Часть 1
18 декабря 2023 г., 13:59
Let's play a game of Russian Roulette I'll load the gun, you place the bets Tell me who will make it out alive.
My alligator blood is starting to show,
I know that you know that, I know that you know.
Can't call a bluff with a dead man's hand.
Сначала Чуя думает, что это какая-то неудачная шутка. Еще через пару мгновений он думает, что это даже по-своему умно и предусмотрительно. А затем смотрит на Мори и задает вопрос, прилипший похмельной кислятиной к языку: — Это же план, да? Твой очередной хитровыебанный план? Мори ни на секунду не отрывается от пирамидки, которую только что построил на своем столе из пачек денег, и бросает: — Именно. — Тогда ты будешь пиздец как разочарован. Мори ставит последнюю пачку, тыкает длинным пальцем в один из углов конструкции, проверяя устойчивость, и задумчиво хмыкает. По крайней мере, он пытается сделать так, чтобы звучало задумчиво. На самом деле, что там у него на уме — не разобрать. — Ты дал мне девчонку, — настойчиво продолжает Чуя, громоздя слова друг за другом на одном выдохе. — Ты дал мне ее, чтобы я размяк, влюбился, а потом рвал задницу на каждом задании, стараясь спасти ее. Слабая улыбка Мори — мимикрия под человека. Мимикрия потому, что Мори воистину омерзителен. Мори похож на гигантское насекомое, затянутое в маленькую ему человеческую кожу, а его руки в черном — на длинные хитиновые лапы. Почему-то Чуя не замечал раньше, по крайней мере, не замечал так явно и отчетливо, но сейчас, в семь тридцать утра, еще и после пьяной ночи, неприятная параллель настойчиво лезет в голову. Лезть в голову — это вообще в целом о Мори. Пронырливый ублюдок со своими вечными многоходовками, каждая из которых неизменно заканчивается могилой для всех, но не для него самого и избранной горстки подчиненных, пока те еще могут принести пользу. — Вот так ты думаешь, значит? — по тону ясно, что Мори этот разговор совершенно не интересен. — Что ж, ты меня раскрыл, Накахара. — И? Теперь ты дашь мне нормального напарника? — Нормальные закончились. Но зато есть вот это, — Мори оглядывает достроенную пирамидку и разводит над ней руками, приглашая Чую посмотреть внимательнее. — Твой гонорар за последнее задание. Если бы деньги можно было мыть — Чуя сейчас же потащил бы эту кучу в стирку. С кондиционером. С целым мешком порошка. Так, на всякий случай, чтобы лишний раз не соприкасаться с Мори. — Раз уж нормальные закончились, то надейся, чтобы и эта… — кто, господи, кто? — не закончилась раньше времени. — Не волнуйся. Уж она-то не закончится. Такие не умирают. Даже когда работают с тобой. Чуя, конечно же, не верит. Его предыдущий напарник — человек, чьего имени он не успел запомнить. Именно не успел. Первое же задание закончилось горой изуродованных трупов, среди которых совершенно предсказуемо нашелся бесполезный безымянный помощник со свернутой шеей и рассеченным лицом в запекшейся крови. — Почему ты в нее так веришь? Что у нее за способности? — Она сама расскажет. Главное я сделал. Подобрал ее для тебя. Остальное за вами. — Тогда не говори потом, что я ее проебал. Осаму Дазай. Так ее зовут. Но люди предпочитают «извините, пожалуйста, я не хотел». Чуя теряется в догадках. Сначала доходит аж до конспирологии: Дазай — дочка какого-нибудь влиятельного папаши, в прошлом державшего в страхе портовую мафию, и все лебезят перед ней по старой памяти. Версия быстро отпадает. У портовой мафии память короткая. Ровно настолько, что стоит одному боссу смениться, как его имя сразу же предается забвению и заменяется на новое, а его дети, если им не удалось унаследовать империю, в панике бегут прочь. Значит, тут есть что-то еще. Но Чуя в упор не видит. Он видит лишь совершенно спокойное лицо, тронутое алым помадным росчерком какого-то слишком уж широкого рта, и туго забинтованные руки. — Что под бинтами? — спрашивает Чуя без всяких «извините» и прочей поебени, которая обычно лишь ненадолго отсрочивает смерть. — Я думала, в твоем возрасте больше интересуются одеждой. — Что? — Я думала, — ничуть не меняясь в лице, продолжает Дазай, — что парни вроде тебя больше интересуются тем, что под одеждой, а не под бинтами. Губы. Красные-красные губы. Единственное движение на ее лице. Зато, неприязненно замечает Чуя, очень удобно для Дазай, если она беспокоится о ранних морщинах. А еще — идеально для некрофилов вроде Мори (Чуя почему-то на сто процентов уверен, что живые люди того нисколько не привлекают). — Если у тебя и под одеждой бинты, то я заинтригован. Нисколько. На самом деле, нисколько. Чуя даже не смог бы с уверенностью назвать ее красивой. Сонная, осунувшаяся и тощая. Совершенно тощая. Наверняка настолько, что, когда спит, постоянно ерзает и разбрасывает ноги, потому что иначе коленки больно бьются друг об друга. Не его типаж. Да и вообще. Мори удивительно похож на насекомое. Дазай — на аллигатора. Нет, у нее все в порядке с зубами и кожей, никакой страшной рептильной чешуи, но вот с глазами — беда. Они огромные, потому что Дазай — очевидная полукровка. И темные. И застывшие. Дазай смотрит прямо перед собой, как будто только притворяется медлительной и уставшей, а на самом деле готовится вцепиться в горло каждому, кто нечаянно шагнет в поле ее зрения, и это наталкивает на все большее количество нелестных сравнений. Надо же. А ведь только пару минут назад встретились. — Глянь как-нибудь. Я не кусаюсь, — невозмутимо отвечает Дазай. — Я не против укусов. Особенно в шею. — Тогда могу посоветовать перестать пересматривать «Сумерки», — парирует Дазай и жестом подзывает кого-то из своих людей, и есть что-то жутко нехорошее в том, как подчиненный выходит из-за ее спины и, стараясь лишний раз не шевелиться (и не дышать), подает ей ключи от машины, от здоровенного тонированного BMW. Чуя помнит многих, кто запугал своих болванчиков, но ни для кого это не заканчивается хорошо: шальная пуля часто находит (не) ту спину в темноте. — А я тебе могу посоветовать почаще оглядываться, — Чуя коротко кивает на отошедшего к машине подчиненного. — Иначе долго не проживешь. — Не велика трагедия, — Дазай жмет плечами. — Хотя для тебя будет печально. Чуя закатывает глаза. — Громкие слова для девушки, которую я знаю последние... — Чуя демонстративно поднимает руку, чтобы взглянуть на часы. — Последние четыре минуты. — Не важно, — Дазай качает головой, словно отмахиваясь от нелепых слов Чуи. — Мори тебе не сказал, да? Я умею снимать «Порчу». Мне нужно будет просто дотронуться до тебя, и все. Звучит как сказка наоборот. Ведьма не накладывает порчу, а снимает ее. Ведьма вовсе не ведьма. — Это и есть твоя способность? — недоверчиво переспрашивает Чуя. — Отменять чужие способности? — Именно. Выходит, у нее действительно есть шанс выжить. Но, кажется, Дазай от него не в восторге. Господи, тупая драматичная сука. Все, что Дазай делает в первый месяц, — молчит. Молчит и стоит где-то на периферии. Чуя поворачивается влево — ловит ее силуэт. Поворачивается вправо — та же самая история. Как будто ничего в жизни интереснее нет, кроме как замирать на фоне и сверлить неподвижным взглядом то небо, то стены, то случайных прохожих. Чуя не верит в ауры и прочий эзотерический бред, но иногда ему кажется, что Дазай давит на всех вокруг одним своим присутствием. Тяжелый-тяжелый взгляд. Гнетущая тишина. Яркий, будто бритвой вырезанный, рот. Какая-нибудь книжонка в цепких руках. Неперевариемый «Улисс» или жутковатые «Кошмары аиста Марабу». Вот что она такое. Даже в клубе, где они ждут наркоторговца, от Дазай нет спасения. Она сидит напротив Чуи, пока они вдвоем притворяются рядовыми посетителями за маленьким столиком, и практически не двигается, лишь изредка моргает или, будто от холода, ведет голыми плечами. Чуя видит каждую косточку. На бледной коже играет неон и падает в темную ямку между ключицами. Может ли она хотя бы стрелять? Или отдача запросто выбьет и изувечит запястье? Может ли она бежать? Или у нее надломятся эти птичьи косточки? Чуя устало откидывается на спинку неудобного стула. Нет, такая схема ему точно не подходит. Он, значит, должен везде лезть с кулаками и пушками, а она, это блядское несчастье, должна просто вовремя отключать его, если что-то пойдет не так. Не так — в смысле, он потеряет контроль и начнет уничтожать всех и все вокруг. Но каким образом? Насколько хватит ее сил? Удастся ли ей хотя бы подобраться к эпицентру пиздеца, если возникнет необходимость? Надо признать, в этот раз Мори обосрался с планом, и Чуе стоит надеяться только на себя. Впрочем, как и прежде, так что радикально ничего не меняется, кроме этого ебучего взгляда, который Чуя все время чувствует на себе. Он смотрит на часы. Торговец должен вот-вот появиться. — Если он не придет, — раздраженно бормочет Чуя, — я обязательно нажрусь. — Придет, — отвечает Дазай. — Только для него же лучше не приходить. Чуя игнорирует. Все, что им нужно сделать, — поговорить о ценах, чтобы торговец передал требования Мори дальше. Никого калечить или убивать не нужно. Так что Дазай снова бредит. Кстати, о бреде. Он так и не научился понимать, к чему она говорит те или иные вещи, потому что эти самые вещи абсолютно, блять, бессвязные. — Тяжелые препараты или наркотики? — невпопад спрашивает он, потому что давно на языке крутится. — Ты обо мне? Чуя кивает. — Ни то, ни другое. — Странно. Я думал, ты на чем-то сидишь. На самом деле, он знает, что это невозможно. Мори никогда не оставит при себе тех, кто не способен сохранять трезвость. — А ты умеешь делать комплименты женщинам. — Переживешь. Мори сказал, что все переживешь. И они снова замолкают, пока ровно в полночь с незнакомого номера на телефон Чуи не приходит короткое сообщение: «Зеленый диван у черного входа». Это и есть сигнал. Дазай, вопреки возмущенному возгласу Чуи, выхватывает у него из рук телефон одним резким движением. В ее темных глазах вспыхивает свет, но и тот оказывается всего лишь отражением белого экрана. — Подожди меня, — тон командный, твердый, словно кто-то назначил тут Дазай главной. — Пересядь поближе ко входу, а я поговорю с ним. Если что — поможешь. — Почему ты? — Потому что так нужно. Нужно ей, ага. Что еще нужно? Подол платья подержать, пока она будет идти к цели? И ладно, что подола нет. Есть только какая-то до порнушного короткая юбка, обнажающая такие же бледные, как плечи, ноги. Чуя не успевает запротестовать. Дазай поднимается и стремительно уходит прочь, и Чуе не остается ничего, кроме как немного подождать и двинуться за ней, к другому столику, с которого обзор будет лучше. Дай, Боже, терпения. Чуя устраивается на новом месте, с сожалением глядя на оставшийся за старым столиком коктейль, и снова достает телефон. Следующие несколько минут придется прикидываться, будто меню настроек невъебенно интересное, и слишком уж открыто не коситься в сторону Дазай. А Дазай тем временем уже вплотную подсаживается к торговцу и, разрывая всякий шаблон, светит ему улыбкой во все тридцать два. Так и только так она кажется живым человеком: когда нарочито радостно щебечет что-то, когда скользит ладонью по чужому плечу, когда смеется на пределе своих актерских способностей. Может же, если захочет. Чуя думает, что и он может, если захочет, привыкнуть к ней (громко сказано, привыкать нельзя). Понять ее хоть сколько-нибудь. Научиться не терпеть, но принимать как партнера со своими сильными и слабыми сторонами. И все это радужное великолепие душевного подъема рушится ровно в то мгновение, когда Чуя мельком замечает блеск между пальцев Дазай и с ужасом осознает, что это — блистер с какими-то (да ладно, ты же уже все понял) таблетками. Стой, блять, так не договаривались. Стойстойстой. Еще одна вспышка, но торговец ничего не замечает. Он загипнотизирован, смотрит Дазай в рептильные глаза, а ее рука с блистером так и тянется, ползет, как паук, к его бокалу. Самое страшное во всем этом — другие люди. Они так увлечены танцами и выпивкой и так оглушены музыкой, что не обратят внимание даже на выстрел у них за спинами. Буквально в нескольких сантиметрах от Дазай, на том же самом диване, сидит компания девушек. Скорее всего, студенток, с ярким макияжем и широкими улыбками на раскрасневшихся от духоты лицах. Это они совсем скоро решат, что человек рядом с ними просто перебрал и заснул. Это они не разглядят мертвенную синеву под утро. Профиль Дазай отчетливо вырисовывается на фоне темной стены, и Чуя видит, как она, скосив взгляд в его сторону, бросает таблетку в бокал. Стартовый набор клубного убийцы. Таблетку совсем не видно в переливающемся шампанском. Зато Чуя видит улыбку Дазай. И эта улыбка настоящая. Умиротворенная. Ласковая. Вечный повод всегда следить за собственным стаканом, если Дазай рядом. — Прекрати, — шепчет он одними губами, надеясь, что Дазай сумеет прочитать. И она читает. Но в ответ лишь мягко качает головой. А торговец пьет. Пьет залпом. И Дазай, мягко отстранив от себя его руки, уходит, наверняка пообещав, что сделка с Мори будет выгодной. И только на улице, куда Чуя выходит следом за Дазай через черный ход, наконец-то появляется возможность задать один-единственный вопрос. Но Дазай опережает. Дазай тянет: — Понравилось шоу? Одно мгновение — и Чуя хватает Дазай за плечи, жмет ее спиной к холодной кирпичной стене, встряхивает хорошенько, как будто так можно устранить поломку. — Зачем? Нас никто об этом не просил. — Он продавал наркотики. А еще он готов поговорить со своим боссом о том, чтобы присоединиться к Мори. В глазах Чуи — сплошное непонимание. — У Мори не должно быть союзников, — говорит она так, словно объясняет очевидную истину маленькому ребенку. — Иначе я никогда не смогу его убить. Вернее, смогу, но это будет сложнее. Голова идет кругом. Тщедушная Дазай и мысли об убийстве Мори. Не сказать, что Чуя сам никогда не хотел его убить, но с живого Мори выгоды больше, чем с мертвого. Живой Мори — хорошие гонорары. Мертвый Мори — очередной передел власти. — Ты вообще понимаешь, чем это чревато? — Вполне. И зову тебя с собой. Когда он подохнет — делай что угодно. — Я и сейчас свободен. — Не свободен, а глуп, Чуя. Это — разные вещи. В итоге ты либо умрешь, либо сядешь на пожизненное, когда Мори от тебя устанет и сам сдаст копам. Хорошенькие перспективы, да? Перспективы. Ей бы, с ее забинтованными руками, трепаться о перспективах. — Ты больная, — цедит Чуя, вглядываясь в глаза, почти черные в тусклом свете. — Ты абсолютно, блять, больная. — А ты глупый. Беспросветно глупый. И Чуя отпускает ее, потому что ничего больше сделать не может. Застрелит прям здесь и скажет потом Мори об измене в свое оправдание — ничего не получит. Оставит в живых — будет иметь при себе того, кто умеет усмирять «Порчу». Впрочем, не факт, что Дазай это сделает. Наебет, если посчитает нужным. Инцидент в клубе. Так Дазай отчитывается Мори по телефону, когда они заходят в номер, который сняли на двоих. — Он пришел уже готовым, — невозмутимо чеканит в трубку Дазай. — Объебанным. И пил шампанское. Сердце не выдержало. Чуя подтвердит. Чуя зло сверлит ее взглядом, мол, давай-давай, пизди больше. — Это не проблема. Многие торговцы сами используют свой товар. Просто скажи другой стороне, как все произошло, и пусть пошлют других переговорщиков. Все, что говорит Мори, перемешивается в динамике и долетает до Чуи невнятным бормотанием. Нужно выпить. Просто нужно выпить. Благо, в этом номере есть мини-бар. Иначе Чуя ни за что не снял бы его. Он находит виски, такой себе виски, но за неимением лучшего пойдет. Наливает себе в стакан чистоганом и тут же переворачивает себе в глотку. Пойло обжигает, вызывает рвотный рефлекс, но Чуя привычно давит судорогу в горле и тут же наливает второй стакан. — Он действительно тебе поверил? — спрашивает Чуя, глядя на Дазай сквозь пелену в слезящихся глазах, и опускается на край кровати. — Нет, конечно, — Дазай сбрасывает туфли, громыхнув ими об пол. — Я давно в его черном списке. По крайней мере, у него точно есть сомнения. Второй стакан проходит проще. И — неожиданно — тонкая рука подает ему еще один. — Пей, — жестко и уж точно не походит на заботу. Боком Чуя чувствует тепло. Это Дазай. Ее гребаный костлявый бок вплотную к его боку. — Он никому не доверяет, но мне особенно. Иначе ни за что не поставил бы в пару с тобой. — А я тут каким хером? — Сколько твоих напарников погибло за последний год? Три. Три ебаных смазанных лица без отличительных черт. Пролетели мимо со скоростью кометы. Чуя показывает на пальцах свободной руки, пока другой рукой снова заливает в себя вискарь. — Видишь. А потенциально — четыре. И правда. Увеличить счет — как нехуй делать. — Ты разве не знаешь, что о тебе говорят? — Дазай своим змеиным шепотом уже где-то у самого уха. — Говорят, что ты — билет на тот свет. В глотке горит от виски. Чуя даже не пытается выдавить что-нибудь в ответ. — Но про меня говорят то же самое. Потому что я всегда выживаю, а другие — нет. Не хочу, но выживаю. — Как душещипательно, — выдыхает Чуя, наконец-то справившись со сбоящими связками. — А с Мори что? Почему тебе так надо от него избавиться? Не плевать ли, кто дергает за ниточки? Не он, так другой мудак придет. — Не придет, если ты успеешь занять место Мори. Власть ради власти? Не похоже на правду. — Чтобы стать мишенью для каждой псины? — Мафию нельзя покинуть. Ты не выйдешь из нее, если захочешь. За тобой будет гоняться каждая тварь, даже самая тупая и безыдейная. Но ты можешь возглавить мафию. И тогда... Чуя ощущает руку на своей шее и рефлекторно дергается. Меньше трех часов назад Дазай убила человека. Убила не так, как привык Чуя, а на минимальном расстоянии и с улыбкой. Тот торговец. Он ведь тоже до последнего не знал. Он ведь тоже думал, что Дазай хочет его. Бархатный смешок — по уху горячим воздухом. — Не надо. Не бойся. Тебя я не убью. Чуя и не боится. У него вообще со страхом большие проблемы. Главная проблема — страха нет. — Что тебе мешает? — взгляд блуждает под потолком. — Я не смогу использовать свои способности. А если это будет яд, — он запоздало вспоминает о переданном ему стакане, — то я и сопротивляться не смогу. — Я не убийца. Он не сдерживает едкого смешка. — Те, кого мы обычно убиваем, не люди. Никогда ими не были. Избавь меня от псевдофилософского бреда. Избавь меня от этих разговоров. Меня бесит, когда ты молчишь. Но кто же знал, что ты меня бесишь гораздо сильнее, когда открываешь рот. О, ее рот. Неизменно ярко-красный, как демонстрация нарочито дурного вкуса. Иногда кажется, что вот сейчас Дазай откроет его, чтобы сказать очередную гадость, и вместо обычных человеческих зубов там будут здоровенные и острые зубы аллигатора. Чу-до-ви-ще. Но и Чуя не праведник. Хотя ему хватает совести не судить других так, словно он — царь и бог. Дазай же совести напрочь лишена. Как будто вырезала ее скальпелем и заспиртовала в банке на полке, чтобы время от времени видеть снова, но не чувствовать. Чтобы говорить всем: «Видите, технически у меня есть совесть». Технически. На практике — не ценнее лабораторного препарата. Руки Дазай обвиваются вокруг Чуи. Он перехватывает Дазай за острые локти, за бинты, и наконец-то смотрит на нее. — Покажешь? — взгляд падает на тугие марлевые узлы. Надо так, чтобы не казалось, будто ему правда интересно. Надо так, как маленькие дети в зоопарке, — из эгоизма и праздного любопытства. — Снимай, — безразлично, как патологоанатом, заполняющий уже десятый бланк о вскрытии за день. Чуя надрывает узлы, разматывает бесконечную линию, обнажая кожу, и эта кожа — правда как будто чешуя аллигатора, твердая от шрамов, и самые длинные, самые глубокие шрамы, — на внутренней стороне предплечья. Не вдоль, но поперек. — Трудное детство? Дазай качает головой. Ну, конечно, уж у нее-то все не может быть тривиально. У нее может быть только так, чтобы приходилось ломать голову и ловить загадочный взгляд, который буквально кричит: «Тебе не понять, но, пожалуйста, поспрашивай еще, а я буду держать тебя на расстоянии и изводить». — Но после этого меня нашел Мори. И мне было все равно, куда идти. Почти все говорят так. Почти все говорят, что пришли в мафию, потому что больше было некуда. Лишь единицы признают жадность или врожденную жестокость как главную причину. А ведь все-таки Чуя ошибся. Схема неплохая. Мори не доверяет Дазай и чувствует, что от нее пора избавляться, но напрямую не может, потому что та, несмотря на всю свою придурь, почти на вершине. Убей ее — забеспокоятся остальные, зашевелятся, как пауки в банке, и начнут с упоением жрать друг друга прямо на улицах Йокогамы. Отдай ее убить другому под видом выгодного сочетания способностей — это уже, знаете ли, несчастный случай. И Чуя заодно научится себя вести. Научится понимать, что можно приносить сколько угодно пользы Мори, но вот перечить ему, даже мимоходом, — чревато. По крайней мере, так это все имеет хоть какой-то смысл. — Он сначала хотел дать мне Акутагаву, — шепчет Дазай. — Но тот готов умереть за меня. Акутагава. Меланхоличный астматик на вид, ядерное оружие — внутри. Чуя понятия не имел, что у Акутагавы есть что-то еще, кроме разрушения. — Ты тоже плохо подходишь, слишком спесивый, но ты не станешь умирать за кого-то. Этим ты оказался лучше. Господи, пускай уже замолчит. И она замолкает, но лишь для того, чтобы встать и скинуть с себя платье, которое ей совсем не идет. Все догадки — правда. Она действительно тощая. И ужасно бледная. Стоит напротив, склонив голову вправо, и протягивает Чуе изуродованные руки. Как призрак, ей-богу. — Обещай, что все так и останется, Чуя. Обещай, что останешься собой. Чуя ничего не обещает, это бессмысленно и нелепо, но берется за протянутые ему руки и тянет Дазай на себя, на заправленную кровать, в запах хуевого виски, выветрившегося парфюма и недавно выкуренных сигарет. Убила и не поморщилась. Врет, что не убийца. Врет, что было некуда идти. Ложь. Все ложь. Вообще все. Чуя подминает Дазай под себя, прижимает ее к матрасу, как будто на самом деле придушить хочет, раздавить выпирающие ребра и превратить внутренности в месиво. Может, действительно хочет, но... он-то точно не убийца. По крайней мере, не сегодня. Дазай — неожиданно отзывчивая. И неожиданно проворная. Ее пальцы и губы — везде на его коже. Чуя даже не замечает, как в итоге оказывается на спине, а Дазай — на его бедрах. — Я же говорила. Не кусаюсь. — А я говорил, что не против укусов. У Дазай все те же ужасные пустые глаза. Чуя старается не смотреть, но они тянут его, как ебаные черные дыры, и засасывают в нефтяной мрак. Отличный довод в пользу того, чтобы никогда не оказываться вместе в одной постели. Впрочем, Чуя уже знает, что довод не сработает. Мори проглатывает отмазки Дазай, но они встают ему поперек горла. На последующие переговоры он отправляет кого-то другого, пока у него все еще есть шанс не начать локальную войну с оскорбленным синдикатом. «Скажи спасибо, что они не потребовали твою голову взамен». «Я бы отдал». Вот так Мори объясняет понижение и последующие задания, на которых Чуе постоянно приходится браться за оружие. Видимо, в назидание, мол, будешь выебываться — будешь по уши в дерьме. Самое неприятное, что стрельбой все заканчивается в основном из-за Дазай. Первый выстрел всегда делает она, а Чуе, чтобы не оказаться на том свете, приходится выкручиваться. Выкручиваться — в смысле убивать. Чем дальше, тем хуже. А Дазай — ничего. Сидит на пассажирском сидении, собрав под себя ноги и не пристегнувшись, и спокойно курит. Эту привычку она подцепила от Чуи и быстро втянулась. Правда, свои сигареты так и не начала покупать, предпочитая тащить их у Чуи. Это, разумеется, началось с секса. После первой ночи в отеле Чуя закурил, а Дазай вдруг внаглую протянула руку и потребовала поделиться сигаретой. Так возникло правило: если Чуя курит, то тут же к нему тянется раскрытая ладонь Дазай с вполне очевидной просьбой. Впрочем, просьба — нечто такое, чему можно сказать «нет». Дазай же сказать «нет» нельзя. Не потому, что она все-таки умеет быть привлекательной, а просто потому, что иначе придется сидеть и внутренне содрогаться от отвращения под ее пустым взглядом. — Ты не можешь вечно злить Мори, — начинает Чуя уже в третий раз за сегодня. — Иначе так мы дойдем до самых ебаных и низкооплачиваемых поручений. — А ты что, до сих пор не обеспечил себя на всю оставшуюся жизнь? — Дазай в притворном удивлении широко раскрывает глаза, становясь еще более жуткой. — Не волнуйся, я подкину тебе денег на старость. Чуя не сомневается, что Дазай уже безумно богата. Ходят слухи, что она периодически занимается «фрилансом» на стороне. Чуя сомневается, что старость наступит. Только не при таком образе жизни. И не при недовольном Мори. Коктейльные платья, фруктовая жвачка, уложенные волосы, убедительная пародия на богему. Правда, в вялых от недосыпа руках — «Американский психопат», содержание которого Чуя знает по Голливудскому фильму. Дазай умеет строить из себя дурочку, когда надо. Когда ей надо. Но в сумочке у нее всегда нож и пара неизвестных Чуе таблеток. Она травит, режет очередное беззащитное горло. Смеется. Не
