alligator blood

      «Американский психопат» в руках Дазай сменяется на «Отверженных». Если бы Чуя знал чуть больше, то он бы уже догадался. Он бы сложил два и два и понял бы,       и сам бы пустил пулю в эту дурную, совершенно запутавшуюся голову       что пора валить.       Дазай еще худее обычного. Закинутые на подлокотник кресла ноги — кости, кости и кости, выпирающие колени, щиколотки в обхвате — как его запястья.       Больная сука ничего не ест. Начинает день с пары страниц заумной мути и вина, которое щедро наливает в чайную кружку и так же щедро крупными каплями проливает на страницы, и фоном включает заебавший телик. Стоит Чуе выключить, как она тут же поднимает покрасневшие от бессонницы глаза с синевой под ними и смотрит на него. Так долго и так гадко, что аж в висках ныть начинает.       — Нахрена тебе телик? Ты все равно не смотришь и не слушаешь, — Чуя возмущается, конечно, возмущается, но в итоге все равно тянется за пультом.       Дазай не отвечает. Окатывает пустотой так, как люди окатывают раздражением, и вновь утыкается в книгу. Чуя не уверен, что она перевернула хоть одну страницу за последние полчаса.       Они застряли в Токио. Несмотря на гаденькую сценку тремя днями ранее, Мори отправил их сюда, в средненький такой отель, и приказал ждать.       Плюсы — они все еще живы и целы.       Минусы — Мори не склонен к поспешным решениям, поэтому плюсы могут быть запросто пересмотрены.       — Ты не думаешь бежать? — спрашивает Чуя, устав слушать шуршащий поток французской речи в европейских новостях по кабельному.       — Не знаю, — медленно отвечает Дазай. — Но тебе советую.       — Да он вроде отошел, — неуверенно бросает Чуя. — До сих пор никаких сигналов, что нам пиздец.       — Мне пиздец, — поправляет она. — А тебя может случайно зацепить.       Она даже не поднимает головы от книги. Все так просто и ерундово, что не стоит пары лишних реплик и визуального контакта. Впрочем, Чуя за это благодарен, потому что уже видел подобные глаза. Вернее, выражение в них.       Однажды он работал с парнем, у которого была очень странная и всегда одинаковая реакция на кровь. Тот валил людей направо и налево, но при виде крови неизменно блевал. То есть блевал постоянно, чуть ли не каждый день, и тем самым заработал проблемы с желудком, но вот однажды неожиданно не сблевал, хотя стоило бы: в уличной перестрелке он случайно зацепил старушку, которой не посчастливилось закрывать свою бакалейную лавку слишком поздно. Она была в какой-то теплой жилетке из светлой шерсти, и кровь пропитала жилетку почти моментально.       Когда все кончилось, парень просто стоял и смотрел на мокрую от крови шерсть с цветочной вышивкой. Ни одного рвотного позыва. И глаза у него в тот момент были точно как у Дазай.       А на следующий день Чуя, матерясь и изводясь от злости, поперся к Мори за новым напарником, потому что предыдущий тихо повесился в ванной, перед этим, на радость копам, даже не избавившись от оружия. Отель, в котором он вздернулся, был всего лишь в пятистах метрах от места перестрелки, и полиция Йокогамы с облегчением повесила стрельбу на покойного. Подарок и только.       Но к чему это все? Ах, да, Дазай.       Все всегда о Дазай.       К обеду она все-таки подает голос.       — Милый, ты когда-нибудь пробовал кокаин?       Вот это ее «милый» — отвратительное речевое извращение. Вдвойне мерзко, что Дазай отлично знает, как его бесит это жеманное слово (зачем же еще она стала бы произносить что-то подобное?).       — Не помню, — откликается Чуя сквозь открытую дверь ванной.       — А что пробовал?       — Не помню.       Чуя держит в руках бритву, которой старательно соскребает жесткую щетину, и изо всех сил старается не думать о том, чтобы вскрыть себе горло. Не специально, конечно же. Просто если Дазай продолжит задавать вопросы через стену, то его рука может нечаянно дрогнуть.       — А ради других что-нибудь делать пробовал? Не за деньги. Просто так, по доброте.       — Не помню.       Боже, какая же она надоедливая.        В номере что-то гремит, и Чуя слышит поступь Дазай по направлению к ванной.       — Пожалуйста, нет, не надо сюда тащиться, — шепчет он на выдохе, но вот Дазай уже маячит за его плечом в зеркале.       — Ты правда ни разу ничего не сделал для других?       Лицо в отражении выглядит мертвым, особенно в холодном электрическом свете.       — Я же сказал, что не помню, — раздраженно отмахивается Чуя, но его взгляд падает на клетчатую рубашку на Дазай. Его рубашку. — Не трогай мои вещи, пожалуйста. Ты и так везде льешь свое ебаное вино.       Он сам, кстати, не лучше. Последняя неделя была относительно трезвой, но это, скорее, упущение, нежели правило.       — Ладно, не буду. Все равно у меня есть одно дельце поинтереснее, чем изводить тебя, — Дазай соглашается неожиданно легко и принимается расстегивать пуговицы. Рубашка соскальзывает с голых плеч на кафельный пол, и Чуе хочется зябко поежиться.       Дазай наконец-то оставляет Чую в покое, выскальзывает прочь из ванной, но ее отражение отпечатывается полупрозрачной тенью на сетчатке и кажется, что вот-вот снова заговорит.       На журнальном столике лежит небольшой буклет. Дешевая типография, плохой шрифт и странное слово «Свобода». Чуя подбирает измятый лист и с удивлением обнаруживает, что это просто меню какого-то маленького ресторанчика в Йокогаме. Немного подумав, он даже вспоминает, что этот ресторанчик, на самом деле, совсем недалеко от квартиры, снятой им пару месяцев назад.       Сво-бо-да.       Должно ли это что-то значить?       Он хочет спросить Дазай, на кой черт она собирает макулатуру, но запоздало замечает, что номер пуст. Все, что осталось, — забитая окурками пепельница, заляпанная вином кружка и в кой-то веки выключенный телик.       Блять. Ну Мори же сказал сидеть здесь.       Телефон Дазай не отвечает. Абонент вне зоны действия сети. Абонент окончательно сдвинулся и сорвался с места.       Путь от Токио до Йокогамы — около часа, без пробок и того быстрее. Чуя решает, что ничего ужасного не случится, если он уедет сейчас и попытается найти Дазай. Напротив, нечто ужасное случится, если он останется здесь.       Как же часто людей подводит интуиция.       «Свобода» — та еще дыра. Дешевое помещение с минимальной платой за аренду, но зато окна и столы абсолютно чистые, вымытые до блеска, а у дверей Чую встречает какой-то ветхий старичок, который выдает ему меню.       Так и подмывает сказать: «Я со своим».       — Позовите, когда будете готовы заказать, — скрипит старичок и возвращается к открытой кухне, где принимается усердно вытирать стаканы.       — Мне виски, если есть, — отвечает Чуя, проходя глубже в помещение. — Но вообще я ищу здесь девушку. Достаточно высокая. Худая. Забинтованные руки.       Старичок поджимает губы и молча указывает на дверь, которая, очевидно, прячет за собой лестницу на второй этаж. На жилой этаж.       — Спасибо.       Чуя благодарно кивает и направляется к двери, за которой и правда находится лестница. В горле неприятно давит, сверху доносятся какие-то голоса, и Чуя не понимает, кому они принадлежат. Остается только одно — подняться. И он поднимается по скрипящим деревянным ступенькам, осторожно продвигаясь наощупь, под единственной лампочкой, не особенно помогающей лучше видеть, и оказывается в коридоре. Коридор светлый и расходится на несколько других запертых дверей. Одна открыта.       Голоса становятся громче. И они — детские.       Чуя ускоряет шаг и входит в просторную комнату, где видит Дазай среди какого-то непрерывного движения.       Она сидит на мягком ковре в летнем белом платье, уютные американские шестидесятые, а движением оказываются дети. Все пятеро — разного возраста, от примерно шестилетнего мальчугана до угловатой девочки-подростка, и все чем-то похожи между собой. Но последнее — плохой критерий, потому что Чуя почти никогда не видит детей, кроме как в общем полотне лиц прохожих.       Сама Дазай — в кой-то веки без своей ужасной помады и с книгой в руках. У нее сейчас необыкновенно чистое, светлое лицо, без единой морщины или недовольной складки у уголков губ.       Дазай поднимает глаза на звук шагов и обменивается с Чуей быстрым взглядом. Быстрым и печальным, но — вот так поворот — живым. Мальчуган тянет ее за руку, встряхивает за плечо и капризно ноет:       — А дальше прочитать?       Дазай хмурится и тихо просит:       — Оставьте меня ненадолго. Мне нужно поговорить с этим человеком.       Этот человек.       Точно.       Это ж она о Чуе.       Дети нехотя поднимаются и вразнобой вываливаются за двери. Их шаги быстро пропадают где-то внизу. Слушать историю — занимательно, но в мире так много интересного, когда тебе еще нет даже пятнадцати, и внимание переключается так быстро, что можно смириться с потерей чтеца.       — Племянники? Братья и сестры? — Чуя медленно проходит еще немного вперед и садится напротив Дазай.       — Нет. Это дети Одасаку.       Дазай выдерживает паузу, как будто забавляясь недоумевающим взглядом Чуи.       — В смысле, он их содержал. У них нет родителей. Погибли. Погибли как раз из-за таких как мы.       Чуе совершенно не нравится, куда она клонит. Он осторожно спрашивает, хоть уже и догадывается:       — А где сам Одасаку?       Влажные глаза. Раненные. Как у оленя, который испускает последний кровавый хрип в свете фар сбившей его машины и тщетно старается пошевелиться.       — Убили три дня назад.       Три дня назад Дазай пообещала Мори, что однажды придет за ним.                    Паззл сходится.       Боже, да она же действительно сошла с ума. Не так, как считал Чуя до этого, — по-декадентски и с претензией на глубокий смысл. По-настоящему. Молчаливо и бесповоротно.       — Что ты собираешься делать? — Чуя спрашивает сухо, чтобы не спровоцировать. — И зачем ты пришла к этим детям? Он ведь наверняка подумал о смерти и оставил им все необходимое.       — Послушай, — шепчет Дазай и, будто горячечном бреду, двигается ближе к Чуе и падает на его плечо горячим лбом (черт возьми, у нее же попросту жар). — Я уже все решила. Я заберу их.       — Прости, что?       — Сегодня ночью я встречусь с человеком, который отдаст мне новые паспорта. Послезавтра мы улетим в Европу. Может, однажды и вернемся, но точно не в ближайшие пару лет.       Чуя не верит собственным ушам. Свихнулась. Окончательно свихнулась.       — Я не пойду к Мори, клянусь, — продолжает Дазай, схватив Чую за ворот рубашки. — Все изменилось. Я больше не собираюсь провести в этом дерьме ни дня. Соври ему что-нибудь. Скажи, что я заболела. Сделай так, чтобы он не искал меня в ближайшие сутки.       Что нужно делать с сумасшедшими: потакать или разуверять?       Чуя молчит. Его сковывает изнутри каким-то первобытным ужасом. Дазай в его руках — всего лишь очередная жертва этого ебнутого мира. Сохранила себя физически, но не сумела сохранить рассудок.       не было никакого рассудка       — Осаму, ты им не мать. Ты не можешь просто забрать их и увезти черт пойми куда.       — Какая разница? — ее колено больно ударяется о его колено. — У них все равно нет матери. Да и я не хочу ею быть. Я даже не люблю их. И детей в принципе. Но Одасаку любил. И что у них будет здесь? Нищета, если я не буду помогать? Уличные банды? Портовая мафия? Самая старшая из них уже знает, чем занимался Одасаку. Ей вполне хватит ума прийти к Мори через два-три года и попросить работу.       Она говорит что-то еще. Говорит, говорит и говорит, захлебываясь поверхностным дыханием. О том, какой Одасаку был хороший. Как он старался идти праведным путем. Как понимал ее одиночество и тоску по добру. Как она его любила. Всегда — как друга, как родственную душу, и никогда — в банальном значении этого слова.       Бесконечный поток фраз тянет из Дазай последние силы. Чуя чувствует это, потому что Дазай постепенно обмякает в его руках, пока не замирает окончательно.       — Помоги мне, — так тихо, что приходится напрягать слух. — Соври только один раз. Я больше ничего не попрошу. Если все получится, то я наконец-то смогу начать нормальную жизнь.       Чуя горько усмехается в пахнущие шампунем волосы. Все, что он видит, — нервное истощение и закономерный срыв. Прямо сейчас Дазай мечется между самоубийством и святостью, но вся правда в том, что ей нужна лишь пара дней покоя, и она снова станет холодной и пустой собой.              — Хорошо, — соглашается он, наблюдая за тем, как в косых лучах света из окна плавают золотые пылинки. — Я все сделаю. Только отдохни.       Чуя не уверен, слышала ли Дазай, но ее голова безвольно клонится вниз. Он поднимает ее на руки, словно она ничего не весит, и укладывает на небольшой диванчик в углу.       Он собирается отойти, но слабые пальцы ловят его кисть.       — Если все получится, и если ты однажды решишь нас навестить в Европе, то… не надо, ладно?       — Ладно.       — Я хочу, чтобы никто и никогда больше не напоминал мне об этом месте.       Дазай вырубается так быстро, что Чуя даже не успевает заверить в том, что ни за что не станет ее искать.       Похоже, дети так и не услышат продолжение истории.       После третьей сигареты до самого фильтра Чуя решается войти из приемной в кабинет Мори. Тот, как всегда, сидит за столом и задумчиво смотрит в окно.       — Разве я не сказал вам сидеть в Токио? — хлестко, как будто плетью наотмашь, но Чуя вдыхает поглубже и решается подойти ближе к столу.       — У нас проблема, — тихо сообщает он и без приглашения садится в кресло. Оно, кстати говоря, ужасно неудобное, потому что Мори ищет преимущества над другими в мыслимых и немыслимых вещах. Такая мелочность — удел человека с синдромом вахтера, но Мори явно в лиге выше, поэтому все вдвойне абсурдно.       — В последнее время вы моя проблема.       Флегматичный взгляд Мори проскальзывает по Чуе, оставляя за собой неприятный холодок на коже.       — Мори, она сошла с ума.       Голос у Чуи глухой, почти траурный, эхом отражается от стен большой и полупустой комнаты.       — И ты ради этого притащился из Токио? Чтобы сказать мне очевидную вещь? Послушай, я же прекрасно знаю, что произошло у вас в последний раз. Я знаю, что это она начала бойню.       Мори издевается, и обычно это максимум колет раздражением под ребро, но сейчас вообще не до злости.       — Нет, все гораздо хуже, — терпеливо продолжает Чуя.       Мори складывает пальцы в замок, ставит на них подбородок и подается немного вперед. Кажется, заинтересовался. Надо же.       — Ода Сакуноске. Помнишь такого?       Мори миролюбиво кивает.       Чуя думает: врет, конечно. У Оды такое скучное, такое заурядное досье, что едва ли Мори даже по фотографии сумел бы вспомнить.       — Этот Ода умер недавно, а у него были дети, которых он приютил. Так вот Дазай свихнулась и решила уехать вместе с этими детьми в Европу.       Мори испытующе смотрит, мол, ну, давай уже, к чему ты мне это все рассказываешь.       — Мори, она тебе не угроза. Она разбита. Буквально развалина. В ее голове в смысле. Ей теперь все равно, кто и чем заправляет. Сегодня ночью ей передадут новый паспорт, а послезавтра ее здесь уже не будет и ты о ней больше не услышишь.       — Так-так, ближе к делу.       — Дай ей уйти. Отпусти ее. У тебя есть куча других людей, готовых делать любую работу. Например, я.       Мори откидывается на спинку кресла и вдруг неожиданно закатывается в приступе смеха. У него дрожит щека, нервно дергает глаз, но ему по-настоящему весело. Он, сука, прямо-таки светится, задорно и многообещающе, как рождественская гирлянда.       Чуя в недоумении тянется за пачкой сигарет в кармане брюк, но вовремя осекается — у Мори в кабинете не курят.       Этот ебучий смех. Ржавое стрекотание цикады. Господи.       — Потрясающе! — восклицает Мори, пытаясь восстановить дыхание. — Детишки Оды, говоришь?       — Пятеро. Пятеро, блять, детишек.       — Хочешь сказать, они все-таки трахались с Одой, и она в итоге решила остепениться в память о нем?       Именно об этом думал сам Чуя где-то на задворках сознания, но слышать это от Мори почему-то особенно гадко. И только поэтому он возражает, из какой-то глубинной личной неприязни:       — Нет. Она его уважала. Говорила, что он никого не убил и поэтому…       Чуя не успевает договорить. Мори вновь взрывается смехом. Приходится ждать с добрых полминуты, пока он наконец-то придет в себя и переведет дух. В голову приходит случайная мысль: уже сейчас терпеть Мори трудно, но выбора нет, слишком уж влиятелен и злопамятен. Когда он постареет и начнет впадать в воспоминания о былой молодости — придется слушать еще дольше. Боже, пусть отойдет от дел в мир иной пораньше.       — У меня нет слов. Если бы ты знал то, что знаю я, то смеялся бы тоже.       Чуя вопросительно вскидывает бровь. С него хватит загадок и игр.       — Сакуноске много лет был одним из моих лучших киллеров, — голос Мори по-прежнему скрежещет смехом. — Он столько людей на тот свет отправил и так изощренно, что вам обоим и не снилось. Но это было давно. Когда вы еще пешком под стол ходили.              Чуя сидит неподвижно, но внутри содрогается, как будто девятибалльным землетрясением по всей Японии ебануло. Дазай. Такая изобретательная и такая на самом деле слепая. Жила в таком мраке, что приняла крошечную лампочку за целый маяк в центре темного-темного океана. Достойно целого фильма.       — Пускай валит на все четыре стороны. Дазай себя уже наказала, — неожиданно великодушно заявляет Мори. — А ты иди и отдохни. На тебе лица нет. Не удивлен, что она умудрилась и тебя доконать своими фантазиями. В следующий раз найду тебе кого-нибудь… поближе к реальности. Ну или кого-нибудь, с кем ты сможешь спать, не боясь порезаться костями. По крайней мере, на первое время.       Чуя чуть ли не стекает вниз по креслу. Так просто. Мори отпускает так просто. Дазай действительно сможет уйти. И ему не придется больше видеть, как она убивает. Как она убивает его руками. И… черт с ней, с колкостью Мори о новой напарнице, пусть хоть тысячу шуток ниже пояса отпустит. Все хорошо.       Он ведь не заметил, как под столом Мори набрал короткое сообщение и разослал всем, кто не чурается никаких преступлений.       Чуя просыпается посреди ночи в своей квартире от воя сирен. Внизу, где-то на его улице, что-то происходит, и ветер услужливо проносит все звуки через открытые окна. Сначала Чуя даже не собирается вставать, голова тяжелая от выпитого на ночь, но сирены такие громкие, что не дают снова заснуть.       Он выдергивает себя из постели и плетется к окну, чтобы закрыть его, но… глаза выжигает отблеском пламени на другом конце улицы и бликами множества мигалок.       — Ебаный же свет, — только что взятая сигарета отлипает от разом пересохших губ и падает на пол.       Горит «Свобода». Вернее, здание, в котором она была. Целиком. Все шесть этажей окружены пожарными. Полицейские оттесняют вышедших на улицу любопытных людей. Но страшнее всего не это. Страшнее всего то, что врачи скорой помощи накрывают вынесенные из огня тела какой-то плотной пленкой и, судя по движениям рук, просто пересчитывают их.       Блять.       Чуя натягивает первые попавшиеся джинсы, первую попавшуюся рубашку и, едва не запутавшись в шнурках кроссовок, выскакивает из квартиры. На улице, несмотря на лето, холодно.       Нет. Не холодно. Случайные очевидцы — все в шортах и футболках, нисколько не дрожат.       Это его колотит. Замораживает изнутри.       И он никогда не молился и никогда не обращался к копам первым, но случайно пойманный за плечо полицейский — чуть ли не бог, который может что-то знать о случившемся.       — Что тут произошло? — он старается перекричать треск пламени и сирены.       Измученный ночным дежурством полицейский окидывает Чую неприязненным взглядом и брезгливо скидывает его руку со своего плеча.       — Похоже на разборки мафии. Пожарные выносят тела, но некоторые люди умерли не от дыма или огня, а от пуль.       — Ебаный кретин, а! — восклицает полицейский постарше, который неожиданно оказывается рядом с первым полицейским, и зло пихает того под бок. — Послушайте, никакой мафии. Обычный пожар. Мой коллега надышался дымом и несет что попало. Идите, занимайтесь своими делами, не мешайте работать.       Чуя, словно во сне, отходит от полицейских и идет дальше, к врачам, их нервным перекличкам между собой и черному полиэтилену на асфальте. Шесть. Шесть пакетов. И пять из них — ростом не больше ста пятидесяти.       Дазай — где-то сто шестьдесят без каблуков.       Но от этого не легче.       Это все он. Он подписал приговор, когда пришел к Мори и выложил ему все.       Чудовищная судорога вышибает из легких воздух и сгибает Чую пополам. Его рвет желчью и остатками ужина, и он все никак не может перестать блевать, даже когда блевать уже нечем.       Отблески пламени гаснут в норовящих закатиться зрачках, и Чуя не теряет сознание лишь потому, что резкая боль в груди вовремя приводит в чувство.       Кабинет Мори — пустой и тихий. Отсутствие охраны и отключенная сигнализация — хуже любой насмешки. Чуя заходит совершенно беспрепятственно, но у самого порога его ловит щелчок взведенного курка. Лампа на столе Мори зажигается, выхватывая из темноты бледное лицо с острыми скулами и почти черными глазами.       — Хороший калибр, — Чуя поражается тому, как ровно и спокойно звучит его голос. — Но ублюдок знал, что ты придешь. И я знал.       — Никого в здании. Он не оставил даже пары охранников.       — Наверное, думал, что мы придем вместе. Против «Порчи» охрана не особенно помогает.       — Зачем ты здесь?       — Я пришел за тобой.       Пистолет с гулким грохотом опускается на массивную столешницу. Дазай медленно встает с любимого стула Мори, и Чуя замечает, что ей это стоит действительно гигантского усилия. Пальцы цепляются за подлокотник. Только так Дазай сохраняет равновесие.       — А я уходила за паспортами. Всего на час. И когда я вернулась, было уже поздно.       Дазай, обычно похожая на призрака, выглядит как никогда реальной. Осязаемой. Из плоти и крови. Из кипящей, блять, от гнева и ненависти крови. И ее тело, ее слабое от недосыпа тело, попросту не выдерживает такого напряжения. Она снова падает на стул, но тут же упрямо встает.       — Знаешь, что он сделал? — цедит Дазай. — Он даже не послал за мной. Он решил, что убить меня — слишком просто. Поэтому он убил мой шанс на исправление. Позже он скажет всем, что я его предала, и они начнут охоту.       — У тебя все еще есть новый паспорт. Уезжай.       Чуе жаль, по-настоящему жаль, но он не решается подойти ближе или — не дай бог — попытаться успокоить и утешить. Феникс всегда горит. И всегда возрождается.       Теперь-то он понял.       Феникс.       Не аллигатор.       Просто птичий взгляд такой же неподвижный.       — Нет, — Дазай поднимает острый подбородок и вымученно улыбается. — Одасаку говорил, что для добра везде есть место. И если мое место в этом ебаном дерьме, то я все равно справлюсь.       — Но…       Но ты все неправильно поняла. Сакуноске тоже был убийцей. Абсолютно безжалостным и искусным убийцей. И он точно так же, как ты, сошел с ума и выдумал себе путь искупления.       Чуе не хватает сил сказать то, что крутится на кончике языка, который он прикусывает до крови.       — Легко быть добрым и сострадательным, когда все хорошо, — Дазай протягивает Чуе одну руку, потому что второй до сих пор держится за подлокотник. — Я собиралась поступить очень просто. Прострелить Мори башку и застрелиться следом. Или, может, сжечь заживо и подпалить весь офис. Не знаю. Много идей было. Но его тут не оказалось, и в конечном итоге я поступлю разумнее. Я останусь, чтобы на его глазах сделать в этом городе что-то действительно важное и стоящее.       Никаких сомнений в том, что Дазай безумна.       Никаких сомнений в том, что ее конец будет ужасным.       Но…       Чуя решает послушать.       Он идет к Дазай, садится на край стола и принимает протянутую ему руку.       И она рассказывает, рассказывает и рассказывает, как сделает этот мир чуточку лучше.       А он рассказывает, кем хотел стать в детстве, кем стал в итоге и как уже завтра наверняка пустится по ее следу, чтобы показать Мори лояльность.       — Ты только не сильно старайся, — задумчиво отвечает Дазай. — А то догадается, что ты спектакль разыгрываешь.       — А ты не сильно старайся быть хорошей. Иначе все догадаются, что на самом деле ты просто бежишь от прошлого.       и что используешь чужие смерти просто как причину что-то изменить для себя, не более того, и сожалеешь гораздо меньше, чем любой нормальный человек должен. тебе не стать лучше.       И они бьют по рукам, закрепляя неписанный договор.       В Йокогаме наступает самая настоящая весна, теплая и яркая, и Чуя наконец-то снимает куртку и меняет ее на черный пиджак.       Дазай же, которую он периодически встречает рядом с небольшим ресторанчиком, зябко носит бежевый плащ почти в любую погоду.       Это что-то вроде нелепой и совершенно ненужной традиции: в понедельник утром ехать к одному и тому же ресторанчику за невкусным кофе, потом угрюмо сидеть в машине и пытаться запихнуть в себя пончик поверх крепкой сигареты, а еще через несколько минут все-таки увидеть, как Дазай повторяет тот же самый маршрут.       Сегодня, как и все последние месяцы, она не одна. С ней Куникида и Ацуши, которые о чем-то оживленно перепираются. Дазай останавливается на крыльце ресторанчика, пропуская спутников вперед, и поворачивается в сторону парковки. Чуя, как уже заведено, опускает тонированное стекло и высовывается наружу, коротко махнув рукой в знак приветствия.       Дазай щурится, вглядываясь вдаль, и после небольшой паузы так же скупо машет в ответ.       Она выглядит гораздо лучше, здоровее, и даже немного поправилась, вот ровно до того, что не подыхает на ходу. Чуя хочет сказать ей, какая она теперь красивая и живая, но знает — ей нисколько не интересно. Она же так занята другими вещами. Ей так хочется быть полезной этому миру.       Ну а он — он тоже чертовски занят. Сначала изо всех сил старался изображать поиски Дазай, напирая на якобы уязвленную гордость как мотив. Теперь вот, чисто для проформы раз в пару месяцев докладывает Мори, что видел Дазай, но не стал ничего предпринимать, потому что она была вместе с агентством.       У Чуи до сих пор нет ни напарника, ни напарницы. Никого, кто мог бы повиснуть на нем мертвым грузом и помешать раз в неделю издалека увидеть Дазай. И слава Богу.       Дазай — ушедшая печальная история, но, приходится признать, все-таки чем-то интересная.       К счастью, Чуя со своей жуткой природной нетерпеливостью никогда не любил длинные истории, максимум — небольшие рассказы. И Дазай никогда не любил. И она его — тем более.       Но в следующий понедельник он все равно помашет ей из окна своей машины. А она все равно помашет в ответ.       И так до того дня, пока один из них не забудет и вдруг не придет к привычному месту. Тогда второй вздохнет с облегчением. И, скорее всего, это будет Чуя.