенным секретом. — Мы можем найти его. Нам просто нужно уйти отсюда. Мия, видя, что их молчаливый договор укрепляется, бросила на Эда острый, подтверждающий взгляд. Ее глаза еще раз окинули комнату, и на этот раз они зацепились за кусок тяжелой ткани, висевший рядом с камином, занавеску, скрывавшую проход, через который они вошли. Выход был всего в нескольких шагах, истина настолько простая, что сводила с ума. Ткань можно было так легко отодвинуть в сторону, что сразу за ней ждала свобода. За исключением того, что занавеска находилась прямо в поле зрения Джерри. Казалось, он не наблюдал за ними, но его осознание было абсолютным. Это не было случайностью. Он ждал. Эд и Мия обменялись единственным безумным взглядом. Они знали, что должны найти способ обойти его, не привлекая внимания. Это была опасная авантюра, но единственный оставшийся путь. — Мы должны действовать быстро, — выдохнула Мия. Эд подтвердил план резким, безмолвным движением подбородка, его мир сжался до пути впереди. Он поднялся и начал продвигаться с мучительной осторожностью, умоляя старые половицы сохранять тишину. Мия и Анжела шли в ногу за ним, каждое движение растягивалось и усиливалось в густой тишине, остро осознавая, что один-единственный случайный звук вызовет гнев Джерри. Они подкрались к тяжелому занавесу, их сердца колотились в грудных клетках, как обезумевшие птицы. Сильная дрожь пробежала по маленькому телу Анжелы, и Мия яростно, ободряюще пожала ее руку, безмолвно призывая быть храброй. Кончики пальцев Эда были всего в нескольких дюймах от грубой ткани, когда странное ледяное покалывание поползло вверх по его затылку, первобытное, безошибочное ощущение внимания хищника. Он застыл совершенно неподвижно, холод застыл в его венах. Против своей воли он повернулся. Его мимолетная паника превратилась в чистый, холодный ужас. Джерри уже наблюдал за ними, его поза в кресле была обманчиво расслабленной. Он не пошевелился, но его внимание было ощутимым грузом, пригвоздившим их к месту. В тот момент, когда их взгляды встретились, Джерри выпрямился. Его подъем был не просто стойкой, это было раскручивание, плавное и ужасающе быстрое. Его шаги, которые последовали за этим, были не шагами, а размеренными, решительными ударами об пол. Волна тошнотворного понимания захлестнула Эда. Они не доживут до занавеса. — Беги! — крикнул он, но предупреждение было бесполезным. Джерри уже был рядом с ними, его тень на стене заслонила их. Эд сделал выпад, схватив Мию за руку. Он знал, что нерешительность означает пленение. Не оглядываясь, он побежал, его зрение затуманилось, боль в груди не имела значения. Мия не отставала, ее сердце бешено колотилось от страха и ярости. Этот цирк, их ночной кошмар, стал нанесенной на карту территорией, лабиринтом, повороты которого они изучали в отчаянии. Эд знал, куда бежать. Он знал каждый угол, каждый тупик, каждое потенциальное укрытие. Звук преследования Джерри был безжалостным эхом, становившимся все громче позади них. Проклятый старик знал. Он знал, что они пытаются сбежать, и теперь его шаги были громовым обещанием возвращения в плен. — Скорее! — голос Эда дрожал от ужаса. Анжела побежала за ними, но не с их бешеной скоростью, а с озадаченной настойчивостью в глазах. В ее голове царила полная неразбериха, но тело инстинктивно последовало за детьми, доверившись их примеру. — Эд, куда мы бежим? — спросила Анжела, ее дыхание стало прерывистым, в ее тоне было больше любопытства, чем страха. Она просто не понимала, что поставлено на карту. — К твоему папе, — выдохнул Эд, его слова были обетом и молитвой. Анжела держала Мию за руку, ее маленькие пальчики крепче сжали ее, хотя выражение ее лица стало более отстраненным, как у корабля, теряющего берег из виду в сгущающемся тумане. Внезапно Мия рванулась вперед. Она завернула за угол, и Эд схватил ее за руку, потянув за собой плавным, отчаянным движением. Анжела последовала за ней, ее шаги ускорились, но ей не хватало детской яростной решимости. За ними двигалось другое существо, более глубокая тень, Джерри, молчаливый и безжалостный. Сердце Эда выбивало бешеный ритм о ребра. Холодный ужас разлился по его венам. Он знал с уверенностью, которая пробирала его до костей, что от поимки его отделял один неверный шаг. И все же путь впереди оставался тупиковым. — Скорее! — шепот Эда был оборванным звуком, его глаза метнулись назад, чтобы увидеть Джерри, сокращающего расстояние с пугающей скоростью. Когда оставалось пройти всего несколько метров, ноги Эда чуть не подкосились, пульс бешено барабанил у горла. Мия шла рядом с ним, выражение ее лица выражало мрачную решимость. Затем они хлынули в похожее на пещеру пространство в конце коридора. Перед ними лежал заброшенный бассейн, но он был преобразован. Покрытые волдырями, облупившиеся стены, темные, заплаканные углы, воздух, насыщенный призраками хлорки и разложения, все это сливалось в давящую атмосферу запустения. Пустой бассейн представлял собой застывший бетонный шрам. Казалось, каждая плитка ходила ходуном под ногами, и каждый шорох их обуви с резкой отчетливостью раздавался в удушливой тишине. Глаза Эда осмотрели периметр, прежде чем он двинулся вперед, каждый шаг был размеренным и обдуманным. Мия повторила его осторожность, крепко держа Анжелу за руку. Девочка, казалось, замкнулась в себе, двигаясь как безмолвный призрак в своей собственной истории. Вихрь страха бушевал в их умах, но сквозь хаос пробивалась одна цель: они должны были найти Адама. Эхо их движения смешивалось с жутким металлическим лязгом, звуком, который ощущался как осквернение какой-то священной гробницы. Но как только они ускорили шаг, Анжела застыла. Тревожный сдвиг произошел в глубинах ее сознания, смутные, разрозненные воспоминания пробудились от долгого сна. Ритм преследующих шагов. Звук неровного, испуганного дыхания. Первобытный ужас сковал ее мышцы. Внутренняя тревога заставила ее сердце пуститься в бешеный галоп. Она попыталась вернуться в настоящее, но ощущение было до тошноты знакомым. Это был удушающий страх перед повторяющимся кошмаром, от которого нет спасения. Это были не просто мысли, это были цепляющиеся остатки прошлого ужаса. Ее охватила конвульсивная дрожь. А затем все вернулось к ней. Хриплое дыхание, оставшееся после предыдущего полета. Призрак мужчины, бесформенный и угрожающий, как тень, постоянно присутствующий, всегда на шаг позади, материализовался перед ее мысленным взором. Воспоминание о его руках, сомкнувшихся вокруг нее. Звук его злорадного смеха, эхом разносящийся в тишине. Она должна была бежать. Она знала с абсолютной уверенностью ребенка, что остановиться значит умереть. Но независимо от ее скорости, призрачные шаги соответствовали ее темпу, неумолимые и вечные. В одно мгновение прошлое и настоящее слились в единую, удушающую реальность. Она снова оказалась в ловушке, древний ужас расцветал заново с каждым неистовым ударом ее сердца. — Анжела? — Мия потянула ее за руку, в ее голосе слышалась тревога. Она подняла глаза и увидела обеспокоенное лицо Мии. Мир вокруг нее был твердым, реальным, но ее воспоминания накладывались друг на друга, как призрачная реальность. Тот же страх, то же сокрушительное отчаяние снова охватили ее. — Ты в порядке? — теперь Эд был рядом с ней, его голос был напряжен, когда он пытался прочитать панику в ее глазах. Но его слова звучали отдаленно, приглушенно, как будто доносились из дальнего конца длинного туннеля. Анжела сглотнула в тяжелой, болезненной судороге, которая вернула ее в мрачное настоящее. Последовало резкое отрицающее движение ее головы, когда она отвернула лицо, слова, описывающие ее призраков, умирали, не родившись. Она не могла смириться с этим воспоминанием. Она не была готова вынести все это снова. — Да, — прошептала она, и это слово прозвучало хрупкой ложью. — Все хорошо. Идем. Но ее ноги налились свинцом, их тянула вниз невидимая, удушающая тяжесть. Это была клеточная память, первобытное осознание того, что она прошла этот путь в каком-то забытом кошмаре, претерпевая именно такие муки. И все же она заставляла себя идти вперед. Эд и Мия продвигались вперед, не подозревая о безмолвной битве, которую она вела с каждым шагом, о монументальной воле, необходимой для того, чтобы просто поднять ногу и снова поставить ее. Крик застрял у нее в горле, отчаянное желание остановиться и нарушить тишину. В ее голове, как и в гулком зале, звук ее собственных шагов усилился до оглушительной громкости. И затем, прорвавшись сквозь шум, она различила это: еще одна пара шагов, призрачное эхо, соответствующее ее шагам, присутствие, которое окутывало ее, как саван. Воспоминание ударило с силой физического удара: хищный блеск в его глазах, жестокое давление его рук, сжимающих ее горло, влажный жар его дыхания на ее щеке. Резкий, сдавленный звук сорвался с губ Анжелы. — Анжела, ты уверена, что с тобой все в порядке? — Мия обернулась, на ее лице отразилась новая тревога. Она сделала напряженное, отрывистое движение в знак согласия и заставила себя идти вперед, но этот шаг нес в себе новую и отчаянную цель. Это больше не было слепым шатанием человека, находящегося на грани обморока, это был осознанный поиск спасения, того самого выхода, который был так жестоко закрыт для нее раньше. Единственное, обжигающее убеждение горело в ее сознании: она не могла остановиться. Она не оглядывалась назад. Она должна была продолжать двигаться, чтобы убежать от страха и воспоминаний, наступающих ей на пятки. Идущий впереди Эд по-прежнему не обращал внимания на безмолвную бурю, бушующую позади него. Он продолжал двигаться вперед, затем внезапно резко остановился, заметив растущее расстояние между ними. — Что случилось? — его голос был низким, напряженным от нетерпения и беспокойства. — Все нормально, — выдавила она, слова были хрупким щитом над ее рушащимся самообладанием. Шаг за шагом они продвигались вперед, не подозревая, что их продвижение наносит свежие раны на темный гобелен ее преследуемого прошлого. Джерри охотился за ними. Внезапно, отчаянно дернувшись, Эд втащил Мию и Анжелу в узкую щель между двумя древними железными шкафами. В помещении пахло влажной ржавчиной, затхлым разложением и приторной сладостью чего-то давно сгнившего, вроде запаса забытых яблок. Этот кусочек абсолютной темноты стал их хрупким убежищем. Мия затаила дыхание, прижимая Анжелу к себе. Девочку неудержимо трясло. Эд забаррикадировал вход в их скудное убежище, его тело пригнулось, как у загнанного в угол животного. Анжела замерла, ее пальцы сжались на руке Мии, как тиски, но глаза метались с неистовой энергией существа, предчувствующего неизбежное. Что-то ломалось. Глубоко внутри нее. Беззвучный крик, казалось, вырвался из самого фундамента здания. Воздух стал плотным, прилипая к их коже, как пленка холодного пота. Чье-то присутствие дышало ей в затылок, знакомый, но необъяснимый ужас. Ее сердце колотилось, неистовый барабанный бой, который, казалось, существовал не в ее груди, а прямо за углом, где ничего не должно было быть. Она не знала, кому принадлежали эти воспоминания. Волна тошноты захлестнула ее. Она схватилась за голову, когда мир начал пульсировать в тошнотворном ритме, само пространство вокруг них искривлялось. Мия резко, сдавленно ахнула, наблюдая, как краска отхлынула от лица Анжелы. Эд увидел, как губы девочки произносят беззвучные слова. Анжеле хотелось закричать, но голос покинул ее. Ее руки конвульсивно прижались к вискам, а затем все ее тело застыло на месте. Новая внутренняя неправильность пронзила ее нервы. Анжела медленно убрала руки от висков и на мгновение замерла, чувствуя, как что-то теплое и липкое растекается по пальцам, затекает под ногти, проступает между складками ладоней. Она опустила взгляд. Там, на бледной коже запястий, там, где только что были лишь тонкие детские вены, теперь проступали алые потеки. Кровь сочилась медленно, тяжело, будто нехотя, но с каждой секундой ее становилось все больше. Темные, густые капли срывались с локтей и падали на пол с тихим, почти неслышным стуком. Это было не видение. Сдавленный крик вырвался у Мии, когда она зажала рот рукой. Эд отшатнулся, с глухим стуком ударившись о стену. Анжела уставилась на свои руки, как будто они принадлежали незнакомцу. Затем ее внимание переключилось на Мию и Эда, и в этом было что-то первобытное: водоворот ужаса, стыда и агонии. Внезапно из нее вырвался крик, высокий, пронзительный, животный звук, который, казалось, прорвался из глубины ее существа. Он отразился от стен, осязаемая сила обрушилась на них. Затем она исчезла, выбежав из их укрытия. Неистовый топот ее шагов заполнил коридор. Ей нужно было исчезнуть. Но с каждым шагом она оставляла за собой цепочку алых следов. В этот самый момент Джерри завернул за угол. Он двигался целеустремленно, но при виде Анжелы немедленно остановился. Он стоял там, и его глазам предстала полная, ужасающая картина: ее перекошенное лицо, покрытые пятнами протянутые руки. — Анжела? — выдохнул он. Его глаза расширились от неприкрытой отцовской паники. Он бросился за ней, забыв о Мии, Эде, обо всем. — Анжела, остановись! — крикнул он, и его голос эхом разнесся по коридору, когда он скрылся в погоне. Дети остались одни, дрожащие, съежившиеся в темноте. Глубокая тишина опустилась на территорию бассейна, но теперь это была звенящая, тревожная тишина, тяжелая от последствий. Словно по общей невысказанной команде, дети выбрались из укрытия и побежали за Джерри. Характер погони изменился, теперь все они преследовали единственную, перепуганную жертву, Анжелу. Она бросилась вперед, как испуганный олененок, слепо петляя по лабиринту коридоров. Кровь прочертила жуткий след, тропу, проложенную чистым страхом. Рыдания сотрясали ее тело, она хватала ртом воздух, плакала и звала: — Папа! Папа! — ее голос дрожал, надломился и отразился от пустых облупленных стен цирка. Никто не ответил. Никто не вышел. Только всепоглощающая пустота. Мия споткнулась, и Эд поймал ее за руку. Они побежали дальше, мимо скелетообразных декораций сцены, пыльных клеток и призрачного реквизита давно забытых представлений. Сцена распадалась, фрагменты прошлого и настоящего сталкивались, как сон, превращающийся в кошмар. Где-то позади раздался голос Джерри, но в нем больше не было властности или гнева. — Анжела, пожалуйста, остановись! Она не слышала. Или не хотела слышать. Просто бежала, истекая кровью и вспоминая, убегая от них всех. Анжела исчезла за углом, ее фигура, казалось, растворилась во мраке. Ее крики еще мгновение висели в воздухе, затем стихли, как будто кто-то выключил звук в мире. Они достигли перекрестка, детского кошмара о лабиринте, и ничего не нашли. Только багровый след, разветвляющийся на разные проходы, а потом ничего. Ни шороха, ни дыхания. Казалось, весь мир затаил дыхание. Джерри остановился, прошипев проклятие, упершись руками в колени и хватая ртом воздух. Затем он выпрямился и резко повернулся к детям. Его лицо превратилось в маску неприкрытой ярости. — Вы! — он ткнул в их сторону пальцем. — Это все вы! Что вы с ней сделали? Зачем совать нос туда, куда не просят? Он угрожающе шагнул ближе, его глаза сверкнули диким светом, голос сорвался почти на визг. — Она была спокойна! Все было хорошо! До того, как появились вы со своим вмешательством, со своими играми в спасение! Вы хоть представляете, что наделали? Мия инстинктивно отпрянула, и Эд заслонил ее собой. — Мы не... — начал он, но Джерри уже отвернулся, его кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Если с ней что-нибудь случится, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, слова сочились ядом, — вы оба пожалеете об этом. Он смерил их последним обжигающим взглядом, прежде чем повернуться и пойти по ужасному кровавому следу. Тусклый верхний свет беспорядочно мерцал, каждый импульс искажал тени на стенах, оставляя детей видимыми в мимолетные промежутки времени, похожие на вспышки между снами, когда невозможно отличить бодрствование от дремоты. Они следовали за ним, шаг за шагом, побуждаемые силой, большей, чем их собственный страх. Эти двое держались рядом, их молчание было хрупким щитом от огромного, тревожащего присутствия, которое теперь пронизывало цирк.

***

Под огромным брезентовым куполом, мир готовился к волшебству. Теплый золотистый свет просачивался сквозь отверстия в ткани палатки, рисуя мягкие светящиеся полосы на пыльном полу. В воздухе висел густой запах грима, человеческого пота и слабого едкого дыма старой пиротехники. Диана стояла перед зеркалом, медленно и тщательно накладывая тени на веки. Ее движения были точными, отточенными тысячью повторений, но взгляд оставался отстраненным, неуловимым. За ее спиной арена за кулисами бурлила жизнью: хриплый смех, резкие ругательства, металлический лязг оборудования. Мэри, стоявшая неподалеку, натягивала свои балетки с лентами, ее руки двигались в воздухе четкими отработанными линиями, повторяя шаги, которые могла слышать только она. Иногда она закрывала глаза, отгораживаясь от суматохи, и музыка в ее голове звучала чище, чем мог бы воспроизвести любой оркестр. Мартин, уже в полном клоунском облачении, с комично растрепанными волосами и перемазанным ртом, крутился перед собственным отражением, хихикая про себя. Он отрепетировал жесты, поклонился и подбросил в воздух воображаемую трость. Время от времени он останавливался, слишком долго смотрел на бледнолицего мальчика в зеркале, на проблеск ребенка, боящегося неудачи, видимый за маской. Затем, так же быстро, еще одна гримаса, прыжок, хлопок в ладоши. Адам сидел в глубине гримерной и что-то шептал. Маленькая карточка с написанными от руки словами, речью, которую он должен был произнести перед финалом труппы, лежала у него на коленях. Он повторял строки со спокойной сосредоточенностью, как светскую молитву. Его лицо было безмятежным озером, не выражающим ни нервов, ни усталости, только сосредоточенность. В дальнем конце палатки рабочие перетаскивали ящики, сматывали кабели, натягивали канаты и регулировали освещение. Это была обычная, хаотичная симфония подготовки: гул и шорох растворялись в ритмичной, красочной ткани цирковой жизни. Кто-то слишком громко рассмеялся, забытый переносной вентилятор издавал монотонную скрипучую мелодию. Шляпа Мартина упала и покатилась по полу. — Хватит! — крикнул голос. Все движение сразу прекратилось. Джерри стоял в проходе, прямой, как железный прут, в застегнутой до горла черной рубашке. Его глаза были обычного кремнисто-серого цвета, голос ровный, но в нем слышались нотки закаленной стали. — До шоу тридцать пять минут. Все должны быть в форме. Мартин, прекрати дурачиться. Диана, не отвлекайся. Мэри, спина ровнее. Адам, чтобы слова от зубов отскакивали. Он вошел в помещение, его шаги были четкими и размеренными, как будто он пересчитывал каждую плитку. Его внимание скользнуло по комнате, как отточенный клинок, анализируя каждую деталь, каждый проблеск выражения на лицах перед ним. — Сегодня шатер полон. Семьи. Журналисты. Мэр и его дети. Ошибок не будет. Все, как отрепетировано. Это понятно? — Понятно, — последовал почти унисонный ответ тех, кто был ближе всех. Он ответил на указание коротким кивком подбородка и направился к служебному выходу. Его шаги неуловимо замедлились, когда он проходил мимо Адама, мимолетное колебание, которое говорило больше, чем слова. — И не забывай: ты лицо этого шоу. У тебя есть семь минут, чтобы заставить их поверить в сказку, — сказал он ему вслед. Его уход был таким же внезапным, как и появление. Тишина, которую он оставил после себя, была громче любого шума. Мартин подобрал с пола свою шляпу, взглянул на дверь и ухмыльнулся. — Чудесно. Какой-то строевой смотр. — Это еще он в хорошем настроении, — буркнула Диана, поправляя ресницы у зеркала. — Помнишь, в Праге? Когда он чуть не уволил Макса за опоздание на минуту? — Он тогда всем зарплату хотел снизить, — вставила Мэри, перекатываясь с носка на пятку. — Дисциплина — лицо цирка, — передразнила она сухим голосом. — А, по-моему, — тихо заметил Адам, — он просто боится. Много прессы в последнее время. — Тогда он не должен смотреть на нас так, словно мы его личное разочарование, — отрезал Мартин, поправляя шляпу с театральным вздохом. — В следующий раз я упаду с трапеции. Просто назло ему. — Ты и на ровном месте спотыкаешься, — Мэри не смогла сдержать легкой улыбки. — Это стиль, мадам. Вы просто не понимаете высокой комедии. — И ты не слушаешь Джерри. Однажды он действительно вышвырнет тебя вон. — И что потом? — Мартин широко развел руками. — Я стану уличным артистом. Пугающим голубей и приводящим в восторг туристов. Волна искреннего, хотя и тихого смеха пробежала по ним, на драгоценное мгновение разрядив гнетущую атмосферу. Позже, под огромным куполом, прожекторы прорезали в темноте извилистые дорожки. Когда оркестр заиграл в быстром темпе, сотни зрителей затаили дыхание. Артисты появлялись один за другим, словно фигуры из сна наяву: Мартин, напудренный и нелепый, кувыркающийся на арене под взрыв хохота, каждый его, казалось бы, небрежный жест был шедевром отточенного контроля; Диана в трико из звездной пыли, описывающая высоко в небе невозможные, грациозные дуги; Мэри, исполняющая свой опасный, извилистый танец со змеями. Адам вошел последним. Без фанфар. Просто струйка дыма и света струилась по его пальцам. Его манипуляции с шелками и кольцами, казалось, деформировали саму ткань реальности, удерживая зрителей в состоянии загипнотизированного изумления. От его выступления исходила ощутимая, почти мистическая энергия, и слабая, понимающая улыбка играла на его губах, как будто он был хранителем секрета, слишком глубокого, чтобы его можно было назвать. Когда заключительный аккорд оркестра разнесся по шатру, зрители встали как один, их аплодисменты были оглушительной волной. Актеры поклонились, взявшись за руки единым фронтом. Следующий день начался относительно спокойно. Джерри вернулся на площадку для выступлений, но выражение его лица изменилось, резкие черты смягчились от с трудом добытого удовлетворения. Он не улыбался, но его поза была менее напряженной, а взгляд менее суровым. Когда его присутствие распространилось по комнате, пустая болтовня стихла. Даже Мартин притих, его фигура застыла у гримерного зеркала. — Хорошая работа, — сказал он глухо, но сдержанная похвала прозвучала сильнее любой тирады. — Газеты уже пишут про нас. Цирк Братьев Холл снова в топе. Так держать. Работайте и дальше в таком темпе. Он помолчал, его взгляд на мгновение потерял фокус. Казалось, сам воздух застыл. Затем он коротко и резко кивнул и повернулся, чтобы уйти, не сказав больше ни слова. Неделя выступлений, последовавшая за этим, стала самой успешной в легендарной истории цирка. Наступило время для отдыха. Джерри сидел в своем кабинете за тяжелым дубовым столом. Дым от его сигары вился в воздухе, собираясь в тусклых углах комнаты, освещенной лишь одиноким светом настольной лампы. Перед ним были разбросаны газеты, страницы которых были заполнены статьями, восхваляющими цирк Братьев Холл, вырезками восторженных рецензий. Он лениво перелистывал страницы, воспоминание о недавних триумфах согревало его. Качество, точность, блеск, все было так, как и должно быть. Он был доволен. Все шло в соответствии с его проектом. Он снова поднес сигару к губам, его глаза задумчиво пробежались по заголовку: «Цирк братьев Холл покоряет сердца города!». Это была тщательно сотканная им завеса успеха, которая иногда казалась обманчиво хрупкой. В офисе было неестественно тихо. Зазвонил телефон, пронзительным звуком нарушив тишину. Джерри поднял трубку, его брови приподнялись в легком удивлении. Голос на другом конце провода был глубоким, холодным и совершенно неожиданным. Тревожный холодок просачивался сквозь теплую дымку сигарного дыма. — Джерри Холл, — сказал он, слова складывались вокруг сигары, которую он все еще держал во рту. Звук на другом конце провода, сдавленный, почти незаметный всхлип, немедленно заставил напрячься все нервы. — Джерри... — голос Ольги был разрывом в помехах, наполненный такой глубокой болью, что в ней можно было утонуть. Она попыталась сформулировать слова, но они растворились в грубых рыданиях. Джерри нахмурил брови, его рука замерла, когда он стряхивал пепел с сигары. Ольга продолжала, плотина ее самообладания была окончательно прорвана. — Ольга? Что случилось? — холодное, подкрадывающееся беспокойство усилило его хватку на телефонной трубке. Ее ответом был поток слез, но сквозь бурю горя он смог различить очертания отчаяния, такого огромного, что оно угрожало поглотить ее целиком. — Дай мне... дай мне поговорить с сыном, пожалуйста, — выдавила она, мольба вырывалась из рыданий, каждый прерывистый вдох свидетельствовал о ее агонии и беспомощности. Вспышка тревоги, резкая и незамедлительная, вспыхнула в глазах Джерри. Он не требовал дальнейших объяснений. Его пальцы, обычно такие уверенные, слегка дернулись, но решимость не поколебалась. — Подожди, — приказал он, в его голосе звучала холодная решимость, не оставляющая места для колебаний. Он резко встал, движение было быстрым и окончательным, и, не оглядываясь, отдал приказ, который теперь висел в воздухе, как саван. — Адам! Твоя мать, иди сюда! Внезапная коллективная тишина охватила труппу. Это был необычный вызов. Ощутимый ужас сгустил воздух, и все головы повернулись к Адаму. Хотя выражение его лица оставалось стоическим, холодный узел дурного предчувствия сжался в его животе. Он с леденящей душу ясностью понял, что эти слова имели значение гораздо более серьезное, чем простая просьба. Что-то ужасное, что-то окончательное пришло в движение. Адам сделал мрачный жест согласия, но возможность ответить уже была упущена. Джерри развернулся, полностью поглощенный своим вниманием, и зашагал обратно в свой кабинет, снова прижимая телефон к уху. Адам осознал свое собственное дыхание, неровное и напряженное, когда провел рукой по волосам. На другом конце провода его мать боролась с правдой, слишком чудовищной, чтобы озвучивать ее, ее слова разбивались о волну ее боли. Каждый отрывистый слог был подобен физическому удару, заставляя его сердце сжиматься с жестокой силой. — Сынок... Я... я... — голос Ольги сорвался, и каждое неуверенное слово терзало его душу. — Анжела... ее нет... Адам... мы... мы нашли ее... Трубка выскользнула из его онемевших пальцев и с глухим стуком упала на пол. Силы покинули его конечности, и мир вокруг превратился в бессмысленную пустоту. Звук голоса его матери превратился в далекий, приглушенный шум, как будто он погружался в глубокое и ужасное море. — Мертвой, Адам... Найдена... мертвой... Эти слова ударили с силой физического удара, оторвав его от мира, который он знал. Воздух испарился из его легких. Его сердце не просто разбилось, оно взорвалось, осыпав его дождем стеклянных осколков, разрывающих его изнутри. — Нет. Этого не может быть. Этого не может быть. Он отверг саму предпосылку этой новой, чудовищной реальности. На другом конце провода Ольга, поглощенная собственными мучениями, начала повторять ужасную фразу, ее рыдания эхом отдавались в пустоте. Адам больше не слушал. Он плыл по течению в безмолвном, парализующем шоке, его тело стало неподвижным, разум превратился в бурю разлетевшихся осколков. Он прервал звонок и рухнул на пол, пытаясь собрать осколки вселенной, которая только что была уничтожена. Это была тщетная попытка. Ужас был слишком полным. В отчаянном, инстинктивном бегстве он провел ладонями по лицу, зажмурив глаза, как будто, создав искусственную ночь, он мог спрятаться от правды и никогда не всплыть наружу. Но осознание этого было жгучим клеймом на его сознании: его дочь мертва. Сильная дрожь охватила его руки, дыхание вырывалось из груди тяжелое и неровное. Каждый удар сердца отдавался отчетливым, болезненным стуком, невидимые тиски сжимались вокруг его ребер, безжалостно сдавливая. Он повернулся к Джерри, который стоял молчаливым, требовательным силуэтом, ожидая объяснений, которых так и не последовало. В его голове пронесся хаотичный коллаж воспоминаний: улыбка его дочери, неповторимая мелодия ее смеха, моменты, теперь освященные их безвозвратной потерей. В его глазах была пустота, ужасная, холодная пустота, которая шептала, что это новое опустошение будет вечным. — Она... она мертва, Джерри, — сказал он дрожащим голосом, как будто каждый слог причинял физическую рану. — Анжела... Мгновение Джерри просто смотрел, его разум пытался осмыслить непостижимое. Затем выражение его лица изменилось. Это было больше, чем шок. Это был фундамент его собственного жесткого мира, который начинал трескаться и рушиться. — Что...? — его голос был низким, опасным, холодным, как ледяной ручей, но в глазах горели первые хаотичные искры надвигающегося ада. Он сократил расстояние между ними, его внимание анализировало каждый нюанс выражения лица Адама. — Она... она сказала, что ее нашли мертвой, — больше Адам ничего не мог сказать. Джерри, явно потрясенный этой новостью, невольно сделал шаг назад. Несколько мгновений он стоял молча, как человек, собирающий разрозненные осколки собственного самообладания. — Мы едем домой, — заявил Джерри, его тон сохранил обычную суровость, но непоколебимая уверенность исчезла из его глаз. В этот момент он был так же растерян, как и все остальные. — Немедленно! Адам ничего не ответил. Язык был бесполезен, жалкий плот в океане боли. Он просто повернулся и ушел, а Джерри облегченно вздохнул, сам не осознавая, что задержал дыхание, когда дверь со щелчком закрылась. Несколько минут спустя Джерри запихивал пожитки в дорожную сумку, его движения были резкими и механическими. Он скомкал несколько листов бумаги, нацарапал несколько коротких строк на другом, затем встал у окна, ломая голову над тем, как сообщить новость труппе. Дверь открылась, и на пороге появился Мартин. Он только что наблюдал, как убегает его лучший друг, олицетворяя собой разрушение. — Джерри, — начал он, на его лице отразился нервный ужас. — Что случилось? Взгляд Джерри был молчаливым предупреждением против долгой дискуссии. Он схватил бумаги с подоконника, его глаза пробегали слова, ничего не понимая. Затем его внимание переместилось на Мартина. — Анжелы больше нет. Заявление повисло в воздухе, резкое и удушающее. Мартин стоял неподвижно, его разум бунтовал против этого заявления. Он смог только медленно, недоверчиво покачать головой. — Боже мой... — он закрыл рот руками, чтобы не показать неописуемый ужас. — Мы с Адамом уезжаем. Сообщи всем, что цирк приостановлен. На неопределенный срок. И держите это в секрете! Мартину оставалось лишь тихо согласиться.

***

Сидя на потертом диване в тихой гостиной, Ольга смотрела куда-то вдаль. Густая, гнетущая тишина заполнила пространство, прерываемая только далеким, безразличным шумом города снаружи. Ее дом, когда-то бывший домом, теперь казался пустой скорлупой, и ее мысли вращались вокруг единственной, чудовищной правды: Анжелы больше нет. Она попыталась заставить свой разум осознать потерю, но эта мысль была слишком огромной, слишком ужасной, чтобы удержаться. Она не могла понять, как это произошло, почему она была бессильна остановить катаклизм. Полицейские в форме медленно, методично обходили ее дом. У некоторых были блокноты, у других фотоаппараты. Они изучали детали, фотографировали и записывали наблюдения, но их действия не приносили ясности, а только приводили к еще более глубокой дезориентации. Вошел ведущий следователь, и Ольга почувствовала, как ее сердце сжалось, бешеное, загнанное в ловушку существо затрепетало у нее под ребрами. — Миссис Ольга, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Мы продолжаем расследование. Нам нужно ваше полное сотрудничество. Она молчала, просто сидела, не сводя глаз с его лица в поисках хоть какого-то утешения. — Я знаю, через что вы проходите, — продолжил следователь, его тон смягчился, — но нам нужно выяснить, что произошло. Ольга с трудом сглотнула, и наконец ее голос прорвался сквозь комок в горле. — Вы думаете, кто-то мог сделать это с ней? — слова прозвучали неуверенно, и ее глаза наполнились слезами. Следователь некоторое время молчал, выражение его лица оставалось непоколебимым. — Мы рассматриваем все возможности, — ответил он. — Но нам нужно восстановить ее последние часы. Вы можете рассказать нам что-нибудь, что могло бы помочь? Ее голос упал почти до шепота. — Она не вернулась... — Ольга закрыла лицо руками, пытаясь подавить рыдания. — Анжела всегда возвращалась домой сразу после школы. Но ее не было очень долго. Я ждала, ждала, а ее все не было. Я позвонила в полицию, когда уже не могла больше молчать. Следователь внимательно слушал, делая пометки. Ольга снова попыталась вытереть слезы, но они безжалостно лились. В ее голове царила полная неразбериха, она не могла собрать воедино то, что пошло так ужасно неправильно. — Я подумала, что, возможно, она была с друзьями, но потом прошло слишком много времени. Я пыталась найти ее, — голос дрогнул. — Я обзвонила всех. А теперь... Следователь хранил молчание, давая ей пространство. Он видел, что она хрупка, но спокойная решимость в его собственных глазах выдавала его общее отчаяние в поисках ответов. — Значит, как только вы поняли, что она пропала, вы обратились в полицию? — спросил он, стараясь говорить как можно мягче. Ольга слабо, безмолвно опустила подбородок. Отчаяние душило ее, лишая дара речи. Мысль о том, что ее внучка не вернется, оставалась непреодолимым ужасом. Весь остаток того дня она только и делала, что плакала, она склонилась над вещами Анжелы, плакала на ее игрушки, держала собаку на стуле и рыдала в ее шерсть. На следующее утро она проснулась отяжелевшей от горя, цепляясь за сны, в которых все еще раздавался детский смех и чей-то голос звал. Дом был окутан свинцовой тишиной. Снаружи все казалось неподвижным, как затаенное дыхание. Джерри припарковался у обочины и заглушил двигатель. Он сидел совершенно неподвижно, его руки вцепились в руль так, что побелели костяшки пальцев. — Готов? — тихо спросил он, не глядя на Адама. Тот ничего не ответил. Дверь открыла сама Ольга. Ее глаза были пустыми, лишенными всякой жизненной силы, а старый кардиган облегал ее тело, как траурное одеяние. При виде сына у нее перехватило дыхание. Мгновение спустя из нее вырвался сдавленный всхлип, когда она заключила его в отчаянные объятия, прижимая к себе так, словно он был единственным якорем в мире, растворяющемся вокруг нее. — Сынок... — выдохнула она. — Адам... мне жаль... прости... прости меня! Я не доглядела, я виновата! — Мам, пожалуйста, прекрати, — пробормотал он ей в плечо. — Это не твоя вина. Где-то в обрывках этих ужасных воспоминаний Анжела бежала, не чувствуя своих ног. Ее волосы прилипли к лицу, глаза расширились от страха, а кровь на руках была настоящей, теплой и свежей. — Когда вы в последний раз разговаривали со своей дочерью? Адам сидел как под водой. Пятна на столе перед ним расплылись, а затем исчезли. — Летом, — он сглотнул, как человек, который задыхается. — Мы всегда забирали ее на каникулах. — Папа! — закричала она. — Папа! — ее голос был высоким, губы дрожали. Она спотыкалась, натыкалась на стены, но не останавливалась. Кровь не останавливалась. Воспоминание эхом отдалось в голове. — Папа! Папа, пожалуйста! Я здесь! — она кричала, едва различая дорогу. Стены коридора, казалось, изгибались и убегали прочь. Сухой, отрепетированный голос Джерри прервал мольбу. — Мы сразу же сели в машину. Приехали ранним утром. — Тело было найдено в мусорном контейнере, — тихо сказал следователь, слова повисли в воздухе. — Мы получили анонимный звонок от женщины. Кровь с пальцев Анжелы оставляла повсюду пятна. — Папа... я не хочу умирать... — выдохнула она, опускаясь на пол. Она зажала уши, как будто что-то кричало у нее в голове. И она закричала в ответ, крик чистого ужаса, боли, отчаяния. — Ей было семь! Кто мог причинить ей боль? — голос Адама сорвался на крик. Она бежала по лабиринту коридоров, но путь, казалось, тянулся в бесконечность. — Папа... папа... что со мной происходит? — Найдите... кем бы ни был этот засранец! Найдите его! — Адам взорвался, его голос напоминал рев животного, потерявшего своего детеныша. Пространство вокруг нее распалось на фрагменты: цирк, улица, больничная палата, детская, заброшенное здание. Она споткнулась, но не упала. Она побежала дальше, в темноту, вслепую, как загнанный зверь. А потом сильные, уверенные руки. Джерри схватил ее и крепко прижал к себе, не давая ей снова убежать. — Анжела! — его голос был тверд, как команда, но в нем слышалась тревога. — Все кончено! Я с тобой! Ты слышишь? Я с тобой! Анжела сопротивлялась, дико брыкаясь. Она плакала, как перепуганный младенец. — Папа? — из нее вырвался крик, острый, как нож. — Нет, это я, — Джерри с трудом удержал ее. — Успокойся! Пожалуйста! Она рыдала, кричала, ее тело яростно дергалось. Ее крики, казалось, разрезали пространство вокруг нее, разрывая воздух. Мия и Эд остановились в нескольких шагах, загипнотизированные и беспомощные. Они не могли отвести взгляд. По ногам девушки уже стекала кровь. — Помогите мне! — Джерри задыхался. Он все еще держал Анжелу, но силы покидали его. — Не стойте просто так! Они подошли ближе, и Эд протянул руку, его рука дрожала, когда он коснулся плеча девушки. Ее голова дернулась вверх, глаза расширились от такого глубокого ужаса, что он чуть не отшатнулся, но все же сумел устоять на ногах. Она совершенно замерла, крик замер у нее в горле, сменившись слабым всхлипыванием, когда ее пальцы сжались в кулаки. Рыдание сотрясло ее тело, ноги подкосились, и она упала на колени. Она уткнулась лицом в торс Джерри. Его собственное дыхание стало затрудненным, когда он притянул ее ближе, полностью обволакивая ее маленькую фигурку, его собственное тело образовало щит вокруг нее. Ткань его рубашки начала темнеть, впитывая кровь.

***

Времена года сменились. Осень уступила место зиме, которая в конце концов уступила весне, но в доме Ольги по-прежнему царил пронизывающий холод. Вещи Анжелы остались точно такими, какими она их оставила, никто не мог собраться с силами, чтобы убрать их. Цирк братьев Холл перешел в состояние анабиоза. Репетиции прекратились, тур был отменен, и Джерри официально объявил перерыв в работе труппы, что было встречено молчаливым согласием всех. Адам поселился со своей матерью. Он существовал на периферии жизни, спал и ел минимально, перемещаясь по комнатам как привидение. Вначале он пытался быть занятым, искал способы отвлечься, предлагал помощь полиции, даже обращался к соседям и бывшим одноклассникам своей дочери. Все усилия оказались тщетными. Расследование зашло в тупик из-за отсутствия вещественных доказательств и нехватки заслуживающих доверия версий. Все чаще его убежищем становился пол у окна, а единственным спутником бутылка. Каждую ночь он искал ее ошеломляющих объятий. Алкоголь обжигал горло и наполнял голову глухим гулом, но это было единственное временное спасение от безжалостной агонии. Постоянная дрожь, неподобающая его возрасту, охватила его руки. Ольга сделала робкую попытку прервать молчание. По вечерам она подходила и устраивалась рядом с ним, ее рука описывала медленные, успокаивающие круги по его спине. — Сынок, я здесь. Его ответом был пустой взгляд куда-то вдаль, а иногда и вообще никакой реакции. Часто он молчал, как будто ее слова никогда не доходили до него. Ночами его преследовали видения Анжелы. Иногда он резко просыпался, из его горла вырывался сдавленный крик, руки были прижаты к голове, как будто физическая агония могла вытеснить пустую боль в груди. День и ночь слились в единую неразличимую дымку. Колеблющийся свет за окном не имел никакого значения. Он сидел на полу, закутанный в поношенный халат, его глаза были прикованы к беззвучным, мерцающим кадрам новостей. Прозвенел дверной звонок, но он не пошевелился. Второй, более настойчивый звонок, за которым последовал резкий стук, наконец заставил его пошевелиться. Приложив значительные усилия, он поднялся и, шаркая, направился ко входу, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. На пороге стояла Диана. — Привет, — сказала она приглушенным голосом, словно обращаясь к раненому животному. Адам уставился на нее затуманенным взглядом, не выказывая никаких признаков узнавания. Потребовалось немало времени, чтобы ее личность пробилась сквозь туман горя и пренебрежения. Сквозь пелену алкоголя и усталости ее присутствие казалось призраком из забытой жизни. — Ди? — наконец выдохнул он, произнося имя шепотом. — Ты... как ты здесь оказалась? Она не стала сразу ничего объяснять, просто переступила порог и закрыла за собой дверь. В тесном коридоре стоял тяжелый запах перегара и пыли. Слабый аромат весеннего дождя и тонкого мыла исходил от ее пальто, резко диссонируя с аурой разложения, которая окутывала его, ароматом заброшенности и бездонной печали. Когда ее зрение привыкло к полумраку, она вобрала в себя эту сцену: бутылки, разбросанные как попало, потрескавшиеся фотографии на стенах, плотно задернутые шторы, отгородившие ее от мира. Сам воздух был горьким коктейлем из отбеливателя и отчаяния. Ее внимание вернулось к нему, и в это мгновение между ними возникло понимание, бессловесное и абсолютное. — Я увидела в газете, — начала она мягким, но уверенным тоном. — Я отказывалась в это верить. Потом Джерри все подтвердил. У меня не было другого выбора, кроме как прийти. Адам ничего не ответил. Он опустился обратно на половицы, его внимание было приковано к бутылке, как будто она была его единственным оставшимся товарищем. Он сделал большой глоток, прежде чем переключить внимание на Диану. Не говоря ни слова, она опустилась на пыльный пол рядом с ним, не обращая внимания на грязь, и обняла его за плечи. Он не отшатнулся от ее прикосновения, хотя слабая дрожь, пробежавшая по его телу, выдавала смятение, которое он не мог выразить словами. Когда он снова потянулся, чтобы поднять бутылку, Диана осторожно забрала ее у него из рук. Он не оказывал сопротивления, просто закрыл глаза, словно измученный безжалостным ритуалом забвения. — Джерри скоро возродит цирк, — пробормотала она, не отрывая взгляда от грязного пола. — Через месяц. Он считает, что пришло время вернуться. Адам промолчал. — Он хочет, чтобы ты был там, — продолжила Диана. — Как иллюзионист. Он настаивает, что без тебя представление лишено души. У него вырвался сухой, скрежещущий звук, словно пришел в движение давно не использовавшийся механизм. — Иллюзионист, — прошептал он. — Иллюзии кончились, Ди. Диана выдержала его усталый взгляд, не дрогнув. — Именно поэтому ты должен вернуться. Чтобы вернуть чудо себе. Когда он встретился с ней взглядом, то не нашел в нем ни следа жалости, только отражение своей собственной боли и упрямой решимости. Слова сформировались в его сознании, но рассыпались, не долетев до губ, растворившись в глухой тишине, которая стала его убежищем. — Месяц, — наконец повторил он, слова странно прозвучали в его устах. — Ты даешь мне месяц, чтобы собраться с мыслями? — Это временные рамки, — прямо заявила она. Между ними снова воцарилась тишина, нарушаемая только отдаленным рычанием автомобильного двигателя и низким лаем собаки снаружи. Диана осталась. Она не просила одобрения, просто констатировала свое присутствие как факт. Он подтвердил ее решение безмолвным жестом, когда она сняла пальто и направилась на кухню. Дом представлял собой не столько жилище, сколько памятник скорби. Вещи лежали там, где они упали, посуда в раковине образовывала шаткие башни, а занавески постарели и приобрели желтоватые оттенки. Каждая поверхность шептала о заброшенности. Ольга сидела в своем кресле, закрыв глаза. Она ничего не сказала, но когда Диана нашла тряпку для уборки и ведро, пожилая женщина ответила легким благодарным наклоном головы. — Я справлюсь, — мягко сказала Диана. — Тебе следует отдохнуть. Ответная улыбка Ольги была тонкой, но нежной. Диана работала часами, складывая заброшенное белье, мыла полы, счищала липкие остатки с подоконников и приводила запачканные кружки в некое подобие чистоты. Время от времени Адам материализовывался в дверном проеме, наблюдая за ее движениями, как будто она возвращала жизненную силу гниющим стенам. Затем он снова растворялся в тени, оставляя за собой запах табака и невысказанной ярости. — Ешь, — велела она в тот вечер, ставя перед ним тарелку супа. — Или ты умрешь. Хватит с нас смертей. Той ночью она спала на диване, укрывшись старым одеялом. Адам забаррикадировался в своей комнате. Ольга изнемогала в том же кресле, в котором сидела весь день. Наступило следующее утро, унылое и бесцветное. Бледный серый свет просачивался через грязное кухонное окно. Диана готовила кофе, а Ольга сидела за столом, закутавшись в вязаную шаль, грея руки о чашку с ромашковым чаем. — Тебе удалось отдохнуть? — голос Ольги был нежным, но в то же время полным присутствия. — Достаточно хорошо, — ответила Диана с нежной улыбкой. — Здесь какая-то особенная тишина. — Тишина? — Ольга склонила голову в знак молчаливого согласия. — Раньше в этом доме эхом отдавался смех. Ежедневно. Ольга тяжело вздохнула, ее руки сжались вокруг теплой керамики. — Спасибо, что приехала. Адам все держит в себе. А я не знаю, как с ним быть. Мать вроде как должна знать. Но он теперь будто не мой мальчик. — Он сломан, — заявила Диана без всякого притворства. — Мы постараемся вынести его на свет. По частям, если надо. Проблеск теплоты, похожий на зарождающуюся улыбку, смягчил выражение лица Ольги. — Ты добрая душа, Диана. Я помню, как он говорил о тебе. И достаточно положительно. — Он так и не овладел языком выраженных чувств, — Диана медленно помешивала кофе. — Мы оба в этом мастера. — Ты останешься надолго? — Насколько потребуется. Вашему сыну не помешает компания из старых знакомых. Ольга протянула руку, ее старческие тонкие пальцы коснулись руки Дианы. — Спасибо тебе, моя дорогая. Месяц пролетел с удивительной быстротой. В доме стало спокойнее, и в то же время, как ни парадоксально, светлее, озаренный постоянным общением Дианы. Она поддерживала порядок не только с помощью уборки, но и поддерживая Адама в те дни, когда встать с постели казалось непреодолимым подвигом. Неизбежное возрождение цирка бросило длинную тень на них всех, хрупкий фасад остановленной жизни не мог поддерживаться бесконечно. Как и было обещано, Джерри приехал за Адамом. Он пришел раньше, чем ожидалось, и когда дверь распахнулась, его внимание мгновенно привлекла Диана. Ее присутствие здесь было явно непредвиденным, и на мгновение черты его лица стали тщательно нейтральным полотном, ничего не выражающим. — Диана? — голос Джерри был напряжен. Он обвел взглядом комнату, словно ища какое-то оправдание ее присутствию. Он сделал один шаг вперед, оставаясь в дверном проеме. — Что ты здесь делаешь? Диана встретила его вопрос с непоколебимым спокойствием. — Я присматривала за Ольгой и Адамом, — заявила она. Джерри довольно долго изучал ее, пытаясь разгадать смысл ее присутствия здесь. Этот разговор стал непредвиденным осложнением, и он был явно выведен из равновесия. — Спасибо, — его голос был более мягким, чем он сам ожидал. Ольга наблюдала со стороны, выражение ее лица омрачила тихая меланхолия. Для нее возвращение в цирк означало больше, чем возобновление работы, это было прямое столкновение с трагедией, которая разрушила их жизни. Адам стоял в стороне, молчаливым часовым у окна, отвернувшись от комнаты. У его ног стояла дорожная сумка, резко контрастирующая с глубокой пустотой в его глазах. Он никак не отреагировал ни на прибытие Джерри, ни на напряженный обмен репликами, заполнивший комнату. Губы Джерри сжались в тонкую линию, когда он прошел дальше внутрь. Его внимание на мгновение привлекло направление Адама, но он обошелся без какого-либо приветствия. У него не было терпения выслушивать пустые формальности. — У нас нет времени, — категорично заявил он, обращаясь к напряженной линии спины Адама. — Ты готов? Адам медленно отвернулся от окна. Хотя его глаза сохраняли подобие сосредоточенности, огненный дух, который когда-то отличал его, полностью отсутствовал. — Да, — ответил он, и это слово прозвучало глухо и автоматически. — Ты справишься, — пробормотала Диана, и в ее голосе прозвучала мягкая, но твердая поддержка. — Не забывай, мы все тебя поддерживаем. Адам не произнес ни слова в ответ, лишь слегка, устало опустил подбородок. Он остро ощущал ее веру в него, что резко контрастировало с пустотой его собственных убеждений. Джерри перевел взгляд на Диану, затем снова на Адама с непроницаемым выражением лица. Не сказав больше ни слова, он повернулся и вышел, и хлопанье дверцы машины снаружи стало их единственным прощанием. День первый. Воздух был густым от пыли, старого дерева и давно забытого запаха грима. Все было на своих местах: палатки, выцветшие плакаты, знакомые голоса съемочной группы во время репетиций и переклички. И все же Адам чувствовал себя чужаком, актером, попавшим на съемочную площадку своей прошлой жизни. Он двигался медленно, как будто каждый шаг требовал сознательных усилий. Он автоматически отвечал на приветствия, кивая и натянуто, мимолетно улыбаясь. — Хорошо, что ты вернулся, Адам! — кто-то хлопнул его по плечу. А он только сильнее стиснул зубы. Диана постоянно была рядом. Она видела, как его взгляд скользил мимо людей, не находя опоры. Он удалился в свою гримерку. Все было точно так, как он оставил: пустые вешалки, зеркало, в трещинах которого все еще отражалось его прежнее отражение, ящик с реквизитом. Он сел в кресло и несколько минут не двигался, уставившись в пол. На полке стояла маленькая фотография Анжелы. Он не стал к ней прикасаться. Позже, когда звуки жизни снаружи стихли, Адам открыл старый кожаный чемодан, стоявший под столом. Там, среди тряпья и жестяных коробок, лежала фляжка. Он отвинтил крышку и сделал быстрый, знакомый глоток, тепло разлилось по его груди. Он надел старый пиджак и взял колоду карт, по крайней мере, он должен был появиться в главной палатке, чтобы успокоить Джерри. День второй. Цирк был оживленным ульем. Рабочие сцены боролись с оборудованием, акробаты отрабатывали свои номера, а из угла доносились горячие споры по поводу декораций. Джерри расхаживал по периметру ринга, что-то записывая в блокнот и отдавая быстрые приказы техническим специалистам. Позже прибыл Адам с покрасневшими глазами и изможденным лицом. Он мало спал, или, точнее, провел долгую ночь, сидя напротив бутылки, считая ее одновременно своим заклятым врагом и единственным доверенным лицом. В то утро он просто плеснул водой себе в лицо, прежде чем вернуться в палатку, где они ждали его. — Сегодня ты ведешь финал, — напомнил ему Джерри нейтральным тоном. — Нам нужно восстановить веру зрителей. И твою собственную. — Да, — пробормотал Адам. — Мою собственную... Его взгляд переместился на подвесной аппарат, где они с Анжелой демонстрировали свою фирменную иллюзию телепортации. Теперь ему предстояло делать это одному. Во время репетиции каждое движение давалось с трудом. Карты выпали у него из рук. Его концентрация была нарушена. В какой-то момент он совершенно пропустил реплику, и труппа погрузилась в неловкое молчание. — Ты в порядке? — спросила Диана, тихо подойдя к нему сзади. — В норме, — резко сказал он, не оборачиваясь. Ее глаза скользнули по линии его сжатых кулаков, по дрожи в плечах. — Просто плохо спал, — добавил он, его голос слегка смягчился. — Адам... — Я сказал, что со мной все в порядке! — рявкнул он, и несколько разговоров поблизости резко прекратились. Он резко отвернулся, мышцы его челюсти напряглись. Диана отступила на шаг, ее губы сжались в тонкую линию. Он пропустил выражение, промелькнувшее на ее лице в тот момент, выражение глубокого опасения, омраченного чувством, которое она еще не была готова определить. Позже, оставшись один в своей гримерке, Адам снова обратился к фляжке, чтобы ненадолго отвлечься. Первый глоток должен был унять дрожь в руках. Второй, чтобы заглушить шум в голове. Третий был просто для того, чтобы выдержать сокрушительный вес того, чтобы быть самим собой. День третий. Диана пришла в палатку перед рассветом, надеясь застать Адама до того, как дневная суматоха поглотит его. Он вышел из тени в солнцезащитных очках, хотя большой верх все еще был погружен во мрак. Лишенный сценического грима и какого-либо подобия улыбки, он двигался в пространстве, как призрак, бродящий по руинам своей прежней жизни. — Адам, мы можем поговорить? — осторожно спросила Диана. — Позже, — сказал он, протискиваясь мимо нее. — Мне нужно подготовиться. — Ты не... — Ди, пожалуйста, — перебил он, в его голосе уже слышалось раздражение. — Хватит. Она стояла как вкопанная, костяшки ее пальцев, сжимавших керамическую кружку, побелели. Он по-прежнему не обращал внимания на мелкую дрожь в ее руках. Утренняя репетиция была посвящена одной из их самых технически сложных иллюзий, исчезновению в камере, кульминацией которого является повторное появление высоко под куполом. Это было их коронное произведение, захватывающий дух подвиг, однажды исполненный с Анжелой. Теперь Адам пытался сделать это в одиночку. Его внимание было рассеяно, и в тумане он пропустил решающий личный осмотр оборудования стартовой платформы, священный ритуал, который он никогда раньше не пропускал. Его восприятие притупилось, он сделал беглый жест согласия помощнику, сосредоточившись на чем-то другом. Когда он ступил на платформу, от веревки донесся слабый, зловещий стон. Диана первой обратила внимание на звук. — Адам! — крикнула она, но ее предупреждение запоздало. Веревка оборвалась с тошнотворным треском. Падение было не прямым, страховочный трос зацепился, и его швырнуло вбок, на тяжелый выступ. Ошеломленная тишина на мгновение воцарилась в большом зале, прежде чем перерасти в хаос. — Он дышит! — крикнул акробат, его голос прорвался сквозь панику. Адам лежал на полу, обхватив голову руками, ошеломленный и дезориентированный. К нему потянулись руки, голоса звали Джерри, в круг света была воткнута аптечка первой помощи. Когда Джерри появился, его лицо представляло собой гранитную маску. — Что, черт возьми, это было? — спросил он низким, опасным шепотом. — Я в порядке, — пробормотал Адам, неуверенно поднимаясь на ноги. — Нет, — голос Джерри был резок, как удар хлыста. — Это нехорошо. Ты мог убиться. Труппа разошлась под его взглядом, оставив в шатре тревожную пустоту. Диана нашла его за кулисами, теребящим сигарету. Его руки дрожали так сильно, что пламя зажигалки гасло снова и снова. — Ты что, с ума сошел? — Теперь ее голос звучал по-другому, лишенный терпения, вибрирующий от ярости, порожденной неподдельным ужасом. — Не начинай, — прорычал Адам, не глядя на нее. — Мне не нужна твоя... — Что? — оборвала она его, заступив на его место. — "Твоя" что? Я только что видела, как ты чуть не умер! Я тяну тебя, Адам, я пытаюсь вытащить тебя обратно на свет, но ты отказываешься двигаться! Он наконец посмотрел на нее, его глаза были темными и отстраненными. Он открыл рот, но то, что вырвалось, было холодным и окончательным. — Это не твое дело. Отвали. — Что ты сказал? — прошептала она, краска отхлынула от ее лица. — Я сказал, оставь меня в покое, Ди. Я никогда не просил тебя исправлять меня, ясно? Он почти отвернулся, и в этот момент ее рука коснулась его щеки. Удар был быстрым и точным, звук отдался резким эхом в замкнутом пространстве. Это был не акт злого умысла, а вспышка такой глубокой боли, что она наконец пробила пелену его апатии. Он замер, чувствуя, как жар разливается по его коже, когда она развернулась и ушла, оставив его в сокрушительной тишине. Недели превратились в месяцы. Цирк продолжил свое путешествие, кочевой спектакль с фальшивыми ухмылками и сверкающим обманом. Незнакомые города проносились мимо окон, их обитатели представляли собой вращающуюся галерею загипнотизированных, непонимающих лиц. Вдали от центра внимания Адам отошел еще дальше на периферию, призраком преследуя свое собственное существование. Его выступления продолжались с технической точностью, но артистизм, страсть, сама суть, которые давали волшебную жизнь, исчезли. Он был пустым сосудом, исполняющим движения наизусть. Диана прекратила свои попытки конфронтации. Ее поддержка превратилась в бессловесный, отстраненный ритуал: у двери его трейлера появилась чистая рубашка, бутылка воды, приготовленная еда. Их общение сократилось до кратких, функциональных обменов. Она пришла к мрачному осознанию: никакая внешняя сила не могла вытащить его из пропасти, воля к восхождению должна была зародиться внутри него. Адам стал более искусно маскировать свой упадок сил. Его употребление алкоголя ограничивалось личными моментами, но свидетельства этого были заметны любому наблюдательному глазу: рассеянный блеск во взгляде, тщательно контролируемые шаги, которые не могли полностью скрыть его неуравновешенность, вездесущий кисло-сладкий запах, пропитавший его одежду. Прошел год. Цирк снова процветал как бизнес. Джерри выступал с взвешенными заявлениями перед журналистами, и публика регулярно награждала их бурными аплодисментами стоя. Но под блестящей поверхностью поселился глубокий холод, исходящий из самой сути постановки. Адам в основном молчал, его смех полностью отсутствовал. Он превратился в простое подобие Иллюзиониста, которым он когда-то был, просто выдерживая цикл от одного шоу к следующему. В их жизни воцарилась унылая, пепельная рутина. И тут тишину разорвал телефонный звонок. Его рука инстинктивно потянулась к трубке. Ответивший голос был усталым, процедурным и отстраненным. — Мистер Холл. Дело сдается в архив. Прошу прощения. Доказательств было недостаточно. Мы проверили каждую зацепку, допросили каждого потенциального свидетеля, но... — пауза, короткая и жестокая, удар в живот. — Мы больше ничего не можем сделать. На мгновение все замерло. Казалось, мир приглушил звуки и приглушил свет. Адам неподвижно стоял в пустом трейлере, телефон выскользнул из его онемевших пальцев и со звоном упал на пол. Следующее, что он помнил, стол был опрокинут, его дерево разлетелось в щепки. Зеркало треснуло, по стеклу расползлась паутина трещин. Он швырял все, до чего мог дотянуться: бутылку виски, книги, лампу, швырял их в стены, в потолок, в удушающую пустоту. Он взревел, грубый, бессловесный звук, который, казалось, разрывал его собственное горло. Затем, так же внезапно, как начался шторм, он закончился. Он сполз по стене и сел на пол, опустошенный. Джерри был в своем собственном трейлере, окруженный бухгалтерскими книгами и расписаниями, когда дверь распахнулась. Адам стоял на пороге с ввалившимися глазами, бледным лицом, заострившимся от горя. В руке он держал цилиндр, тот самый, который был неотъемлемой частью его образа, его артистизма, самой его жизни на протяжении стольких лет. Не говоря ни слова, он пересек комнату и швырнул шляпу на стол перед Джерри. — Я ухожу, — объявил Адам, его голос был хриплым и сдавленным, но в нем звучала абсолютная окончательность. — Я возвращаюсь к своей матери. Джерри медленно поднялся со стула, его внимание было приковано к цилиндру, как будто это была реликвия покойного. Когда его внимание переключилось на племянника, он впервые за многие годы увидел не исполнителя, а человека, раздетого догола потерей. — Это твое окончательное решение? — вопрос прозвучал мягче, чем он намеревался. Рот Адама изогнулся в мрачном, пустом подобии улыбки. Он повернулся и пошел прочь, позволив тишине послужить ему единственным ответом.

***

В другом месте, среди другого рода опустошения, Анжела сидела, дрожа, ее маленькое тельце цеплялось за Джерри, как будто он был единственной неподвижной точкой в зловещей, меняющейся реальности. Ее руки были покрыты липким налетом, лицо перепачкано засохшей кровью, но дикая ярость, сверкавшая в ее глазах, угасла, сменившись растерянным недоумением. Джерри крепко прижал ее к себе, его собственное тело было оплотом против бури. — Все в порядке, принцесса, — пробормотал он в ее волосы, не зная, должны ли эти слова успокоить ее или успокоить его самого. Рядом, плечом к плечу, стояли Эд и Мия, их лица были пепельного цвета. Их потряс не вид крови, который, как это ни парадоксально, стал почти привычным, а грубый, выворачивающий наизнанку звук рыданий девочки и явная, отчаянная сила, с которой она вцепилась в Джерри. Мия осторожно опустилась на пол и нежно положила руку на плечо Анжелы. Голова Анжелы медленно повернулась, ее глаза встретились с глазами Мии. Она попыталась вдохнуть, но у нее перехватило дыхание, в груди все сжалось. Источник слез иссяк, оставив только хрупкую дрожь истощения. Затем ее внимание вернулось к Джерри, на лице читалась безмолвная мольба о том, чтобы он стал якорем в рушащемся мире. Ее голос превратился в прерывистый шепот. — Что со мной не так? Он посмотрел на нее, готовый предложить еще больше пустых заверений, но выражение ее лица изменилось. Она как будто просыпалась, в ее глазах появилась ужасающая ясность. Она начинала понимать нечто ужасное. — Кто я? — спросила она, и в ее тоне не было паники, только леденящее душу, откровенное любопытство. Мия вздрогнула. Эд затаил дыхание. — Это... — Анжела медленно поднесла пальцы к вискам, как будто пытаясь физически уловить мысль. — Это была не я, не так ли? Тот, кто кричит... умоляет о помощи... Джерри на секунду закрыл глаза, безмолвно сдаваясь. — Я ведь не умерла, правда? — спросила она, снова глядя ему в глаза. — Скажи мне… пожалуйста, скажи мне, что это неправда. Челюсть Джерри сжалась. Он колебался слишком долго. Затем, выдавив слабую улыбку, сказал: — Нет, Анжела, нет! Конечно, нет! Ты жива. Ты прямо здесь. Я держу тебя за руку! Он прижал ее маленькие холодные руки к своей груди, туда, где его сердце билось в бешеном, неровном ритме, в отчаянной попытке убедить их обоих. Но Анжела не выглядела убежденной. Ее лицо было бледным, выражение устрашающе спокойным. Она дотронулась до собственного горла, словно впервые осознав, насколько замерзшей и напуганной она себя чувствует. — Такое чувство, что меня больше нет. — Что… ты помнишь? — голос Джерри дрогнул, и он постарался успокоиться. Она подняла на него покрасневшие, но ясные глаза и сказала тихо, почти неслышно: — Я помню, как шла домой. Улица казалась длиннее, чем обычно. Потом кто-то позвал меня по имени, как будто знал меня. Я оборачиваюсь... Джерри замер совершенно неподвижно. — Там был свет... тусклый, как от уличного фонаря. Потом кто-то схватил меня. Я попыталась закричать, но чья-то рука зажала мне рот. Ударила... а потом темно. Она прерывисто выдохнула и провела рукой по шее. — Я чувствую, как кто-то обнимает меня. Потом мне холодно... Джерри отшатнулся, словно от физического удара. Он смотрел на девочку с ошеломленным недоверием человека, столкнувшегося с привидением. Его поза резко выпрямилась, внезапное внутреннее ощущение опасности обострило выражение его лица. Его внимание переключилось на Эда и Мию, но они оставались неподвижными, их внимание было полностью поглощено Анжелой. — Мы должны вернуться, — сказал Джерри твердым, но выдававшим дрожь голосом. — В комнату. Тебе нужно отдохнуть. — Нет, — сказала Анжела, ее взгляд не дрогнул. — Я не хочу возвращаться туда. — Анжела, — он сделал шаг к ней, но она отпрянула. — Пожалуйста. Там безопасно. Там ты... — Я хочу увидеть папу. Почему я не могу поговорить с ним? Джерри открыл рот, но не издал ни звука. Он чувствовал, как тщательно выстроенная реальность рушится у него под ногами. — Он просто... не может прямо сейчас. Джерри схватился за висок, в его глазах вспыхнула паника. — Мы возвращаемся. Немедленно. — Нет, — сказала она, и ее голос приобрел новую, стальную твердость. — Я хочу увидеть папу. Прямо сейчас! Джерри резко выдохнул, нервный звук, когда он приготовился возразить, но, прежде чем он успел заговорить, Мия шагнула вперед. Она двигалась медленно, словно преодолевая тяжелую тишину. Она остановилась перед ним и подняла глаза. В выражении ее лица не было гнева, только глубокая усталость, та, что слишком быстро овладевает детьми, когда взрослые, которым они доверяют, подводят их. — Хватит, — сказала она спокойно, но твердо. — Мы тоже слышали подобное. Поза Джерри стала напряженной, между его бровями образовалась глубокая складка, когда его внимание сосредоточилось на ней. В глубине ее глаз он увидел подтверждение своего страха: дезориентацию, нарастающий ужас и первое, леденящее душу осознание того, что он теряет контроль над ситуацией. — Мы не любим ложь, — добавил Эд, понизив голос, но слова прозвучали резче. — Нам тоже лгали. Нам обещали "дом". Голова Мии опустилась в неуловимом, подтверждающем движении, ее рука твердой тяжестью легла на плечо Анжелы. — Она заслуживает правды, — пробормотала Мия, не сводя глаз с Джерри. — Как бы сильно это ни ранило. Как бы яростно ты ни хотел ее защитить. Джерри опустил глаза, чувствуя, как на него давит тяжесть их суждения. Анжела слушала, стиснув свои маленькие ручки, как будто боялась, что они тоже могут раствориться, как мир, который она когда-то знала. — Скажи мне правду, дядя, — прошептала она. Их слова повисли в воздухе, их объединенное внимание, сознательное, трезвое, слишком зрелое для своего возраста, навалилось на него. Но его собственный страх был более могущественной силой: ужас от признания в том, что он сам не понимает, кто или что стоит перед ним. Глаза Анжелы по-прежнему были прикованы к нему, ожидая объяснений, которые он был не в силах дать. — Я… — пробормотал он. — Я не могу... Он неловко протянул руку, как будто боялся, что она разобьется от его прикосновения. Но ее маленькие холодные пальцы скользнули в его ладонь. Он крепко сжал их, затем повернулся к Эду и Мии. — Но он может. — Кто? — спросил Эд, но Джерри уже вел Анжелу по полутемному коридору, который углублялся в лабиринт закулисья. Мия и Эд переглянулись и последовали за ними. Пыль приглушала их шаги. С каждым поворотом мир становился все тише, словно затаив дыхание, дрожа на грани невысказанных истин. Джерри прошептал едва слышным голосом хрупкую молитву. — Он должен знать, как с тобой разговаривать. Он ведь твой отец.

***

Кончик сигареты слабо светился в полумраке за кулисами. Джерри сидел на ящике, прислонившись к стене, и выглядел на десять лет старше. В зале пахло дымом и усталостью. Он уставился в темноту, где обычно тренировались акробаты, но сцена была пуста. Шаги Дианы были тихими, но он сразу же их услышал. Он не обернулся. — Джерри, ты не видел Адама? — ее голос был тише, чем обычно, мягче. — Я... мне нужно поговорить с ним. Извиниться. Я слишком остро среагировала. Он глубоко затянулся, задержал дым в легких и медленно выдохнул через нос. Только тогда он повернул голову. — Он уехал, — сказал он ровным голосом. — Прошлой ночью. К своей матери. Диана стояла неподвижно, хватая ртом воздух. — Уехал? — Бросил свой цилиндр на мой стол. Как будто это был мусор. Сказал, что уходит. Диана подошла ближе, закусив губу. — И ты просто позволил ему уйти? — А что еще мне оставалось делать? — в голосе Джерри звучала горечь. — В последнее время он никого не слушал. Даже себя. И вообще, я похож на какого-то тюремщика? Его сигарета догорела, он бросил ее и раздавил каблуком. Воцарилась тяжелая тишина, пустая и глубокая, как тишина после смерти, хотя никто не умер. — Может быть, он вернется, — рискнула предположить она слабым голосом. — Может и нет, — возразил Джерри. — Похож на своего отца. Два идиота. После разговора с Джерри в голове Дианы царил полный беспорядок. Она лежала на своей раскладушке в трейлере, уставившись в потолок, где раскачивающаяся лампочка отбрасывала тени, похожие на оборванные крылья. Она пыталась убедить себя, что Адам просто остывает, справляется со своей болью обычным способом. Но холодный ужас пульсировал в ее груди, ощущение чего-то фундаментально неправильного. Она решила позвонить его матери. — Здравствуйте, миссис Ольга? — Да? — Это Диана. Адам с вами? — Прости? — женщина сделала паузу, и тишина на линии стала зловещей. — Его здесь нет. Он не приезжал. — Что? — голос Дианы дрожал. — Вы уверены? — Абсолютно. Я даже не знала, что он должен был. — вздох на другом конце трубки. — Диана, у вас все хорошо? Алло? Диана повесила трубку и несколько секунд смотрела в никуда. Ее пальцы крепче сжали маленькую подарочную коробку. Сердце сжалось от предчувствия ужаса. Она села за свой стол, достала блокнот, карту штата и ручку. Она обвела кружком последний город, где выступала труппа, затем начала перечислять мотели, недорогие отели, любое место, где он мог спрятаться. Она вспомнила, как однажды он исчез в мотеле, заплатив за две недели вперед. Она начала звонить по номерам из телефонной книги, представляясь сестрой, иногда невестой. Некоторые бросали трубку, другие обещали перезвонить, если он появится. Она записала адреса, имена, время. Все вручную, цепляясь за хрупкую надежду, что он все еще рядом, просто не хочет, чтобы его нашли. Она носила подарок в кармане пальто, он казался тяжелым, как камень, но она не могла заставить себя выбросить его. Дни слились в монотонный цикл звонков, поездок на автобусе и тупиковых разговоров, которые оставляли горький осадок в ее душе. Диана продолжала свой методичный поиск, медленно и неуклонно, словно поворачивала колесо поезда, которым никто больше не хотел управлять. Иногда она заходила в закусочные, заказывала кофе и просматривала местные газеты в поисках какой-нибудь зацепки. Она заполнила свой блокнот названиями всех отелей. На второй неделе она оказалась в маленьком городке недалеко от границы штата. Место казалось заброшенным: с вывесок облупилась краска, на обочине валялись спущенные шины, сам воздух казался застоявшимся. Телефонная будка скрипнула, когда она вошла. Голос на другом конце провода принадлежал пожилому мужчине. — Хм... у нас был такой мужчина. Модный костюм, помятый вид, лет сорока. Но это было, наверное, неделю назад. — Точно? — сердце Дианы бешено заколотилось. — Не помню точно лица. Заплатил вперед. Не любил, когда его беспокоили. Потом просто исчез. — Он что-нибудь оставил после себя? — Ничего. Пустая комната, пепельница, полная окурков, и груда пустых бутылок. Связь прервалась с последним щелчком. Диана осталась в телефонной будке, ее тело было приковано к месту, зажатое между тлеющими угольками надежды и холодной пустотой отчаяния. Это была подсказка, но призрачная, просто еще одно пустое место, еще одна тропинка, ведущая в никуда. Позже, сидя в машине у обочины, она тупо уставилась в свой блокнот. Страницы представляли собой паутину перечеркнутых строк, адресов и телефонных номеров, безумную картографию неудач. Порыв ветра сотряс открытое окно, заставив затрепетать выцветшие занавески и ее онемевшие пальцы теребить бумагу. — Где ты, Адам? — прошептала она в гнетущей тишине. В ту ночь усталость наконец заставила ее остановиться на заправочной станции. Пока девушка ждала свой кофе, она чувствовала, что ее энергия утекает, как вода сквозь песок. — Все в порядке, мэм? — спросил парень за стойкой, на его лице читалась вечная юношеская усталость. — Да, — солгала она, обеими руками сжимая пластиковый стаканчик. — Я просто… ищу кое-кого. Он артист. Фокусник. Высокий, рыжеволосый. Возможно, проходил здесь. Парень пожал плечами, затем прищурился, припоминая. — Фокусник, говоришь? Может быть, это совпадение, но пару дней назад у нас здесь был странный тип. Я видел, как он вытащил монету из-за уха ребенка. Поехал в сторону старых придорожных мотелей. Диана затаила дыхание. — Где? — Мотель «Роуз Гарден». Примерно в десяти милях вниз по шоссе. — Спасибо, — тихо сказала она, чувствуя, как в ее груди вспыхивает хрупкая искра. Дорога к мотелю тянулась сквозь густую, глухую ночь. Подарочная коробка лежала на пассажирском сиденье, ее ленточка резко контрастировала с полумраком. Сам мотель стоял в стороне от дороги, его краска облупилась, как на декорациях забытой пьесы. Диана вышла, прижала коробку к груди и направилась к офису, едва касаясь ногами земли. — Я ищу мужчину. Возможно, он остановился здесь. Адам Холл. Худощавый, высокий, рыжеватые волосы... Старик за стойкой прищурился, жуя зубочистку. — Шестнадцатый номер. Мир, казалось, накренился вокруг своей оси. Диана замерла. Она приготовилась ко всему: еще одному отъезду, слабому следу, вообще ничему. Но не к этому. Не к его присутствию здесь. Она почти пробежала вдоль ряда дверей, держа коробку перед собой как талисман. Она добралась до двери и постучала один раз. Тишина. Второй раз. Дверь была не заперта. — Адам? — тихо позвала она, словно вступая в священное, ужасное пространство. — Это я... Ди... Абсолютная тьма. Тяжелые шторы были плотно задернуты, отгораживая мир. Воздух был густым и затхлым, тяжелым от приторного, сладковато-гнилостного запаха дешевого виски и заброшенности. Хруст битого стекла под ее каблуками был единственным звуком, резким и навязчивым в тишине. Подарочная коробка дрожала в ее нетвердой руке. Она заставила себя сделать шаг вперед, затем другой, глубже в гнетущий мрак. — Адам? — спросила Диана снова. Внутренний холод понимания охватил ее за мгновение до того, как зрение прояснилось. У стены висела фигура. Веревка. Сдавленное горло. Безвольно свисающие конечности. Голова была повернута под жестоким, неестественным углом, темная пустота там, где должно было быть лицо. Подарочная коробка выпала из ее онемевших пальцев, ударившись об пол с приглушенным последним звуком. Ноги подкосились. Весь ее дух содрогнулся, отвергая ужас, который ее разум еще не мог сформировать. Крик зародился в ее груди, но не нашел выхода, душа ее нарастающей волной чистой черноты. Она наклонилась вперед, руки ее сильно дрожали, сердце бешеным зверем билось о свою клетку. Затем раздался звук, высокий, резкий визг, который, казалось, разорвал саму суть комнаты. Это был не человеческий крик, а первобытный вопль, звук разрушающейся реальности. Это был последний, отчаянный бунт против открывшегося перед ней зрелища. Когда силы покинули ее, символ ее надежды покатился по грязным половицам. Крик не остался без ответа. Секретарша материализовалась в дверях, словно вызванная самим звуком. Моргая в полумраке, он разглядел растрепанную женщину на полу с широко раскрытыми и пустыми глазами. Упавшая коробка. Куча пустых бутылок. Его взгляд переместился вверх, и его лицо сморщилось. Он отшатнулся, ударившись плечом о дверной косяк, сдавленное ругательство вырвалось у него, когда он зажал рот рукой. — Боже мой! Он бросился к телефону в номере, его большой палец шарил по кнопкам. — Полиция? Мотель «Роуз Гарден», комната шестнадцать. Самоубийство! Мужчина. Повешен. И здесь женщина... в шоке. — голос дрогнул. — Пожалуйста, поторопитесь! Внезапные, беззвучные вспышки синих и красных огней нарушили темноту, их появление было пугающе быстрым для такого пустынного места. За визгом тормозов последовал химический свет, выбеливший выцветшую вывеску мотеля, на которой не хватало двух букв. Полицейские приступили к своей работе в спокойном, процедурном ритме. Секретарь в приемной с пепельным лицом сделал жест нетвердой рукой. Безжизненные глаза уставились в заляпанный алкоголем пол. Офицер присел на корточки, его пальцы нащупывали пульс, которого, как он знал, не было. Диана сидела в стороне, ее спина была прижата к дешевой обшивке стены. Глаза были открыты, но невидящие. Руки мертвым грузом лежали на коленях, губы выдавали слабую, постоянную дрожь. — Мэм? — Голос был спокойным, почти нежным. — Мы из полиции. Детектив Вестрюк. Вы можете назвать нам свое имя? Одно-единственное медленное моргание. Затем она едва заметно опустила подбородок. — Диана Кларк. — Слова были произнесены прерывистым шепотом, звук, который она не узнала как свой собственный. — Вы знали его? — спросил он. — Да... мы работали вместе. Пока один офицер поддерживал свой тихий диалог, остальные исполняли мрачный, методичный танец сбора улик. — Когда вы его нашли? — Несколько минут назад. Я только что приехала... — она сглотнула из-за боли в горле. — Я хотела сделать ему сюрприз. Просто поговорить. Дверь была не заперта. Полицейский сделал пометку в своем блокноте. — Все указывает на самоубийство. Однако нам нужно, чтобы вы дали официальное заявление в участке.

***

Телефонный звонок прорезал тишину. — Джерри Холл слушает. Голос на другом конце провода был спокойным, профессиональным, и потребовалось мгновение, чтобы смысл дошел до него. Офицер передавал информацию о теле, обнаруженном в мотеле, явном самоубийстве, номер шестнадцать. Постепенно слова потеряли свою форму, растворившись в глухом, непрекращающемся гуле, звуке, который отражал отдаленный городской гул за его окном. Джерри оперся о стол, трубка стала холодной, чужеродной тяжестью в его руке. Когда голос смолк, он не прервал звонок. Его хватка просто ослабла, и телефонная трубка упала, повиснув на шнуре в форме маятника, прежде чем резко ударилась о половицы. Казалось, сам воздух свернулся. Он почувствовал, как его сущность испаряется, оставляя пустое пространство после финального, разрушительного акта. Упал стул. Затем другой. Стеклянная пепельница разлетелась о стену, ее разрушение поглотила огромная, безмолвная пустота, разрастающаяся внутри него. Его дыхание сбилось, неглубокий, механический процесс, как будто ядро его существа давным-давно отключилось. Ноги подкосились, и он опустился на колени. Слез не было, только разъедающий, обжигающий ужас, густой и горячий клубок в груди. Это был смертельный удар. Окончательное, абсолютное разрушение его мира. Его родители, его брат, его внучатая племянница, все исчезли. Теперь и племянник. Основы его жизни: семья, цирк, сама проклятая сцена, рассыпались в прах, оставив только горькое презрение к существованию, которое он построил. Его внимание переключилось на бесконечные свободные места, где когда-то светились очарованием детские лица. Теперь все казалось призрачным воспоминанием, собственностью другого человека в другой, невозвратимой жизни. На следующее утро Джерри решительно направился к офисному сейфу. Он достал папку: документы, лицензии, контракты. Инструменты, необходимые, чтобы покончить со всем этим. Он заполнял бланки о расторжении контракта в устойчивом, непрерывном ритме, без пауз подписывая свое имя. Теперь бремя было слишком велико, чтобы его нести. Цирк давно умер, его душа угасла вместе с его братом, с Адамом, с маленькой девочкой, у которой так и не было шанса повзрослеть. Он направлялся в мэрию, когда его перехватили у дверей. Двое мужчин в строгих костюмах, представители правления, инвесторы. — Вы не можете этого сделать. У вас есть обязательства по контракту. Выступления. Финансовые обязательства. Джерри ничего не сказал. Он просто смотрел на них, как смотрят на влажную землю на свежей семейной могиле. — Это мое! Я его построил. И я его закрываю, — сказал он хриплым, ржавым голосом. — Боюсь, это больше не только ваше. Цирк является корпорацией. Вы всего лишь его публичное лицо. Его руки сжались в кулаки, ногти оставляли серповидные раны на его собственной плоти. Крик зародился в его горле, первобытное желание превратить его мир в щепки и пепел. И все же он оставался неподвижным, как статуя, вынужденная терпеть звук систематического демонтажа его собственного авторитета. На следующий день он упаковал единственный чемодан с траурной деловитостью, выбрав только реликвии личной истории: темный костюм, потускневший резак для сигар, небольшую пачку писем своего брата, печати на которых все еще не были сломаны. Процесс занял считанные минуты. Это было пугающе просто, как будто нити, связывающие его с собственной жизнью, уже были разорваны. Он прошел последний бой среди выцветших плакатов и пустых гримерных. Никто не попрощался, никто не попытался вмешаться. Он купил билет в город, выбранный наугад, отказавшись от больших крыш и арен, названий, которые теперь значили меньше, чем пыль. В поезде он уставился в окно, наблюдая, как вереница платформ и городов расплывается в размытое пятно мест, которые он никогда не хотел видеть снова. Но его побег был недолгим. На второй остановке они уже ждали его. Материализовался мужчина в строгом костюме, его голос был холоден, когда он декламировал на юридическом языке пункт пятый, подраздел "С", "Обязанности исполнительного директора". Эти слова таили в себе ловушку: финансовые санкции, уголовная ответственность. Ему сообщили, что он не может уйти в отставку, он может только попытаться исчезнуть. И даже на эту фундаментальную свободу, как стало ясно, он больше не мог претендовать. Ироничный смех, казалось, эхом отдавался в монотонном потоке зимних пейзажей. Похороны были суровыми, подавленными. Ни фанфар, ни зрелища. Просто скромная церковь, размокшая земля и безжалостный проливной дождь. Казалось, само небо скрывает свой свет. Присутствовала большая часть труппы, на их лицах читалась общая усталость. Ольга стояла на коленях у гроба, ее хрупкое тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Кто-то положил цилиндр на сердце Адама. Многие присутствующие изучали землю, в то время как горстка уставилась на гроб, словно желая, чтобы это была иллюзия. Мартин стоял в стороне от остальных, вцепившись пальцами в шершавую кору дерева, и беззвучные слезы текли по его грязному лицу. Диана осталась на своем месте рядом с Ольгой. Ее собственное лицо было сухим, но глубокая усталость на уровне души запечатлелась в сжатых челюстях, что было более красноречивым свидетельством горя, чем любые рыдания. В руках она держала цилиндр, который Адам бросил на стол Джерри. Она подошла и положила его на гроб с нежной аккуратностью, произнося безмолвную надгробную речь. Джерри отсутствовал. Его неявка сама по себе была ожидаемой трагедией. Он растворился во тьме, которую нес в себе. Не было ни звонков, ни сообщений, ни ответов. У него не было возможности еще раз попрощаться. Диана понимала эту пустоту, она глубоко ощущала ее очертания. После безжалостного потока потерь старик просто исчез. В последующие дни труппа превратилась в призрак своей прежней сущности. Артисты, которые когда-то излучали страсть, теперь были пустыми сосудами, исполняющими бессмысленные движения. Репетиции были роботизированными, любое проявление радости было хрупким и недолговечным. Цирк, когда-то яркое вместилище чудес, теперь стоял как могила. Диана и Мартин оказались сидящими в темном углу главного шатра, рядом с бездействующей сценой. Мартин выдохнул дым в тишину, его взгляд был устремлен в никуда. Диана просто наблюдала, наблюдая, как последние проблески жизненной силы покидают людей вокруг них. — Я ухожу, — сказала Диана спокойным, лишенным эмоций голосом. — Ты серьезно? — Мартин повернулся к ней, его глаза затуманились от усталости. — Да. Джерри пропал, от него ни слуху, ни духу. Если он оставил всю свою жизнь просто так, я больше не могу тут находиться. — Что ты собираешься делать? — Я молода. Вся жизнь впереди. Найду куда поддаться. — Что ж… удачи. — А ты? — Я не знаю. Может быть, вернусь к бабушке. На следующий день Диана собрала свои вещи без церемоний, не бросив после себя ни долгих взглядов, ни прощальных слов. Шорох ее пальто громко отдавался в тишине палатки, каждый шаг был последней, отдающейся эхом нотой в симфонии их общего конца. Она не смотрела на людей, мимо которых проходила. Мартин увидел ее и понимающе кивнул. Он тоже почувствовал, что их путешествие подошло к концу. Цирк умер, и они были его последними призраками. Диана не обратила на него внимания. Она прошла мимо, не замедляя шага, и вышла из палатки. Мартин долго стоял в тени, глядя на то место, где она только что была. В нем не было ни гнева, ни сожаления. Это был просто конец. Он тоже скоро уйдет.