сторге - агапэ

      Это утро было иным.       Сильвия — не сонно и вымученно — разомкнула веки и смахнула с ресниц ночную пыль. Ей было непривычно: никто не будил ее, ни зовом ласковым, родного дома, ни ворчащими или смешливыми голосами соседок по комнате. Стояла звенящая тишина и мысли в ней рассекали воздух одним своим спорым пролетом. Вытянутый, чуть острый к навершию, ноготь постучал по лакированному полу, поскоблил древесину, нанося невидимые царапины, и резко сник, застыв. Пальцу было холодно. Плечам, с которых сползло одеяло, тоже. Еще: шее, длинным ушам и чуть задранному носу. Сильвия принюхалась, втягивая запах мокрой земли. То самое сырое хмурое утро.       Эльфийка приподнялась, высвобождаясь из тяжелого, закрученного к ногам, кокона, и села да так и осталась сидеть, рассматривая рассеянным взглядом комнату. Маленькая комнатка, отграниченная от чуждого мира буйным плетением вьюнка, напоминала гнездо вороньей стаи. Из него вылезать не хотелось, не хотелось раздвигать колючие ветки и протискиваться через щель во внешний мир. Мир города, что встретил ее так неприветливо и стыло.       Ходить меж существ, снующих туда-сюда, улыбающихся чему-то своему, смеющихся с будничных шуток и тревожащихся за кошельки или рабочие офисы, было неловко и странно. Будто незнакомец, что резко влезает на сцену и прерывает медленным шагом своим театральную пьесу. Неуместно и глупо.       Это утро было таким же, как и всегда.       Она вставала через силу, брела к ванной, вставала под душ. Там она битые полчаса глядела на кафельную плитку, прижимаясь к той плечом, и слушала шипение горячих струй. После: выходила, вылезала скорее, медленно, бессильно, обтиралась и, стирая пелену с зеркала, вглядывалась в собственное отражение. Оно было неизменным день ото дня и на все ее молчаливые просьбы отвечало враждебно и с вызовом.       Сильвия каждый раз пыталась отыскать что-то в чертах лица своего, во взгляде, в росчерке губ, что-то, что могло ответить ей на вопрос «Что дальше?». «Что мне делать?», — то, чего она никогда не озвучивала вслух, но то, что прошло красной нитью через всю ее жизнь. Маленькая, она была податлива и мягка, словно дивная куколка с кнопкой «подать голос» на загривке; она беспрекословно слушалась родителей и старшую сестру, следовала за детьми со двора, соглашалась с одноклассниками, на все замечания она отвечала кротко, порою молчанием, всему, что ее учили, она училась, со всеми порицаниями соглашалась. Она была идеальным ребенком за исключением пары изъянов, которые бросаются в глаза только, если на них взглянуть с тщанием и дотошностью: юная Сильвия была ребенком не от мира сего, глубоко погруженным в грезы и мечты. Она не делала больше, чем того требовали, не шагала в первых рядах никогда, никогда не рвалась за лакомым кусочком. Если ее обездолить и раздеть, она не возмутиться и не выкажет печали. В детском саду Сильвия не любила играть с детьми: она обычно ходила кругами от группы детей к другой, что-то выискивая, а потом садилась в отдалении, на какой-нибудь пенек, и наблюдала за остальными. Она любила играть в одиночестве, часто в карты, сама с собой. В начальных классах она не заговаривала ни с кем первая, не вступала ни в игру, ни в общую беседу — она продолжала тихо сидеть в уголке просторного класса и немо внимать миру. В средних классах многое изменилось. Она сама. Только мир, привыкший к заводной Сильвии не мог свыкнуться с мыслью, что она не игрушечная, что к ней не нужно было обращаться, чтобы она заговорила. Все попытки изловчиться на разговор пресекались чужим недоумением и равнодушием. Каких усилий стоило выдавить из бескровных фарфоровых уст слово, слово живое и горящее. Словно солнечный луч, пойманный в ладони. Теплое трепыхающееся солнце опустили в заржавевший таз с холодной водой. Так его утопили. Ее слово. И стало все, как и было до: «игрушечная Сильвия» подавала голос только тогда, когда кто-то нажимал ручонками на кнопку на затылке, заводя механизм, возвращая дух в мертвое тело. Она хотела быть любимой куклой, потому не ломала кнопок. Она хотела быть свободной, потому ее разбили вдребезги.       Сейчас же что? Те же глаза, хвойно-зеленые с округлым — человечьим — зрачком. Что в них есть? Остался ли в них зашитой раной, старым рубцом ее старый образ? Завелись ли в них зрячесть и мужество? А если наклонить голову вбок, проткнув острым подбородком плечо да приподнять кверху зеленые волосы, откроется ли виду та кнопочка с надписью «подать голос»? Хоть шрамом забугрится ли матовая кожа? И что страшнее: увидеть след прошлого на теле своем или же не застать и царапинки?       Отражение из-под набегающих полосок пара буравило ее суровым, обозленным взглядом. Некогда светлые глаза полыхали жгучей темнотою, обращенной ни на кого бы то ни было — на себя. Взор пугающий, жесткий и требовательный, он будто бы немо корил за беспомощность и бездействие. В нем пестрели те чувства, что сжирали сердце летами назад, и пламень сей голодный был утолен. Но ему будто мало, он все рвется из самых глубин и просит больше поленьев ему подбросить. В костер трескучий и щелкающий, клацающий зубьями. Не оставит и щепки. Было страшно, за себя, от себя: куда выплеснуть тихую ярость сейчас, как не обжечься ей, как удержать в себе, не расплескав за края? Этот взор мог похоронить кого угодно, но он нацелился на свое отражение.       Не видеть, стереть с зеркальной глади туман, отполировать ее до блеска, не оставить и пятнышка, но больше не заглядывать вовнутрь, не отверзать дверей горечи чувств.       Ей нужны были чужие глаза. Чтобы взирать чрез них на саму себя, ощущаться легкой, пуховым перышком, мыслиться ожившей грезой, сошедшей с полотна снов. Такую себя она давно потеряла, позабыла в глубоком детстве. Теперь ключи от заветного рая утеряны, остались на клочке пути, по которому ее несли враждебные руки все дальше и дальше от дома.       Она видела, как наяву: среди влажных каменных стен, в свете синих огней, вещие мойры прядут судьбы существ. Среди пряжи эльфийская нить — длинная, золотисто-зеленая, старая женщина дряхлыми руками распрямляет ее, натягивая до предела, до искрящегося змеей тока, и жадно блюдет, как блеск зари, что засохшая краска со стен, слазит с пряди — от низа и вверх, пока весь сок воспоминаний не будет испит.       Время — ее худший враг. Оно хищной молью изъедает память до дыр, шелкопрядом вьет тенеты на сердце, осьминожьими чернилами наводняет глаза до глухой слепоты. Время. Оно божество неумолимое и немилосердное: не даст зачерпнуть из источника времени, не позволит унести в ладонях хоть горсть воспоминаний — запорошит невежеством и мороком каждое имя и лицо, каждый город и улицу, припрячет все, чего коснется, и позже приникнет к телу, проберется под тонкую кожу, просочится в хрупкие кости, нащупает естество — исток всего существа. В последний миг жизни сотрется и это знание.       Сильвия ощущала, что каждый шаг вперед есть шаг назад. Долгая вереница следов, ведущих на крутую гору, всего лишь скорое скольжение с нее же. Взлет неотличим от падения, а свет от темноты. Куда ни иди, ноги приведут к одному.       Уже сейчас она сдается. Преклоняется пред могуществом времени. Клянется, что не будет роптать, не будет умолять — вскакивать, порываться в бой и опалу, впадать в горделивость, беря на себя чужую любовь или ненависть. Она останется в безмолвии, в бессловестности, и будет смиренно принимать все, что с ней станет.       Только этот взгляд мешает. Будто живой, кишащий волей не ее — Сильвии, — а другой неведомой силы. Он будто слышит каждую мысль, чувствует каждое слово. Злится. На такое убожество глядеть ему невыносимо! Отражение заходится желваками, стискивает челюсти и вылупляет в бешенстве глаза. Убило бы. Разорвало бы в клочья предательницу, если бы могло. Это не злоба, это не обида — ярость, жестокая и свирепая, кровожадная ярость. Она скребется изнутри когтями. Мечется. Оторвать кусок, расцарапать до мяса фарфоровую кожу и тонкие губы, разбить кулаки до иссиня-зеленых гематом — ему, тому, кто заперт внутри, так хочется этого. Раздробить игрушечное тело в осколки. Как же хочется! Заходится слюной и опьяняется запахом крови.       Сильвия заложница — ее взгляд цепко пойман когтистой лапой и защелкнут звеном в цепь с зазеркальем. Она — безвольная, вжалась в пол, как вросла корнями, сжала кулаки до белых костяшек, и пальцем пошевелить не в силах, зубы обнажить или сощуриться. Все лицо — восковая маска. Плавится от взора жгучего.       Если бы существа умирали от лютой ярости, Сильвия бы непременно скончалась в лихорадочной агонии. Сердце ее прекратило бы стук в сию же минуту.       Она помнила: когда бежать некуда, лучше пасть навзничь, притвориться то ли спящей, то ли мертвой, еще лучше — смириться со смертью, предаться ей. Так она поступила и сейчас: стойко снесла черную беду и самолично возложила себя на жертвенный алтарь.       Полегчало. Она почти не лукавит, когда первая мысль вылупляется бурлящим пузырьком. Мысль: «Отпустило».       Однако после взвинченной встречи разве может утро быть прежним? Сильвия неспешно, нехотя, босыми ногами прочувствует прохладу опустелого дома. Будет виться надежда кольцами дыма, оплетать спрятавшиеся в темноту лестничного пролета глаза, но, стоит соскользнуть с последней ступени и неловко ступить на пол, как она, беспутная надежда, улетучится со встречным ветром, заглядывающим через приоткрытое окошко гостиной. Сильвия осмотрится обманчиво наблюдательно, подолгу задерживаясь на каждой детали непривычного дома, но в действительности будет глядеть сквозь и мимо.       Она пройдет на кухню, ее кольцом заключит в себя зеленая гарнитура, поманит запахом трав и специй обвешанные ими белые стены; она не увидит ни следа от родственников: ни грязных тарелок, ни оставленных кружек с недопитым чаем, ни витающего аромата свежеприготовленного завтрака. Только маленькая одинокая кружка, из белой керамики с рукотворным рисунком столичной архитектуры, будет сиротливо и растерянно держаться у деревянной подставки для ножей, зажатая между белощекой плитой и сухобокой раковиной. В кружке той будет налит свежесваренный, но уже давно остывший кофе, настолько остывший, что по его поверхности растечется зернистый узор эфирной пленки. Сильвия застынет. Забудет, что чтобы дышать, нужно поднимать грудную клетку и впускать в легкие влажный воздух. Сильвия застынет, а все внутри нее сожмется и спрячется само в себе, сворачиваясь в комок, подобно змее, кусающей себя за хвост. Сильвия на чугунных ногах отойдет в сторону, упрется впалым, урчащим, животом о подоконник и упадет взглядом в окно. Как в прорубь льдистой реки. Она медленно будет падать все ниже и ниже, ее ресницы станут стальными иголками, розовые губы окрасятся в цвет пасмурного неба, а длинные пальцы согнутся крючковатыми ветками. Вмиг девушка заиндевеет ледяной статуей. И время, главный враг ее, вновь разведет ее пути с путями мира.       Пелена сойдет с глаз так же нежданно и так же мгновенно, как и сгустилась; что-то прольет молочную каплю в чернильное кофе тревог и страхов, и они растворятся, расползутся оборванными нитями. Только они не исчезнут, не будут испиты до дна — но, как горький осадок на донышке станут царапать обожженное сознание.       Длинными остывшими пальцами о теплый шершавый подоконник Сильвия проведет вскользь и вкривь. Захочет убедиться, что кровь не остыла в сиреневых жилах, а стук сердечный разливается, отзываясь на касания. Точно робко, подобно дикому пугливому зверю, она выглянет в окно, завидит накрахмаленный, припудренный сизым пейзаж — безмятежный сад лиловых и белых цветов и ласковый трепет ветерка, — услышит щебетанье птиц и заливистый смех соседских детей и не поверит ничему из этого. Слишком безукоризненна и сладка картина. Не вытолкнута прихотью переменчивой судьбы, но вырвана из строк книжных.       Забурлит вновь внутри — застынет и запылится. Фаланги согнутся, будто собирая в ладони песок; тонкие брови качнутся лодочкой к переносице. Вмиг: как-то промозгло мерзко и слезливо одиноко. Перемены жизни — когда бы они пугали ее, если не всегда? Когда привычный мир рушится, как песочный замок иглами ливня, как не убоятся этого? Обрасти мхом, пустить корни в незнакомую землю, чтобы вскоре снова ее покинуть. И, как эпилог, ощутить, что родины в сердце не чувствуешь.       Однако, сколько не отдавай прощаний, сколько не гости на чужой земле, а ее нужно приветить и уважить. И Пограничье, и Мрачные Леса — территории неизведанные, нехоженые девичьими ногами. Стало, надо соблюсти древний обычай — прийти на поклон к хозяину города.       Но с решением Сильвия не спешит, нарочно медлит, пока руки отодвигают дверцу холодильника, а взгляд теряется среди пестро и полно украшенных полок и ящиков. Вязко, чересчур вязко девушка принимается за завтрак. В тишине густеют мысли, а взгляд пробивает неспешно идущий циферблат. Она просит сжать время, возвести солнце на пьедестал и низвергнуть его, и все в одно мгновенье, дабы отмахнуться от обязанности и скрыться в уютном гнездышке своей комнаты. И богиня удачи, будто внемля младой душе, дает ей продыху.       На столь желанное Сильвией мгновенье. Лучше бы она его не просила. Не бежала от будущего. Тогда бы не пришлось замереть зачарованной новыми играми разума. Это хмурое сырое утро больно. Больно душевной болезнью.       Очередное чудачество: время сломало собственные границы, поскользнувшись о пустоту и запутавшись в своих же ногах; оно упало на шершавый асфальт и лежало с перекрученными по разным полюсам конечностями. Правая рука к левой ноге, левая — к правой. Правая первая загибается от себя, левая задняя — под. Изломанное насекомое, трясущееся в попытках встать. Оно отращивает себе пару ног, пару рук, только голову оставляет одну, и приходит в лапчатое движение. Шлепает босыми по полу. Такое искалеченное оно заговорило с Сильвией, задумчиво пьющей мёртвый горький кофе:       — Прошлое — предвосхищение будущего. Будущее — прогулка по следу прошлого. Настоящее — неотделимо от них обоих. Время закольцовано. Ты в одном мгновении и во всех сразу. Везде и нигде. Чтобы ты ни сделала в будущем, ты делаешь это, чтобы случилось прошлое. Прошлое происходит, чтобы случилось настоящее. Все ведет к одному.       Голос, звучащий точно наяву, низкий и хрипловатый, он раздается отовсюду и из ниоткуда. Где-то таится, перебегает дугой за спиной и влечет внимание к себе. Сильвия щурится от яркого света, что заливает просторную кухню, сквозь пелену она собирает крупицами образ времени. Оно быстролетное, неуловимое, из-за его ловких движений кружится голова и чернеет в глазах. Оно зовет ее. Глаза слепит от ослепительно белого потолка, и Сильвия замирает, пораженная всеобъемлющим сиянием.       Телу тяжело и легко, его время растягивает изнутри своими корявыми конечностями: толкает в спину, шевелит ногами, играет пальцами рук. У времени рук и ног много, у Сильвии — по паре каждой. Сильвия своими ногами обхватывает ножки деревянного стула, ногами времени — пинает босыми ступнями мягкое одеяло и тотчас следует по мощенной камнем площади. Под ногами: холод гладкого дерева, теплая влага одеяла, высокий каблук кожаного кроссовка и могильный твердый камень.       В белой рези видны одномоментно гнездовая комната в сумерках и городская площадь дождливым утром. За ночным пологом не разглядеть и собственной вытянутой ладони; под высоким хмурым солнцем вся площадь, как оголенная девица — пустырь, обложенный брусчаткой, снующие пустоголовыми рыбами люди и пустоты между ними, сочащиеся хлестким ветром и прохладой камней.       Мгновенье: Сильвия откидывается на спинку стула и буравит взглядом побеленный потолок. Открытая шея и плечи зябнут, затылок сдавливается тупой болью, поясница затекает. Застывший взор зеленых глаз ввинчивает сам себя в ветвистую люстру со световыми камнями. Острые ногти вжаты в ошарпанные коленки.       Мгновенье: она оборачивается резко и круто, ведомая внезапным уколом тревоги, осматривается по сторонам и оглядывает пустотелую площадь, выискивает меж бродящих тел кого-то особенного, кто в потоке непрестанно движущимся остановился и держится так же отстраненно, как и она. Небо дымком покрытое, наводненное плакучей синей краской. Чужие голоса. Тяжесть кожаного плаща.       Мгновенье: спящая, она кутается в пуховое одеяло, прячет голову под подушку, чтобы не слышать скрежет дубовых ветвей по карнизу крыши, мучается шумом, но не встает, закрыть окно. Веки плотно сжаты, глаза залиты черным маревом.       Вновь: колющий свет из широких круглобоких окон, зеленая гарнитура, лоснящийся бликами стол. Бесцветные ногти, слившиеся с тканью коленок, и сиротливая чашка кофе с рисунком столичной архитектуры.       В голове: силком стянутый тишинный шум. Мертвенное безмолвие, расцарапанное когтистыми ветвями и оголтелой суматохой города. Сильвия спит, вжимается в стул и цепенеет в толпе. Она бежит, она неподвижна, она ворочается. Она моргает, неотрывно глядит и размыкает веки. Она в будущем, она в прошлом, и она в настоящем. Они, разнопестрые краски, размываются росою и сливаются воедино, скользя каплей по белому листу. Капля скользит вечно, ее бег не остановить ни порогом, ни границей. Капля ящерицей петляет по бесконечному всему и оставляет прозрачные мокрые разводы; она слизывает влагу старых дней и впитывает морось будущих, она разрастается и полнеет, стягивая в себя все, что когда-либо было, есть и будет. Росяная капля — единственное, что существовало и существует.       Сильвии не верится в это: она лишь сильнее зажимает уши и плотнее заворачивается в одеяло, срывается с места и убегает, не зная куда, сжимается до точки и жмурит глаза до зеленых искр.       Ее сознание — мыльный пузырь, шар для ручных грызунов. Ее мысль тот же самый зверек, что в лихорадочном бреду быстро перебирает лапами и вглядывается вдаль, силясь сдвинуться с места. Он не осознает, что бегает по кругу невидимых стен. Сколько бы он ни бежал, сколько бы ступней не сбивал в кровь, все равно не выйдет за пределы. Сильвии нельзя зацепиться за событие, нельзя повесить ни на одно из них якорь надежды и дождаться, что, когда оно случиться, прошлое и будущее пересекутся, после чего они возобновят свой будничный ход. И это страшит невыносимо: непрестанный хаос мыслей, чувств и действий. Мириады поступков и мириады их переплетений. Никогда, никогда не увидеть картины целиком. Ее нет. Есть лишь нескончаемая череда возможностей и реальностей. И в них Сильвия теряется.       Она точно искалеченное время — то же поломанное насекомое с вывернутыми конечностями. Она чувствует каждую, и каждую клеточку в каждой конечности. Она слышит, как бьется сердце и гулом раздающееся эхо в каждой частице тела. Она ощущает жар, что распирает нутро и ощущает, как он выливается за край, плавя стенки хрупкого сосуда. Она чует: разобьется скоро вдребезги.       Ей не важно, с кем говорить, куда идти, она не может сидеть неподвижно, не может сидеть запертой в четырех стенах. Ей тесно: тело распирает энергией, ум — мыслями. Потолок трескается, половицы скрипят. Ей приходится действовать спешно: не глядя, одеваться, перепрыгивать ступени, мчаться за ограду двора и, срываясь на бег, шагать до автобусной остановки.       Наушники не вложить в уши, слух не завлечь мелодией — оглушает резкая тишина; не выправить взгляд, подняв с земли, не зацепиться им, как спице за ушко пряжи, — всюду дикая пляска видений. Только движения стругаются исправно.       Намеренно и вымученно скачут мысли. Отскакивают со звуком пружины. Все странно диковинно и чуждо: дома — «почему такие низкие?», вороны — «почему такие гаркающие?», мать, заталкивающая шкодливого ребенка в машину, — «почему такие счастливые и беззаботные?», дорога до центра города — «почему такая короткая, сложенная пополам?» И ко всему плохо скрываемое обращение: «Зачем это здесь?», «Для чего эти люди ходят по улицам?», «О чем они думают?», «Чем дышат?», «Куда мне идти?», «Что мне делать?», «Зачем по улицам хожу я? Зачем слоняюсь неприкаянным странником? Зачем живу, для чего?» Мысли — не ее — копошатся в голове, будто мухи, почуявшие навозный смрад; они ветвятся и вширь, и в высоту, устилают смольными кронами небо и падающий охристый свет, заполняют в легких воздух и забивают нос. Нечем дышать, жажда жжет горло.       Танцоры морока и сна чередуются и начинают новый танец: сейчас будущее стало настоящим, а настоящее кануло в реку забвения. И уже живым телом своим ощущается размашистый шаг по твердому камню, тяжесть кожаного плаща и дыхание плакучего неба.       Сильвия не оборачивается по сторонам, не косит взгляда — опасается повторить видение. Уверенно, нет, отчаянно, ступает к высокой статуе, застывшей на века в облике молодой женщины. Ее фигура — точно виолончель: округлые бедра, змеиная талия, покатые плечи; протянутые ввысь руки — точно посеребренные струны. Ее взгляд покоен, лик бесстрастен, и в ладонях она держит лунный серп.       Ладони Сильвии крепче сжимают скоро прихваченный цветочный букет. Шаг тяжелеет, будто проваливается в гущу трясинного мха. Волосы треплет похолодевший ветер, ими застилает взор. Но она смотрит, смотрит безотрывно и цепко на каменное лицо: на молчаливые опущенные уголки губ, на прямой взгляд невидящих глаз, на волны волос, огибающих точенные скулы. Ей чудится, что в камне заточен дух покойной правительницы Пограничья, что он пробудился от ее зова и со строгостью внимает ей. Готов слушать и отвечать.       Никто не видит того, что зрит Сильвия: как зорок и точен взор королевы, как стягивают руки ее, держащие лунный лик, всю соль земли, все порывы ветра, весь свет бледного солнца. Она знает, глядит на себя чужим оком, что невидима, тенью среди теней скользит средь толп и подбирается бесшумно к статуе; сокрыта влажной дымкой, припрятана скрывшимся за облака светом.       Ей дозволено быть собой в эту минуту. Не думать о том, что образ ее тревожен и чуден, забыть о сдержанности и лицеприятности. Одно лишь важно: облегчить душу.       Не останавливаясь, не опускаясь мягко, Сильвия опадает на одно колено и возводит взгляд на статую. Шумно дышит, сердцем подрагивает и, смутившись, склоняет голову. Пальцы, не окоченевшие, но щиплюще горячие, оглаживают лепестки белых лилий. Слова вяжутся с трудом, но вырываются немым криком, стоит выдавить одно слово.       Забывши обо всем, заступив за грань гордости и недоверия, Сильвия смыкает веки и шепчет в мреющую черноту: «Я слышу тебя, я вижу твой дух здесь. Мне близок он, родственен. Прими же и ты меня. Позволь мне остаться в твоих землях дружественным гостем. Позволь мне найти в твоих землях оплот и приют. Помоги отпустить черные мысли, освободиться от их трясинной вязи. Я теряюсь в самой себе, я теряю свой разум и свое сердце. Мне нужно видеть, куда я иду, слышать голоса, обращенные ко мне. Не пропадать в забытье, видя миражи заместо истины. Меня страшит это, слабит душу мою. Я боюсь навсегда остаться в неведении. Не решиться на поступок, не набрав достаточно храбрости, не последовать в неизвестность. Я обращаюсь к тебе, как к другу и наставнику, и прошу указать мне путь. Благослови меня на своей земле. Дай мне свободы».       Усмиренный стук сердца — единственное, что она слышит, что видит, что ощущает. Ни разгулявшийся ветер, ни людские голоса и шумы не сдвинут ее с места и не сведут мысли от внутренней пустоты. Ей покойно сейчас, будто укрыли ночным пологом, спрятав от любопытного глаза.       Сильвия не охотно открывает глаза, размыкает кольцо рук и выпускает, бережно, букет лилий и клематисов. Они — россыпь лиловых и молочных лепестков — дар, что сияет алмазной пыльцой среди смоченного ядовитой серостью города. Мир померк пред взором девушки: выцвели дома до невыразительного каштана, побелели лицами люди и потускнели цветастые вывески забегаловок и гостиниц. Остались лишь шепот ветра, она и незримый дух места.       Медленно разгибаясь, она поднимается с брусчатки, оглядывает небо, оправляет полы плаща и озирается по сторонам. Скользит взглядом и спотыкается в один миг, стоит промелькнуть чувству. Дежавю. Чье-то присутствие, чье-то бестелесное внимание и чей-то прозрачный взгляд. Все, как было вчера.       Ее руки горят, зудят от тревог. Блеск ее глаз, горящее сердце и натянутая струной спина выдают ее. Ее решимость, ее готовность ступить навстречу. Вся она: сияющая огнем свеча посреди мрака и бури.       Кто собрал воск и выплавил его? Кто излил его и придал форму? Кто вощил фитиль и кто зажег его, пропитанный моросью? Отчего пламень горит чисто, поднимаясь ввысь?       И она поворачивается к одной из расщелин домов. Попадает в цель ее взгляд, будто не она собою движет, а некая невидимая рука мягко берет ее за подбородок и ведет голову в нужном направлении. Там она видит его — смотрящего. Он ошеломляет: не человек и не фейри — дикий зверь, рыжий лис. Но звери не стоят смирно, будто дожидаясь кого-то. И не глядят в ответ прямо и неотрывно. Не настолько разумны, не настолько умышленны в действиях. Но незваный наблюдатель таков.       Сильвия не сомневается: следует к нему, не сводя пристального взора. Идет быстро, то и дело зацепляясь сумкой за прохожих. Все смотрит и смотрит на лиса, будто ждет, что тот пропадет, стоит проморгаться или подойти чуть ближе. Не пропадает. Сидит на задних лапах и щурит желтые глаза. Усмехается, склабится.       Их разделяет только проездная полоса. Девушка ждет зеленого света. Никаких мыслей, никаких образов — лишь искристое предвкушение. Предвосхищение тайны, что таится за неизвестностью. Она была всегда молчалива. Жгла, обжигала безразличностью. Всякое ее лицо, обращенное к Сильвии, — стылая безликость и пустое отражение. Но только не сегодня, когда она сама затеяла игру.       Ее испытывают: лис лениво тянется, поочередно выгибая каждое плечо, и, плавно развернувшись, скрывается в темноте расщелины. Точно дразнит ее. Вырывает по ресничке крупицы терпения. И запутать хочет, и сыграть на решимости.       Сильвии не важно: обман в игре, или путь, по которому она идет, — укрытая мшистым ковром глубокая яма. Веселятся? Пусть морочат голову. Глумятся? Пусть изводят дух. Голодны? Пускай пожрут тело. Только пусть дадут ей заступить за грань, дадут отведать в ночи скрытого студеного родника.       Сильвия не отпустит лиса так просто. Нужно: побежит за ним, растолкав прохожих и обогнув проезжающие машины, или забредет в городскую нехоженую глушь. Сейчас упустит незнакомца — рискует никогда не застать его вновь.       И она, не выждав последних секунд до зеленого света, срывается с места. Лавируя меж медленно ползущих машин, ловя недовольное бурканье прохожих и стрекот сигналов, она оббегает остановку и врывается в темнеющую расщелину. Лис, завидев девушку, пускается наутек. За угол заворачивает, мчит чрез внутренний двор, после чего шмыгает в другую расщелину. Сильвия бежит за зверем, след в след, не жалеет сил. Из переулка в переулок, из двора во двор. Мимо растянувшихся на лавочках пьяниц и бездельников, мимо хлопочущих по дому зевак, что выглядывают, будто бы прячась, из окон. Туда, где забрезжит охристым огнем звериная шерсть.       «Уж некуда бежать тебе», — думает девушка, петляя по домовым коридорам. «Ни дворов, ни улиц. Одни коридоры. Попадется». Чует: скоро рыжий хвост стянет в кулак.       Пробег, последний поворот и двор-колодец. Прятаться негде, отступать некуда: каштановые стены сводом обворачивают лисье маленькое тельце, а Сильвия загораживает единственный выход. Те же стены облепили, как насекомые оконную сетку, гогочущие и веселящиеся парни. В углах клубится пыльная темнота. И лис, и Сильвия — оба замирают, поглядывая искоса друг на друга. Оба ждут, что другой сделает первый шаг, но никто не двигается. Молча рассматривают противника: Сильвия — решительно и настороженно, лис — с вызовом и ехидством.       Один шаг. Робкая поступь по шершавому асфальту. И вмиг: ушлый зверь, махнув пушистым хвостом, с размаху несется на юношескую шайку. Лис ловко запрыгивает долговязому брюнету на плечо и острым рывком перепрыгивает на стену, убегая вверх. Парни пораженно чертыхаются и отмахиваются, провожая округлившимися глазами лиса, а тот — перемахнул за карниз крыши и был таков.       — Что это, блядь, было? — кто-то из парней ругнулся и стрельнул в лоскут неба колючими глазами. Темные брови густо сдвинулись. — А ты, — он перевел режущий взгляд на девушку, — у нас за зверьем бегаешь? Что, своего «белого кролика» нашла?       Дружки его прыснули, раскусив шутку.       — Ха! — уже другой, тонконосый и манерный. — Мода пошла у девиц: таскаться за демонами! Все — сплошь Алиса!       — Или с, — выделил, — демонами.       Грудь сдавило, дыхание сперло. Тело начало остывать.       Ее проводник? Ее дорога к кроличьей норе? Так и есть. И он ожидает, что она последует за ним. Чтобы довести до конца. Она согласна следовать хоть в бездну.       — Может лучше нам уделишь свое внимание? — долговязый подошел чуть ближе и наклонился, заглядывая в зеленые глаза. Пахнуло едким спиртом. Украдкой взглянув на него, Сильвия тут же отвела взгляд.       Одно слово:       — Нет.       И резкий разбег. Острые локти расталкивают столпившихся парней, а ноги отталкиваются от земли. Кожаный кроссовок впечатан в кирпич, тело застыло в невесомости, черный плащ спадает. Все: охают и недоуменно глядят; Сильвия: молнией летит, пробегая по стене и перепрыгивая окна. Все выше и выше, пока не скроется за карнизом.       Глаза слепит зоркое солнце, ветер раскидывает зеленые волосы. Одним рывком девушка приземляется на покатую крышу, подгибаясь в ногах, но удерживая равновесие.       На крыше ее уже поджидали: тот самый не-белый не-кролик. На высоте при бледном свете он — умело сотканная иллюзия. Неуместный: слишком живой и теплый. Громкий: нестерпимо ехидный и самоуверенный. Он — чистый звук среди фальши.       Сквозь прилипающие к щекам с шеей и застилающие взор пряди:       — Ты…       Лис не дает ей ни вымолвить слова, ни перевести дух: сразу отталкивается задними лапами и убегает.       Остается только бежать следом. И Сильвия бежит, продираясь сквозь жар в легких и боль в икрах.       Крыши волнуются штормовыми волнами, ими захлестывают девушку, расшатывают из стороны в сторону, клоня к обрыву; они схлестываются в рвы и швы и острыми гребнями тянут за ноги. Одно море, одно небо — все земля, по которой она скользит. Не видя дна, не видя поверхности. Только рыжий маяк впереди.       Ходит по небу, летает по воде, — не верит в легкость ног своих, что перепрыгивают пропасть между близко сколоченных крыш. Заворачивает, петляет, подлетает вверх, гонится, — что ветром несет пушинку. Кто уверил ее, что люди разучились летать? Кто обманул ее, заверив, что «железные птицы» заменят собственные незримые крылья? Летать легко, если не оглядываться на пустоту по краям домов, если не вслушиваться в шепотки и пересуды ползущих по земле. Вместо этого: зрить разлитые кучевые облака и дышать до колик в груди стылым воздухом.       Только за один полет над городом она благодарна лисьему духу. Только за один полет полетит в пропасть сведенных в ломанный круг крыш.       Рыжий хвост скрывается размытым огоньком на дне двора-колодца. Сильвия летит вниз, спешно замедляя магией падение. Стискивает челюсть и сжимает кулаки: так не хочется терять из виду лиса, и так боязно разбить копчик или сломать ногу.       Неспешно приземляясь, Сильвия оглядывается: все те же каштановые стены, потрескавшиеся и поросшие мхом, увитые мелкими вьюнками и лозами, и окна — не те, но с древесными рамами, расцарапанными рунными знаками, с мутными стеклами, скрывающими гущу малахитовых лесов и изумрудных камней. Всюду светлячки, золотисто-зеленые, всюду свежий аромат хвои и цветущих трав. Всюду: иное все.       Ступая ногами по знойной траве, девушка круто разворачивается, стоит ей заслышать залихватское:       — Я поражен! Вы видели это? — лает человечьим голосом лис. Оборачивается на притаившихся белую сову и зеленую жабу. — Конечно, не видели! Кого я спрашиваю? Это было потрясающе! Девчушка-то не промах, — он растягивает широкую пасть в улыбке-оскале. — Давно я так не разминался. Тряхнул стариной, так сказать.       — Ты… Кто ты? Почему наблюдал за мной? — Сильвия хрипит и выпрямляется, натягивая спину струной.       Лис опускает голову на белый шейный пушок и сощуривает хитрые глаза, игриво посматривая исподлобья. Виляет хвостом.       — А кто ты, моя дорогая? Почему погналась за мной?       Только девушка ввернуть хотела возглас возмущения, как тут же была прервана:       — Утмар. Отстань от девчонки! — булькнул лягушачий дух. — На кой рожон ты ее сюда притащил?       Изящно развернувшись, Утмар уставился на товарища и заверил его:       — Захотел. Она просила помочь, и вот, я оказал свою помощь.       В пору было бы задать пару вопросов. Один из них: «Какую помощь она просила?» И просила если, то не у лисьего духа же, а у хозяина города. Просила что: воли, прозренья, свободы, — что из этого ей может дать демон?       — А-га, — протянул, квакая, жилистый жаб. — Ты же у нас теперь сама доброта, сама святость! Друг всем сирым и убогим. Лезешь туда, где хвост твой, однажды, помяни меня, оторвут.       — Вот что ты начинаешь? — взбеленился лис. — Прямо заводная юла: заводишься с пол оборота, и не остановишь же! Помогаю, потому что могу. И хочу.       — А нас спросить забыл? — жаб подобрался в два прыжка к девушке и лису, уместившись между ними. — Ты к кому навстречу шел? К ней что ли? — он ткнул перепончатой лапой в Сильвию. — Глупый лис.       — Ну извини, — скривился Утмар. — У меня не было времени думать: услышал, увидел и позвал за собой. А вы уж как-нибудь потерпите ее.       — Балахвост, — выплюнул жаб.       — Бобыня, — закатил глаза лис.       — Утмар. Хил. Прекратите. Немедля, — грудным низким голосом воззвала сова. Названные стушевались, перебросились колкими взглядами, но перепалку окончили. — И обратитесь, что ли. Человеческому дитя не столь привычно разговаривать с животными.       Последовав своему же совету, сова первой приняла человечий облик: юной низкорослой девушки с округлыми и невыразительными чертами лица. Под цвет оперенья совиного: белолунный каскад волос, тонкая бледная кожа, полу прозрачные серебряные глаза. Плавно упав на стул за деревянным столом, стоявшим ровно в середине округлого двора, сова поманила Сильвию к себе       — Присаживайся.       Потерев пальцами влажные ладони и бегло оглянувшись по сторонам, Сильвия послушалась и аккуратно села, не далеко, не близко, — напротив совы. Руки несмело мяли края плаща, а плечи до скрипа распрямились. С любопытством, но и со смятением глаза ее точными и легкими мазками пробегались по всему, чего могли коснуться. Подметили: спустившийся и подплывший к самым макушкам невод светлячков, высокие, намного более высокие, чем казалось сверху, стены глазастых домов и широкий стол с четырьмя резными стульями. Стол вырезали кругом, из медом лоснящегося древа. Время избороздило его и ровными, и рваными полосами, чрез которые, о, она упоенно представляла, течет пролитая желтыми лепестками медовуха, растекаясь вдоль расщелин и забиваясь в мельчайшие лунки. Кора темная, смоченная влагой, дышит и опаляет дыханием легкие и кожу. Терпкий аромат хвои и сладко-кислый нектара.       Дышать здешним воздухом было упоительно. Как сон в жаркий день в сени берез. Как летняя прохлада ночи после хорошей бани.       — Закумарила? — с щекотным смешком ввернул Утмар. — Да, тут хорошо, — в обличии рыжеволосого юноши лис пристроился по левую руку.       Облокотившись поджарой рукой о стол и положа на нее голову, он хитро уставился на Сильвию — незаметно сжимающуюся и отодвигающуюся подальше от него.       — И что теперь? — претенциозный голос, чище и ровнее лягушачьего, пришелся со спины, с правого боку.       За вызывающим вопросом появился и сам говоривший: длинный и тонкий, что впору не жабенышем кликать, а кузнечиком. Приземлившись на стул, он выпрямил длинные ноги, скрытые за хлопчатыми свободными брюками, и откинулся на змеей выгибающуюся спинку стула. Ногами потеснил и сову, и Утмара, и Сильвию, что та поджала ноги под себя.       — Ты скажешь зачем привел ее сюда?       — Да, терпенье, пожалуйста, — бросил Утмар, не сводя игольчатого зрачка с девушки. — Чего бы ты хотела узнать?       — Зачем ты привел меня сюда?       — Пройдено, дорогая. Давай следующий вопрос, — смешливо закатив глаза, лис придвинулся ближе. — Лучше расскажи ты, чего ты хочешь. Почему побежала, стоило только позвать?       Скользящей змеей в тени трав и изящным порханием пальцев по клавишам пианино он медленно вел ее мысль и чувства к тому, чего желал сам. Не отвечая точно, но намекая. Не выпячивая себя, но выделяя ее. Слыша каждое слово пророненное у статуи, он баловался, вытягивая откровенность. Призывая ее обратить в звук. Сильвия была готова, сломя голову, броситься в погоню за неизвестным зверем, и готова была скакать по крышам, рискуя покалечиться, или заблудиться среди незнакомых улиц, даже нарваться на опасность. Но откровенность. Нет, на нее она согласия не давала.       — К чему эта игра? — приосанилась Сильвия.       Она перебросила руки с колен на стол и свела запястья, опираясь на локти, нависла над ними и придвинулась ближе к плуту. Сказала прямо, глаза в глаза:       — Ты все знаешь. Слышал. И я повторять не буду. Что меня интересует? — тихо, почти шепотом лился ее мелодичный голос. — Хочу знать, ты ли вчера наблюдал за мной.       Лис фыркнул и отодвинулся.       — Нет. Сегодня первый раз тебя увидел.       «Значит, не он. Опять не тот. Почудилось может в тот раз?»       — Это все, что тебе интересно? Так мелко! — наигранно всполошился Утмар. — Если ищешь чужого взгляда, то всегда отыщешь его. Был этот некто случайной обузой или станет дотошным приставалой, не важно. Слушай вот что: зная тайные ходы, скроешься от любого дурного глаза, — он заговорщически улыбнулся, склонив лохматую голову. — Знаясь с нами, не пропадешь.       Утмар распалялся как мог, Хил (тот, что липкий жаб) корчил сморщенную рожу — точно браги кружку осушил, Сова сидела покойно, с лицом беспристрастным и настолько непроницаемым, что сравнив ее с каменным изваянием, не прогадаешь, а Сильвия хмурила светлые брови и жгла колючим взглядом Утмара.       — Так что же, ты предлагаешь мне ваше покровительство? Или?..       — Его, — отчеканил Хил. — Не «наше», а его. Это он тебя притащил сюда, я в этом не участвую.       Брюнет сложил руки на груди и зыркнул исподлобья на Утмара.       — Да, ты почти угадала! — не обращая никакого внимания на товарищей, лис зашелся лживой радостью. — Как ты смотришь на то, чтобы познакомиться с Хозяйкой Мрачных Лесов? М-м? Заманчиво?       Столь дерзкого предложения не ожидал никто. И дерзость эту уже не смог стерпеть Хил, воскликнув:       — Сучий потрох! Ты что удумал? К Хозяйке людей таскать, как в гости к себе?       — Захлебнись, Хил, — повернувшись одной головой, выплюнул Утмар. — Ей нужна защита.       — А мне нужны сапоги-скороходы! — он всплеснул руками.       — Хил-р, — рыкнул лис, обнажая клыки. Тот заткнулся и вылупил янтарные глаза. — Угомонись. Хозяйка на то и хозяйка города, чтобы принимать путников и даровать им защиту. То, что она отказалась от этого, не изменит сути. А девчонка-то неплоха, — он улыбнулся ей одним уголком. — Чтит традиции: сама пришла Хозяйке честь отдавать.       Лягух стушевался и призадумался, но глубокая борозда меж бровей не разгладилась — сделалась чернее.       — Вот что, Хил. Поразмысли над этим на досуге: так ли важны чужие запреты и так ли важен «спасительный» покой. Может стоит хоть иногда изменять своим привычкам?       Утмар говорил твердо, с несвойственной строгостью, граничащей с назиданием. Сейчас его профиль, попавший под золотистый луч света, искрился новыми образами, и в них отражались прожитые года, и горечь, и сомнения этих годов.       — Да ты… — попытался отстоять свое Хил. — Да она же человек! Что ей помогать? Знаешь ее хорошо? Ручишься за нее, если бед натворит, навредит другим?       — Я так-то не человек… — несмело вклинилась Сильвия. — Не совсем человек.              Хил резко обернулся и уставился на нее. Все лицо его, вытянутое и высеченное линиями, белело возмущением.       — Да знаю я! Фейри, — фыркнул он. — Еще не лучше.       — Даже так… — девушка отвела взор и заткнулась.       — Фейри эти, даром, что бессмертные, стали неотличимы от людей в их тугоумности и толстокожести. Раньше же…       — Достал, — Утмар выставил руку вперед, сложив пальцы пистолетом, и выстрелил воздушным вихрем.       — Что?..       Не успев увернуться, Хил принял удар лбом, после чего, вскинув большие белые ладони, откинулся назад, упав со стулом оземь.       — Агрх. Дрянная лярва! — сначала показалась одна рука, держащаяся за край стола, а затем и, доныне гладко уложенная, ныне взлохмаченная, черная шевелюра. Взгляд недобро заблестел. — Надо было утопить тебя, когда была возможность!       — Возможность упущена, — беспечный Утмар развел руками и досадливо покачал головой. — Соболезную, друг.       Поднявшись с земли, Хил огляделся да так и замер, стоя с зажатой в руках спинкой стула.       — Где Гилкасса?       — Хм? — вяло отозвался лис, украдкой мазнув по пустому стулу. — Улетела к Хозяйке.       — Что? — веко его дернулось, а ноздри раздулись. — И Гилкасса туда же?..       Потоптавшись на месте и затерев малахитовые глазницы домов до дыр, он тяжело выдохнул, поставил стул ровно и уселся на него, закинув ногу на ногу, откинувшись и закрыв глаза.       — Ладно.       — Так ты смирился? — ухмыльнулся Утмар, наклоняясь ближе к другу.       Разлепив одно веко, жаб буркнул:       — Нет. Да. Да делайте, что хотите! — и вновь закрыл глаз.       Сильвия растерянно посмотрела на Утмара, но тот лишь расслабленно пожал плечами. Молчаливо уверил: «Не волнуйся. Чистая безделица».       Все замолкли, и каждый увяз в раздумьях.       «Скоро я предстану перед Хозяйкой Мрачных Лесов», — одна, лишь одна мысль застлала ум.       Сильвию заволакивала вязкая тревога. Веригами будто стянули горло, полость живота будто наводнили ледяной водой, а органы выполоскали и растерли солью да перцем. Что-то пальцы забегали о деревянный край стола, что-то глаза лихорадочно заметались по кирпичной веренице и дотянулись до огрызка голубого неба.       Порыв был ясен и силен: трусливо бежать от неизвестности, судорожно сдирать с себя наросты ничтожности и страха. И она представила эту картину в сочных красках, оживила, как кино, остановленное на паузу: юная девушка, бледная, с водянисто вращающимися дисками глаз, несется домой, запирается в крохотной комнате, что птичка залетает в витое гнездо, и трясется, уже не от страха, а от отвращения к собственной немощи. Она знала горькую привычку наизусть, и знала, к чему та приведет. Она будет оправдываться, отмахивается от жужжащих в уши мыслей, отворачиваться от скребущихся о грудь чувств, убеждать себя: «В следующий раз точно не дам слабину. В другой раз я удержу тревогу в узде и отвечу согласием. Когда-нибудь я взгляну без сомнения и потерянности во взгляде». И то будет. Когда-нибудь. Где-нибудь. Через года. Колоды годов, что прошелестят в мгновение. И потому не будет этого «когда-нибудь» в этот раз. Оно будет сейчас. Здесь и сейчас. И никаких сожалений.       — Волнуешься? — почесав затылок, закинул Утмар. — Не стоит: Хозяйка радушна, пусть и скупа на эмоции. Она не прогонит гостя, если тот пришел с миром. Уверяю тебя.       — Что мне делать? Есть ли какие-то правила, которые я должна знать? — спешно поинтересовалась Сильвия.       — Ничего особенного. Честно. Просто будь хорошей гостьей.       — Большего и не нужно, — вставил слово Хил, не открывая глаз. — Даже если соврешь или смолчишь, Хозяйка узнает. Так что, даже не пытайся увильнуть или схитрить.       — Поняла. Спасибо.       Шумный вдох. Искренняя благодарность. Тусклый выдох. Ком смятенья в груди.       — Пойдем, — луноокая Гилкасса появилась так же неожиданно, как и пропала. Стоя у Сильвии за плечом, она протянула ей белоснежную руку. — Тебя ждет Хозяйка.       — Иди-иди. Ничего не бойся, — бросил на прощанье Утмар, весело помахав смуглой ладонью.       Расправив согнутые пальцы, Сильвия скованно помахала ему в ответ. Неловко улыбнулась напоследок. Другую руку вложила в протянутую ладонь, и, стоило сомкнуться холодным пальцам на ее коже, они с Гилкассой тут же взлетели вверх. Меж травянистыми омутами окон не было различий: гущь черно-зеленых, зелено-желтых, желто-черных красок, и за ней неизведанное нечто.       — Это порталы? — заговорила Сильвия, схватывая на лету образы мелькающих рунных ставов.       — Да. Они.       — Как вы определяете, какой из них вам нужен? Они все одинаковы.       — Когда чувствуешь правду, глаза не нужны. Они только мешают.       Остановились они у обычного окна. Не отличить от других. И по запаху, мшисто-древесному, и по виду, каштановой рамы с росчерком путеводных рун. Пусть и говорила Гилкасса о внутреннем зрении, о шестом чувстве, что позволит отличать одно от другого, стоит только приноровиться, Сильвия так ничего и не почувствовала. Вернее: чувствовала все, весь шторм цветущих и сырых ароматов, весь цвет — от слабого огонька до алой зари, и именно это ее путало, потому что обрушивалось мощнейшим градом на глаза и уши, на нюх и кожу.       — Проходи.       Заглянув в безоблачное лицо совы, Сильвия кивнула самой себе и ступила за край. Ее окутал всплеск огней. Голову замутило, а поджилки задрожали. Секунды тянулись и долго, и скоро, как и всегда в межвременном пространстве. И все же, довольно быстро пустота сменилась твердым полом под подошвой и мягким сумраком просторной комнаты. Расшитые ступенчатыми узорами гобелены, умощенные амулетами и выбеленными черепами деревянные полки, скрутки трав на столе и витающий в воздухе запах жженого воска — все говорило: старинная изба старой ведьмы.       Только за столом сидела отнюдь не старуха, а моложавая женщина. Ростом маленьким, детским. Станом хрупкая и тонкая, что ветки лощины. Однако: эти тростинчатые руки, этот изящно высеченный череп не сломать — ни легким, ни давящим прикосновением. Во всем теле Хозяйки чувствовались сила и власть. Тихие, покойные, как притаившаяся в темноте пантера, ждущая часа не напасть, но припугнуть в случае нужды.       Не от страха, но от трепета Сильвия застыла в проходе, не в силах подойти ближе.       — Проходи, не заставляй ожидать, — мягко приказала Хозяйка. Сильвия подчинилась, присев за стол. — Я давно не принимала гостей, уже забыла какого это: говорить с человеком.       Под ее проницательным взором Сильвии казалось, что ее лицо не рассматривают, но трогают: проводят по пушистым волосам, очерчивают скулы, приподнимают подбородок. Взгляд женщины был не липок, но тяжел. В нем не было дурного умысла, но был пристальный интерес. С таким глядят в саму бездну, стараясь средь слоев мрака и темноты различить все дальние и дальние просторы, добраться до дна бездны. Такой интерес всегда хочется изловчиться избегнуть. Не потому, что дотошен или нагл. Потому, что через его призму видно всю суть. Спелые и недозрелые чувства, мысли, вертящиеся у языка и мысли, что стыдливо — или с ужасом — прячешь от самого себя. Все, чем ты был, есть и будешь.       — Мне рассказала о тебе Гилкасса, — ее речь была медленной и плавной, баюкающей. — Приятно знать, что в наш век остались люди, что помнят свои корни. Пусть и не чувствуют их.       Медные волосы Хозяйки лоснились огнем в солнечных лучах. Землистый лик прятался в тени.       — Для этого ты и пришла сюда. Знаю твою просьбу: я слышала каждое твое слово. Но, не могу пообещать тебе помощи в возвращении к истокам, — она взяла паузу. — Я давно отошла от дел. Но защиту в моих землях ты получишь: черный люд обойдет стороной, от беды любой убежишь и скроешься от погони. Покуда ты в городе моем.       Сильвия не смела сказать что-либо, боялась спугнуть сгустившийся покой. Молчала и с тщанием внимала Хозяйке. Слушать ее бархатистый мерно текучий голос и кутаться в волнах спокойствия и бесстрастности стало вмиг привычным, до боли родным. Словно вернулась в глубокое детство, когда капля времени растекалась морем, а пространство лилось одной длинной дорогой. Когда незыблема была вера, а любовь питала сердце.       Хозяйка была родом из столь родных Сильвии глубин ее души; она была матерью, укрывающей ребенка, она была землей, что в недрах под холодком поверхности прячет жар. Подле которой: темно и влажно, тепло и вязко, где бьется почти уснувшее сердце. Размеренно и в такт. Упоительно.       — Протяни ладонь.       Потому, стоило Хозяйке попросить протянуть руку, как та, не раздумывая послушалась. Любое слово ее, любая просьба ее — беспрекословно, с безмерным доверием исполнились бы.       Хозяйка плавным движением отодвинула рукав плаща и оголила бледную кожу. Округлым бесцветным ногтем очертила, едва касаясь, рунную вязь. Она заискрилась синим, а после потухла, сникла, как бы впитываясь незримыми чернилами под кожу, и в кровь.       — Мой знак и печать, открывающая все нужные тебе порталы в городе.       Одной рукой она накрыла ладонь Сильвии, другой — большим пальцем прижалась ко лбу. От Хозяйки веяло холодом сырой земли, пахло теплом цветущего орешника.       — Благодарю, — она проникновенно прошептала одно слово и замолчала, знала, что всю ту благодарность, что она испытывает, ей не выразить, и знала так же, что Хозяйка все видит острым глазом своим. Слова излишни.       — Верно, — улыбнулась женщина, будто прочитав ее мысли. — Прими с легким сердцем мой дар, и знай, что он бескорыстен.       И Сильвия послушалась и уверовала, что не каждый подарок должен быть отдарен. Что есть искренний порыв и искреннее чувство. Что подвох — не более пылинки, попавшейся на глаз.       Она уходила из обиталища Хозяйки неспешно, не желая расставаться со сладким сном, что, казалось, рассыпется, стоит подняться на крыши и, спрыгнув с них, ввернуться в поток людей. Она была пьяна незыблемым спокойствием и немым удовольствием. Где-то на глубине души грызли сомнения: что нить, связывающая ее со сказочным местом и Хозяйкой, разорвется среди толп и каменных домов, затеряется в податливой рутине памяти. Она отгоняла их, держалась сухими пальцами за горячее предплечье и мысленно возвращалась к вязкому чувству покоя.       Покой был незыблем, полог родных объятий лежал на плечах. До того мгновенья, когда Сильвия прибилась к крыльцу собственного дома, а взгляд мазнул по горшку с лиловыми клематисами, выцепив неестественное, нежданное и пугающее. Белую подарочную коробку, обвязанную плетенными лентами-косичками. С запиской и адресатом:

«Очаровательной незнакомке

от тайного поклонника».