Под куполом цирка

Июль, 1980 Маленький прибрежный городок с узкими улочками, где местные магазины стояли, как фотографии в цвете сепия, их контуры смягчены временем и соленым воздухом. Здесь не было ярких неоновых вывесок, только буквы, нарисованные вручную на выветрившемся дереве. Посетителю это могло показаться остановкой в забытом уголке мира. Для Дианы это было новое начало, место, где ее прошлое, хотя и оставалось неясным силуэтом на горизонте, не цеплялось за нее по пятам. Каждое утро она приходила на работу в кафе, расположенное у дороги, всего в нескольких шагах от пляжа. Это было уютное заведение, где витал густой аромат шипящего бекона, дрожжевых пончиков и кофе, достаточно крепкого, чтобы вернуть уставших к жизни. Столы освещались мягким светом маленьких ламп, стены были украшены ракушками, выцветшими картами и рыболовными сетями, купленными на местных рынках. Диана начала работать здесь после ухода из цирка, согласившись на новую роль, которая не требовала грима и блесток. Здесь она была просто женщиной в униформе, сером фартуке и часто с растрепанной ветром прической. Работа была нетребовательной, и она находила в ней тихое удовлетворение. Диана дорожила перерывами между посетителями, моментами, которые она могла провести, сидя за стойкой бара, болтая ногами и наблюдая за залитой солнцем улицей за окном. Именно в кафе она познакомилась с Лили, молодой девушкой с блестящей копной рыжих волос и непринужденными, прямодушными манерами. Лили была ее полной противоположностью: уверенная в себе, многословная и искрометная. В первый день Дианы Лили, едва взглянув на ее тихое присутствие, сразу предложила разделить с ней обеденный перерыв. — Не хочешь присоединиться? — спросила девушка. Диана лишь одобрительно улыбнулась в ответ. Лили стала первым настоящим другом в этой новой жизни. Они выкуривали по одной сигарете в день на заднем дворе кафе, рассказывали истории о своих разочарованиях и смеялись над абсурдностью запросов посетителей. Были и недовольства. Иногда Диана задавалась вопросом, правильно ли она поступила. Но каждое утро всплывали воспоминания о кошмарах из ее прошлой жизни, и она отгоняла эту мысль. Здесь же была в безопасность. Здесь она могла провести день, ни о чем не думая. По вечерам Диана часто прогуливалась по пляжу, позволяя прохладному морскому воздуху очистить ее легкие и разум. Природа вокруг была настолько живой, что она порой ощущала себя частью этого мира. Жизнь казалась простой, как соляные узоры, оставленные приливом на песке. Тем не менее, по прошествии месяцев сама эта простота начала вызывать беспокойство. Новая жизнь обрела видимость нормальности, если не считать ночных кошмаров. Каждую ночь она просыпалась в холодном поту, кожа была липкой, и ощущение всегда было одно и то же: в ее снах появлялся Адам, не такой, каким она помнила его при жизни, с его волшебным обаянием, а как искаженное, зловещее эхо прежнего себя. Беспокойство начало просачиваться в ее жизнь. Подавая кофе или убирая со стола тарелку, она чувствовала отчетливое уверенность в том, что кто-то сидит позади нее и наблюдает, даже когда стулья были пусты. Иногда она ловила его отражение в витрине магазина или настенном зеркале, но, когда поворачивалась, место было пустым. Этот знакомый страх начал вплетаться в ткань повседневной жизни, медленно, незаметно поглощая ее. Ощущение призрачного присутствия стало постоянным, и с каждым днем Диана чувствовала, что хватка над реальностью ослабевает. Лили заметила. Она видела, как жизненная сила утекает из Дианы, ее улыбки становятся натянутыми, внимание часто устремляется далеко за горизонт. Однажды, когда они сидели за столом в кафе и болтали о пустяках, лицо Лили вдруг стало серьезным. — Знаешь, тебе нужно с кем-нибудь поговорить. Если тебя что-то тяготит. Диана выдержала обеспокоенный взгляд подруги на мгновение, прежде чем отвернуться. — Все в порядке. Просто... трудные ночи, — ответила та с натянутой и неубедительной улыбкой. Лили осталась при своем мнении, но не стала настаивать. Она предположила, что Диана просто устала от потрясений, связанных с переездом, возможно, была подавлена. И, может, отчасти это было правдой, возможно, она слишком быстро привязалась к новому месту, чрезмерно веря в обещание спокойной жизни. Эта хрупкая вера сохранялась до той самой ночи, когда опасения начали укрепляться. 15 июля, Вторник, 23:17 Диана вернулась домой поздно. Несколько засидевшихся посетителей задержались в кафе дольше, чем ей хотелось. Город был безлюден, как это часто бывало в этот час. Уличные фонари отбрасывали мерцающие блики на мокрый от дождя тротуар. Когда она проходила мимо определенного дома, внезапный первобытный холод пробрал тонкие волоски у нее на руках. В ушах зазвенело, пульс участился, и она инстинктивно ускорила шаги. Чем ближе она подходила к своей двери, тем ощутимее становилось давление, безошибочное ощущение того, что за ней наблюдают. В маленькой квартирке ее ждала тяжелая ситуация. Диана опустилась на кровать, нервно оглядывая комнату. Из крана капала вода с настойчивым металлическим звоном. Чайник на плите зашипел, словно протестуя. Фоновое радио в углу издавало странные, искаженные помехи, которые, казалось, формировали почти слова, искаженные и перевернутые. Она отмахнулась от них и направилась на кухню, открыв ящик с лекарствами. Еще одна доза. День казался неполным без таблеток. Они успокаивали, подавляли мысли, убивали тревогу. Усевшись за стол, Диана достала блокнот, намереваясь сделать свои обычные рассеянные заметки. Страница была новой, но в одном углу уже было выгравировано слабым незнакомым почерком: "Скучаешь?". Рука замерла. Она попыталась стереть слова, но чернила закровоточили, как свежая рана, пятно темнело и расползалось, как будто сочилось из самой сердцевины бумаги. Диана оттолкнула блокнот. Страница была чистой. Никаких следов. Послание исчезло. Минуту она просто приходила в себя. Звонок разорвал эту хрупкую тишину. Стационарный телефон на кухонном столе зазвонил так, словно его ударило током. Сильная дрожь пробежала по ее телу, сердце бешено заколотилось. Диана медленно поднялась, тяжело ступая по половицам. И сняла трубку. — Алло? — слова задрожали в воздухе. — Кто это? Ответом был вздох. Тихий, почти призрачный, как будто кто-то держал трубку на большом расстоянии. Костяшки ее пальцев, сжимавших пластик, побелели, в груди перехватило воздух. Она стояла как вкопанная, прижав трубку к уху, вглядываясь в гнетущую темноту своей квартиры. Трубка вернулась на рычаг телефона. — Боже, — прошептала она в пустоту. — Это просто переутомление. Мерещится всякое... Диана вернулась в гостиную, но теплый свет лампы, одеяло и остатки ее кофе утратили свою успокаивающую силу. Сам воздух казался слегка искаженным, как будто пространство было тщательно перестроено в ее отсутствие. На кухне с громким треском захлопнулась дверца шкафа, за ней другая. Из ванной донесся отчетливый звук раскалывающейся плитки. Диана бросилась обследовать каждую комнату по очереди: буфет, ванную, спальню. Все было пусто, все замки заперты. Это было так, как будто злоумышленник пытался идеально восстановить картину, но ошибся в размещении каждого элемента на волосок. Возвращаясь в гостиную, она услышала слабый, почти незаметный щелчок. Диана повернулась к телефону. Трубка была снята с рычага и болталась на шнуре, как зловещий маятник, мягко постукивая о стену. В груди у нее образовалась холодная тяжесть. Затем из кухни донесся новый звук, медленный, скрежещущий скрежет, словно ногтями скребли по стене. Скрежещущий звук не заставил ее затаить дыхание, он вытеснил воздух из ее легких внезапным, потрясенным выдохом, как будто она была физически поражена невозможным. Она сделала осторожный шаг в сторону кухни, ее движения были неторопливыми, как будто она шла по хрупкой поверхности. Половицы застонали. Воздух стал плотным, разнося странный, влажный запах, запах гнилой земли, могилы. Еще шаг. Царапанье продолжалось, теперь беспорядочное и неистовое, как будто пальцы дрожали, царапая поверхность. Через полуоткрытую дверь на нее смотрело собственное отражение в темном окне. Но отражение не показало кухни позади, только пустоту и высокий силуэт, стоящий там, где никого не должно быть. Она резко обернулась. Здесь ничего. Здесь никого. Только свежая неровная царапина на обоях, словно вырезанная гвоздем. Диана, спотыкаясь, подошла к аптечке, ее руки дрожали так сильно, что она нащупала пузырек с таблетками. Она упала на пол, рассыпав содержимое. Она упала на колени, пытаясь собрать маленькие круглые таблетки, как будто от этого зависело ее здравомыслие, сама ее жизнь. Внезапно ожило радио, что было невозможно, поскольку оно было отключено от сети. Цирковой марш, пустой и гротескно жизнерадостный, звучал из старого динамика искаженно, словно пластинка, прокрученная слишком много раз. Она подползла к нему и выдернула шнур питания из стены. Музыка нарастала, становясь громче и быстрее. Искаженная тень извивалась на стене, насмехаясь над ней. Она, пошатываясь, выпрямилась, из нее вырвался крик, когда она зажала уши руками, но звук уже был внутри ее черепа. — Оставь меня в покое! — закричала она в удушающую пустоту. В это мгновение в зеркале кухонного шкафчика материализовалась фигура: сутулая, голова склонилась набок, как у выброшенной марионетки. Оно оставалось неподвижным, просто наблюдая. Поверхность зеркала покрылась паутиной трещин. Телефон зазвонил снова, но она не стала отвечать. Что бы ни было на другом конце провода, она отказывалась слушать. В конце концов, звонки прекратились. Двигаясь с предельной осторожностью, почти паря, Диана вернулась в спальню, закрыла дверь и повернула замок. Она опустилась на кровать, вытирая лицо, ее кожа была влажной, как будто она стояла в шторм. В неповрежденном зеркале на дверце шкафа отражалось ее собственное лицо, но с глазами такими же воспаленными и красными, как у человека, прошедшего сквозь огонь и вышедшего невредимым. — Это просто стресс, — объявила она на весь зал слишком громким голосом. — Ты устала. Ей нужно было лечь, уснуть. Плотно завернувшись в одеяло, она свернулась калачиком, ища темного, безмолвного убежища. Таблетки подействовали быстро, размыв границы комнаты и приглушив внутреннюю какофонию. Она уже погружалась в забытье, когда из-за двери спальни донесся тихий шорох, звук чего-то осторожно передвигающегося по половицам. Она зажмурилась, плотнее прижав колени к груди, и начала напевать себе под нос: — Если я не смотрю, там ничего нет. Если я этого не слышу, это ненастоящее. Воцарилась глубокая тишина, настолько абсолютная, что казалось, будто вся квартира перестала существовать. И затем голос, слабый и хриплый, словно поднимающийся со дна колодца, прошептал в тишине: — Диана... 16 июля, Среда, 7:30 Рассвет. На следующее утро квартира затаила дыхание, тишину нарушали отдаленные звуки улицы: стук каблуков внизу, жужжание соседской кофеварки. Солнечный свет ложился на пол ровными геометрическими очертаниями, отчего ночные кошмары казались лихорадочным сном. Диана сидела за столом, наблюдая, как темные завитки из ее чашки растворяются в молоке, бесформенные, похожие на чернила узоры растекаются и исчезают. Ее тело двигалось на автопилоте, как транспортное средство, работающее на обычном топливе. Она надела свою униформу: светло-голубую рубашку, чистый фартук, ее волосы были собраны в пучок. Она нанесла еще немного румян, чтобы скрыть бледность, и обошлась без помады. Флакончик с таблетками она инстинктивно сунула в карман, необходимая предосторожность. В кафе царила обычная какофония звяканья тарелок и накладывающихся друг на друга голосов, заказов на вафли, жалоб на кофе со льдом, небылиц рыбаков об акуле. — Доброе утро, Ди, — прощебетала Лили, ставя тарелку с блинами на столешницу. — Ты выглядишь так, словно боролась с призраком и проиграла. — Почти не спала, — ответила Диана, наливая кофе твердой рукой, которой не чувствовала. — Странные сны. Лили сочувственно прищелкнула языком. — Хочешь поговорить об этом? Диана выдавила слабую улыбку. Предстоящий день казался знакомым и обманчиво простым, но стойкая дрожь страха оставалась глубоко в ее груди. Страх не исчез. Он просто ушел в настороженную тишину. В сумерках, покидая закусочную, она чувствовала себя так, словно выныривает из песчаной бури, усталой, иссушенной и эмоционально опустошенной. Ветер выбил пряди волос из ее пучка и зашелестел страницами выброшенной газеты. Закат заливал небо розово-оранжевыми красками, и дорога домой казалась неестественно долгой. Мимо проносились фары, эхом отдавались автомобильные гудки, в воздухе тяжело висела пыль. Бумажный пакет с остатками обеда и неиспользованными таблетками налился свинцовой тяжестью в ее руке. Когда она повернула на свою улицу, то внезапно остановилась у мясной лавки. В окне отразилась высокая, вытянутая фигура позади нее. Она резко обернулась, но не увидела ничего, кроме мужчины, курящего в дверном проеме, и бутылки, катящейся по асфальту. Ее пальцы крепче сжали ремешок сумки, когда она ускорила шаг. Ночь не принесла облегчения. Дверь квартиры захлопнулась с мрачной окончательностью. Она осветила каждую комнату, переоделась в мягкую футболку и поставила чайник кипятиться. Стоя у окна, она оглядела тусклую улицу, окрашенную в оранжевый цвет, и вот она снова отразилась в стекле. Силуэт, на этот раз ближе, маячил прямо у нее за плечом. Она обернулась в пустую комнату, но отражение не исчезло. Отшатнувшись к стене, она чуть не уронила стакан с водой. Дрожащими пальцами она нащупала таблетки, проглотив две, затем три. Вместо тишины она обнаружила лишь напряженное ожидание, как будто сама квартира ждала, когда она сдастся. 17 июля, Четверг, 8:00 Рассвет нового дня выдался душным, воздух был плотным, как мокрое одеяло. Пылинки танцевали в солнечных лучах, пробивающихся сквозь занавески. Хотя комната оставалась знакомой, ее аккуратно сложенная униформа, фотография улыбающейся бабушки на прикроватной тумбочке, ничто не казалось определенным. Бодрящая холодная вода из-под крана стала временным якорем, пока она изучала свое отражение, отчаянно убеждаясь в собственной реальности. На протяжении всей рутинной работы, состоящей из кофе, завтрака и сводок погоды, не покидало беспокойство, которое заставляет вас дважды проверять плиту или похлопывать себя по карманам в поисках ключей, которые, как вы знаете, там есть. Она отказывалась признаваться в своем ужасе, занимаясь мытьем посуды, стиркой и вытиранием пыли. На работе их с Лили смех по поводу неуклюжего продвижения пьяного байкера звучал тонко и ломко. По дороге домой на автобусе она поймала напряженный, продолжительный взгляд пассажира с заднего сиденья. У нее под глазом промелькнула нервная судорога, костяшки пальцев, которыми она сжимала сумку, побелели. Вернувшись домой, она прогнала тишину яркими лампами, музыкой на кухне и ревущим телевизором. Вынужденная нормальность оставила в ней ощущение пустоты, тело онемело. В полутемной спальне слегка приоткрытая дверца шкафа, казалось, скрывала чье-то присутствие, что-то, что не отбрасывало отражения, что-то, ожидающее, когда погаснет свет. Следующее утро наступило неохотно. Она проснулась измученной, как будто всю ночь ее трясли невидимые руки, в ушах звенело от призрачного шепота. В голове пульсировало, глаза жгло, ладони были влажными. Заставив себя выпрямиться, она цеплялась за работу как за свой единственный якорь. В кафе руки предали ее. Перепутали заказы, кофе пролился. Лили наблюдала за происходящим с затуманенным беспокойством, выражение ее лица задавало вопрос, который ни один из них не осмеливался озвучить. — Все в порядке? — спросила Лили. Диана выдавила из себя натянутую, мимолетную улыбку. — Просто… тяжелая ночь. Она никому не рассказывала о звуках, наполнявших ее квартиру с наступлением темноты. Она никогда не упоминала о телевизоре, включенном в три часа ночи, экран которого отбрасывал на стены безумные тени. Она умолчала о большом незнакомом отпечатке руки, который обнаружила на зеркале в ванной. Дома она забаррикадировалась с двойными замками, под дверную ручку втиснули стул, и во всех комнатах горел свет. Она легла полностью одетая, ее тело напряглось, она прислушивалась. Это не заняло много времени. Половицы в холле застонали под тяжестью, которой не должно было быть. Последовал шорох. На кухне звякнул стакан. Затем послышались голоса, искаженные и далекие, казалось, просачивающиеся из самих стен. Дыхание застыло у нее в легких. Она вскочила с кровати и бросилась к телефону. Ей нужно было позвать на помощь, услышать еще одну живую душу. Диана набрала номер Лили. Линия была отключена. Она попробовала еще раз, но звонок не отвечал. Затем зазвонил телефон, пронзительный звук заставил ее подпрыгнуть. Номер был заблокирован. Она ответила дрожащей рукой. Никаких слов, только звук статических помех, и под ним хриплый, прерывистый выдох, как будто слышимый глубоко под водой. Сдавленный звук вырвался у нее, прежде чем она швырнула трубку на рычаг. Она сползла на пол, зажав уши руками. В зеркале на дверце шкафа сдвинулось темное пятно, тень, которая исчезла, как только она моргнула. Ее сердце бешено колотилось о ребра, словно запертое в клетке. Ночь тянулась, бесконечное, напряженное бдение. Только когда первые голубые лучи рассвета коснулись окна и за окном закричали чайки, усталость окончательно поглотила ее. Она упала головой на стол, на один час погрузившись в прерывистый сон. В этих мучениях прошла неделя. Сон стал забытой роскошью. Каждая ночь приносила новые ужасы: осязаемое ощущение, что за тобой наблюдают, тишина настолько глубокая, что, казалось, поглощала звуки, и в этой пустоте слышался беззвучный шепот. Она стала бояться закрывать глаза, даже моргать. Однажды утром Диана обнаружила цепочку слабых влажных следов, ведущих от двери спальни к окну, где они просто исчезали. Она проверила замки, все были заперты. На следующее утро произошло новое нарушение: стена над ее кроватью была испещрена глубокими неровными царапинами, словно оставленными неистовыми когтями. Она вызвала слесаря, который опытным взглядом осмотрел окна и двери, но не обнаружил ничего подозрительного. — У Вас есть кошка? — спросил он. Она сделала уклончивый жест, ничего больше не сказав. 26 июля, Суббота, 12:15 На работе беспокойство Лили было ощутимым. — Ты выглядишь ужасно, — сказала она, сжимая руку Дианы. — Тебе нужно немного отдохнуть. — Просто... бессонница, — пробормотала Диана. — Звони мне. В любое время. Я серьезно. Но Диана знала: никто не поверит. Она сама себе не верила. 27 июля, Воскресенье, 22:39 На пятую ночь странности начались еще до полуночи. В тот момент, когда она выключила свет, дверной звонок издал единственный неуверенный звук. Она подкралась к двери и посмотрела в глазок на пустой коридор. Обойдя квартиру и проверив все окна с включенным светом, она ничего не обнаружила. Как только улеглась обратно в постель, зазвонил телефон. Затем из окна спальни донеслись три резких стука. Сухой, парализующий страх сковал ее под одеялом, когда голос начал бормотать бессвязные слова, которые становились все громче и тише. Головокружение охватило ее так сильно, что ее затошнило. Спотыкаясь, она вошла в гостиную и обнаружила, что телевизор показывает черно-белые помехи. Входная дверь захлопнулась сама по себе, и телевизор отключился. Она стояла как вкопанная в своей ночной рубашке, мокрая от холодного пота, с выражением чистого, неразбавленного ужаса на лице. Когда позади нее раздался последний отчетливый стук, словно кто-то ударил пальцем по поверхности, ее крик был последним, что она услышала, прежде чем сознание покинуло ее. Позже она обнаружила слабый, жирный отпечаток руки на темном экране телевизора. 28 июля, Понедельник, 10:46 На следующее утро Лили была по-настоящему встревожена. Диана выглядела как призрак самой себя с ввалившимися глазами, потрескавшимися губами и ободранными от бессознательного царапанья пальцами. — Ди, да что с тобой происходит? — Лили подвела ее к раковине, голос был напряжен от беспокойства. — Я не знаю, — прошептала Диана. День прошел как в тумане. Она не помнила, как одевалась, как ехала на работу и даже как по-настоящему проснулась. — Послушай, — мягко надавила Лили, — ты ведь... не пьешь, правда? Медленным, усталым движением головы Диана ответила "нет". — Тогда, может быть, тебе стоит обратиться к врачу. Снова этот молчаливый отрицательный жест. — Мне просто нужно поспать. Но сон не давал убежища в ту ночь. Свет в ванной начал дико мигать, хотя к нему никто не прикасался. На потолке расцвели темные растекающиеся пятна от воды, такие же, как в их старом цирковом фургоне. Затем появились запахи: едкий привкус горелого фосфора, тошнотворная сладость гниющего мяса. Она распахнула холодильник и обнаружила, что там пусто и тихо. Забившись в угол, она начала умолять гнетущую пустоту. — Уходи, — прошептала она срывающимся голосом. — Просто уходи. Пожалуйста, оставь меня в покое. Единственным ответом был тихий, насмешливый звон циркового колокола, доносившийся, казалось, из самих стен. Затем начались провалы во времени. Она садилась поесть и через несколько мгновений обнаруживала, что стоит босиком на улице перед кафе. Песня, которую они с Адамом обычно играли перед своим выступлением, доносилась из-под половиц, как будто призрачный граммофон играл в фундаменте здания. Однажды ночью она обнаружила в ящике с нижним бельем лоскуток красной ткани, идеально подходивший к подкладке старого пальто Адама. Именно тогда ее хватка за реальность по-настоящему начала ослабевать. Из кухонного крана текла жидкая, темная жидкость, похожая на чернила. На подоконнике появились пять отчетливых отпечатков пальцев, с каждой ночью их расположение приближалось к ее кровати. Мир начал казаться хлипкой декорацией, пустотой после финального звонка на занавес. Она чувствовала, что мертвецы наблюдают за ней с рампы, их внимание проникает через каждое зеркало, окно и отражение в ложке. 31 июля, Четверг, 20:57 Однажды вечером, чиркая спичкой, она увидела в пламени очертания лица, гротескную маску с тлеющими глазами, улыбающуюся прямо ей сквозь огонь. Она уронила спичку, чуть не подожгла себя, и с криком убежала в дождливую ночь в одной пижаме. С улицы она подняла глаза и увидела силуэт, стоящий в ее гостиной с тлеющей сигаретой в руке. Полиция не обнаружила никаких следов взлома. Психиатр предложил госпитализацию, но она отказалась. Она сидела без сна, под глазами у нее были темные впадины, чашка с кофе дрожала в ее руке, на столе лежала пустая упаковка валерьянки. Телефон молчал, но ее рука продолжала тянуться к нему, преследуемая призрачными вибрациями. В коридоре оголенные провода извивались, как змеи, а тень, похожая на маску, расцвела из пятна сырости на стене. Движимая последним, отчаянным инстинктом, она выбежала из квартиры и бросилась в машину. Ночь, шоссе, мост через залив. Ветер завывал за стеклом, радио шипело от помех, а дальний свет освещал пустую дорогу. На пассажирском сиденье лежали окровавленные карты. Почувствовав тошноту, она опустила стекло и выбросила их. Помехи по радио сначала слились во вздох, а затем превратились в навязчиво знакомый мужской голос. — Диана, — прошептал он ясно как день. — Мы не закончили. Она выключила радио и нажала на акселератор. Дорога резко повернула, и автомобиль содрогнулся. Затем в зеркале заднего вида на заднем сиденье материализовалось зрелище: обугленная маска, ввалившийся глаз, улыбка, растянувшаяся от уха до уха. Разразилась какофония детских голосов, смеющихся и визжащих в унисон. Ее собственный крик слился с визгом шин. Руль крутанулся в ее руках, колеса потеряли опору на асфальте, и машина стала невесомой, превратившись в снаряд из визжащего металла и вспыхивающих фар. На мгновение показалось, что она повисла в воздухе целую вечность, прежде чем мир взорвался последним ослепительным сиянием на фоне клочка травы. Удар был глухим, сокрушительным грохотом. Металл прогнулся. Стекло разлетелось на миллион осколков, как лед. Она проснулась в абсолютной темноте и парализующем холоде воды, быстро заполнявшей салон. Ее ремень безопасности был пристегнут, удерживая ее в ловушке. Каждый вдох становился короче и тяжелее, пока машина жадно глотала черную воду. Последним отчаянным рывком замок поддался. Она попыталась открыть дверь, но обнаружила, что та заперта. Заднее стекло было разбито. Она протиснулась между сиденьями, порезав руки о битое стекло, но, когда она протиснулась в проем, что-то сжалось вокруг ее лодыжки, как тиски. Она яростно брыкалась, продвигаясь вперед, вода теперь доходила ей до подбородка, последний свет фар погас. Она протиснулась через разбитое окно и оттолкнулась к поверхности, плывя с силой, порожденной чистым ужасом, гребками, которым она научилась в детстве, рассекая глубины. Но затем наступила глубокая пустота. Небо исчезло. Ее легкие сжимались, конечности налились свинцом. И в этой последней тишине она услышала шепот. Ее глаза открылись под водой. Она увидела Его, не лицо, а силуэт, более светлый, чем окружающая темнота, просто наблюдающий. Ее тело сдалось. Не было больше ни воздуха, ни мыслей. Диана тонула. На следующее утро океан был серым и угрюмым, его поверхность почти неподвижна, скрывая свою темную тайну. В лучах рассвета патрульный катер заметил слабое маслянистое пятно, тянувшееся от берега. Несколько часов спустя водолазы-спасатели извлекли затонувшее судно из воды, его металлический корпус был искорежен и зажат между подводными скалами. Внутри домика, среди промокших личных вещей и пачки расплывшихся документов, они нашли тело. Они извлекали его медленно, осторожно, словно опасаясь нарушить глубокое и вечное молчание. На лице Дианы застыло странное выражение, как будто она до самого последнего момента боролась за выход на поверхность, но что-то не отпускало ее. В темноте разжался палец: — Один...

***

2 августа, Суббота, 1980. Маленький дом на окраине города.  Поздно ночью Мартин лежал на полу в своей комнате, скрестив руки на груди. Телевизор гудел на заднем плане, передавая нелепые новости, пока сквозь помехи не прорезалась сенсация: — Транспортное средство, найденное в прибрежных водах, было идентифицировано как принадлежащее двадцатисемилетней Диане Кларк. Полиция указывает, что женщина, возможно, потеряла контроль над... — объявлял репортер. Он не пошевелился, никак внешне не отреагировал, но его голова медленно поднялась, внимание сосредоточилось на экране, словно он хотел убедиться, что это не какая-то жестокая мистификация или уловка собственного усталого разума. Имя и фотография не оставляли места для сомнений. Внезапная глубокая тишина, казалось, поглотила комнату, голос телевизора стал незначительным. Мартин уставился куда-то вдаль. Затем его рука потянулась к столу, нащупывая старую записную книжку Адама, которую он хранил с момента его смерти. Там не было ничего необычного: напоминалки, даты репетиций, личные мысли и маленькие письма, которые он писал семье. Мартин забрал ее, как память о единственном друге, что ушел раньше него. Сейчас он бесцельно листал страницы, пока его внимание не остановилось. На последнем листе, там, где должно было быть только пустое место, теперь, словно ногтем, было выгравировано послание: буквы были расплывчатыми, но безошибочно различимыми: "Сладость или гадость?". Он отшвырнул книгу от себя. Она покатилась по полу и открылась на той же странице: слова все еще смотрели на него снизу вверх. Мартин жил один. Он вернулся в дом своей бабушки после того, как цирк распался. Когда Диана ушла, спустя время на место Джерри поставили нового директора. Пробыл тот недолго, и вся труппа уволилась уже через два месяца. А после похорон Хэйли тишина в этом месте стала ощущаться физически. Комнаты, когда-то оживленные ее голосом, теперь отдавались эхом отсутствия. Он проплывал сквозь них, как призрак, иногда забывая, что она ушла, поворачиваясь, чтобы поделиться мыслью, — но его встречало глухое тиканье старых часов и собственное дыхание. Работы не было, денег тоже. Его здоровье стало ухудшаться. Он питался тем, что было под рукой: черствыми булочками, дешевыми конфетами, растворимым кофе. Время от времени обнаруживал скрытые запасы своей бабушки: мармелад, сахар в ржавой жестянке, шоколадные батончики, тщательно завернутые в фольгу. Эти сладости стали его последней, отчаянной привязью к жизни. В комнате появился приторный, приторно-сладкий запах, смесь пыли и разложения. К столу прилипли растаявшие конфеты, воздух был спертым. Он держал окна закрытыми, солнечный свет стал забытым посетителем. Мартин проводил свои дни в старом кресле, завернувшись в шерстяное одеяло, не для тепла, а для видимости защиты. Тело, и так никогда не бывавшее легким, толстело еще больше, взгляд тух, мысли вязли. Бабушка скончалась месяц назад, тихо во сне, оставив после себя только аромат своих духов и пару носков ручной вязки, аккуратно сложенных на подоконнике, специально для него. Похороны прошли быстро, никто, кроме него, на них не присутствовал, некому было. Мать давно улетела в чужие страны, едва успев родить сына, сразу от него отказалась. Отец был слухом, историей о жизни, которая плохо закончилась в каком-то отдаленном переулке. Хуже семьи трудно себе представить, он был совершенно один в этом мире, запертый в четырех стенах. Мартин не убирался со дня похорон. Не выходил из дома. Даже не мылся. Почтальон с отвращением подходил к его двери, чтобы оставить газету и быстро убегал, зажав нос. 3 августа, Воскресенье День для Мартина проходил как обычно — он бессмысленно уставился в экран ящика, который транслировал какое-то юмористическое шоу. Но смех зрителей звучал чужим, будто его записали давно и не здесь. Телевизор, казалось, обращался непосредственно к нему: ведущий вдруг замолкал и смотрел прямо в душу, а голоса из выпусков новостей становились личными, почти интимными, называя вещи, которые никто не мог знать. Иногда Мартин чувствовал чье-то присутствие в дверном проеме: просто фигуру без лица, наблюдающую. Проявлялись запахи: табака, который он никогда не курил, и едкий, приторный запах горелого дерева, будто что-то тлело внутри стен. Потом послышался шепот, шевелящийся, как насекомое под кожей. Иногда из этого шепота он мог разобрать собственное имя. Иногда имя произносил голос, который давно должен был молчать. Мартин не знал, был ли тот шепот настоящим. Или это его разум начал гнить заживо. Но какая разница. Тело уже не слушалось. Разум давно перестал быть убежищем. Осталась только комната, запахи и тишина, которая говорила с ним чужим голосом. 4 августа... 5 августа? 6? к...конец... Он перестал принимать инсулин. Сначала просто забывал. Затем сознательно отказался. Он ел сладости, пока его не выворачивало, затем еще, причиняя себе вред. Уровень сахара в крови взлетел, сознание затуманилось, сны растянулись до бодрствования. Ощущение собственного тела покинуло руки, пальцы распухли, на языке появился стойкий металлический привкус. Все его существо словно отключалось, клетка за клеткой. Глаза закрылись прямо на полу кухни. 20:01? Сознание отказывалось возвращаться в реальность, в ушах звенело, а глаза почти ничего не видели, расплываясь. Кое-как дополз до гостиной, нащупал кресло, где лежал бабушкин свитер и вслепую включил радио. Тихая мелодия джаза наполнила душную комнату. Странная, умиротворяющая улыбка тронула его губы. Кожа стала холодной, но он не чувствовал озноба. Когда его сердце дрогнуло, он услышал тихий выдох, который не был его собственным. Кто-то был там. Ждал. В последний момент глаза открылись. В темном стекле буфета на стене позади него сместилось отражение. Но Мартин не вскрикнул. Он просто позволил своим векам закрыться, и его дыхание прекратилось. Палец разжался в темноте: — Два...

***

15 августа, 18:40, Калифорния Мэри вернулась на арену. Новый шатер, свежее название на афише «Цирк Лакруа», но представление осталось прежним: танец со змеей. Цирк Лакруа был скромным пристанищем: поношенный большой зал, усталые артисты и безвкусные недорогие декорации. Для Мэри все это не имело значения. Ее имя снова было на афише. Публика аплодировала. За кулисами царил полумрак и беспокойные тени, которые слишком долго цеплялись за пыльные драпировки и потускневшие зеркала. Она накладывала макияж, когда в зеркале позади нее материализовалась фигура мужчины в черном фраке и цилиндре. Мэри резко обернулась. Гримерка была пустая, если не считать ее питона, свернувшегося в своей клетке и издающего низкое, тревожное шипение, словно чувствуя угрозу. — Ванесса, что такое? — прошептала она рептилии. Змея будто бы успокоилась, услышав голос хозяйки. Но все равно беспокойство не покидало сердце артистки. Наступало время представления. Мэри одарила свое отражение ослепительной натренированной улыбкой, поправляя выбившуюся прядь волос. Раздался стук в дверь, вошла ассистентка с утренней газетой и бросила ее на стол, усыпанный пудрой и блестками. — Ты знала ее, верно? Видела это? — спросила та, уже отступая. Мэри закончила рисовать алую линию на губах, затем перевела взгляд на первую полосу:

«ТРАГИЧЕСКИЙ КОНЕЦ ДЛЯ БЫВШЕГО АРТИСТА ЦИРКА "БРАТЬЯ ХОЛЛ".

АВТОМОБИЛЬ ПАДАЕТ С МОСТА.»

На нее смотрела зернистая черно-белая фотография с лицом Дианы. Рука Мэри дернулась, размазывая помаду. Газета скомкалась в ее руке, прежде чем она швырнула ее в угол. Однако отражение в зеркале не совпадало. Женщина в зеркале все еще держала лист бумаги, ее глаза пробегали по строчкам, слабая, неестественная улыбка украшала ее губы. На мгновение показалось, что отражение обладает собственной волей. Еще один стук, звонок в звонок. Мэри встала. В зеркале ее двойник остался сидеть, глядя на нее со знающим спокойствием. Она заставила себя отвернуться. Сейчас не время. Представление важнее. На цирк опустилась тишина, насыщенная ожиданием. На арене горел мягкий свет. Воздух гудел от шума толпы и пряного запаха опилок. Мэри вышла под волну аплодисментов, сияющая и уравновешенная. Изумрудный питон обвился вокруг ее рук и шеи, как преданный партнер. Это был момент, ради которого она жила, все взгляды были прикованы к ней, богине, повелевающей толпой. Заиграла музыка, и начался танец. Змея скользила по ее телу в текучем, гипнотическом ритме, и зрители затаили дыхание. Мэри развернулась, выгнулась и приняла позу, ее движения были тщательно контролируемы. Но затем произошло едва заметное изменение. Плавные движения питона прекратились. Он застыл на ее плече, подняв голову, его глаза подернулись неестественной пленкой. Сердце Мэри заколотилось. Прожекторы, казалось, усилились, прожигая ее изнутри. Затем последовал удар, внезапный, жестокий и точный. Клык вошел в плоть на ее шее. Всеобщий вздох пронесся по толпе, за ним последовал крик, который принадлежал не ей. Она отшатнулась назад, ее тело рухнуло на пол. Горло свело, она не могла ни вздохнуть, ни крикнуть. Чувствительность покинула ее конечности. Зрение затуманилось, мир растворился в диссонирующем звуке аплодисментов, которые продолжались слишком долго, зрители приняли реальность за грандиозный финал. Пока Мэри лежала там, ее дыхание было неглубоким, прерывистым шепотом, высоко на снастях мелькнула тень, высокая, расплывчатая фигура в цилиндре, черты ее лица превратились в ничто. Вытянулся единственный палец: — Три...

***

Глушь в районе севера, 1 сентября, 1980 Джерри жил в крошечном домике в конце забытой дороги, которая давным-давно покрылась мхом, а почтовый ящик истлел на земле. Ему уже перевалило за восемьдесят, и каждый следующий день был подарком, которого он не просил. Его кожа огрубела, и он постоянно щурился, как будто даже дневной свет казался ему обвинением. Джерри больше не читал газет, не смотрел телевизор и не участвовал в беседах. Побег не был попыткой получить прощение, и он не ожидал искупления. Просто прятался, как раненый зверек в своей норе, медленно поглощаемый ядом собственных воспоминаний. В последние недели он почти не выходил на улицу. Его запасы еды почти иссякли, и желание их пополнять покинуло давно. Глубокая, инстинктивная уверенность подсказывала ему, что что-то грядет. Все началось с шепота за дверью, который смолк в тот момент, когда он открыл ее. Затем раздался стук в окно, три резких стука, всегда в три часа ночи. Тот же ритм, ночь за ночью. Тук. Тук. Тук. Тишина. Тук-тук. Он заколотил окна, запер дверь на засов. Сидел в темноте, но тени продолжали перемещаться. Джерри начал разговаривать с пустотой, не с самим собой, а с присутствием, которое, как он чувствовал, занимало самый темный угол комнаты. Пробормотал извинения, настаивая на том, что это не его вина, что он никогда не мог предвидеть последствий. Иногда у него вырывался глухой, невеселый смех, но тут же обрывался, когда он прислушивался к ответу, который звучал лишь как напряжение в воздухе. Однажды ночью какой-то звук разбудил его, жестяная, диссонирующая карнавальная мелодия, доносившаяся из кухни. Дрожа, он пошаркал босиком по холодному полу. На кухонном столе вращался предмет, которого он никогда раньше не видел: музыкальная шкатулка. Она играла искаженный, до жути знакомый цирковой марш. Рядом с ним лежала маска, измазанная чем-то, похожим на засохшую грязь. Под ней была засунута записка: "Билет в один конец". Джерри зажал уши руками, но мелодия продолжалась. Позади него вспыхнул призрачный свет рампы, и из пустого зала донеслась волна аплодисментов. Когда он повернулся, то ничего не обнаружил. Сдавленный крик вырвался из его горла, когда он рухнул, его сердце в последний раз екнуло в груди и смялось, как использованный билет. Местный почтальон нашел его неделю спустя, процесс разложения уже продвинулся далеко вперед. На полу рядом с его телом лежал потрепанный старинный цирковой плакат. Где-то... где-то? Джерри резко, непроизвольно вздохнул. Его глаза распахнулись. Он лежал на холодном полу, там же, где упал. Все было по-прежнему: пыльная комната, слабый свет, занавески, колышущиеся на сквозняке. Но он помнил, как умирал, и теперь проснулся. Адам сидел в деревянном кресле лицом к нему, молчаливый и необъяснимо присутствующий, но не совсем живой. Цвет его лица был восковым и бледным, глаза глубже и темнее, чем помнил Джерри, в них не было ни гнева, ни прощения. Он просто наблюдал за своим дядей в течение долгого, неизмеримого мгновения, прежде чем медленно поднял руку и указал в сторону. Джерри обернулся. У стены стояла Анжела, маленькая и бледная, устремив взгляд в пол, словно ожидая. Адам заговорил голосом, который звучал как далекое эхо, разносящееся по воде. — Следи за ней. Он встал, повернулся и пошел прочь, растворяясь во мраке. Джерри попытался окликнуть племянника, но голос покинул его. Он снова посмотрел на девочку. Она медленно подняла голову и улыбнулась. Палец из темноты на периферии разогнулся. — Четыре...